Идеальное бытие сознания



страница1/2
Дата12.07.2017
Размер0,69 Mb.
  1   2

Идеальное бытие сознания


    1. Идеальное бытие сознания




Правильность даваемого определения... зависит от характера тех воспрятий, которые послужили его исходным пунктом, и от тех точек зрения, с которых его давали. Чем богаче подлежащий определению предмет, т.е. чем больше различных сторон он предоставляет рассмотрению, тем более различными оказываются даваемые ему дефиниции

Гегель Георг Вильгельм Фридрих

Если корень ложного существования состоит в непроницаемости, т. е. во взаимном исключении существ друг другом, то истинная жизнь есть то, чтобы жить в другом, как в себе, или находить в другом положительное и безусловное восполнение своего существа... Истинное соединение предполагает истинную раздельность соединяемых т. е. такую, в силу которой они не исключают, а взаимно полагают друг друга

Соловьев Владимир Сергеевич

Не только творческая мысль, но и творческая страсть, страстная воля и страстное чувство должны расковать затверделое сознание и расплавить представший этому сознанию объективный мир

Бердяев Николай Александрович


Тексты для чтения
Дели М. М. Онтология сознания: историко-философский аспект. — С.312 — 315. — http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000868 — 20.02.11
Категории «бытие» и «сознание» взаимно предполагают друг друга. Сами по себе эти категории являются неопределенными. Мы можем говорить о «чистом бытии», как это имело место в «Науке логики» Гегеля, и о «чистом сознании» в смысле классического рационализма. Однако сознание стало «бытийствовать» еще до гегелевской формулировки основного вопроса философии, а именно вопроса об отношении мышления к бытию. Бытие всегда изъявляет себя через сущее как таковое. Мы понимаем его, когда говорим «есть»; и мы уверенно отличаем «есть» от «было» или «будет». Важно здесь отметить тот, все еще загадочный факт, что как раз в повседневных делах мы уже как-то понимаем бытие, отождествляя его с сущим. Но мы не всегда в состоянии более или менее определенно осознавать то, как мы понимаем бытие и что именно полагается в основу нашего понимания. Слово «быть» известно нам как инфинитив отглагольного слова «есть». Мы говорим: «есть», «был», «будет». Не только с рассуждениями о том или ином сущем мы движемся в определенном понимании «есть», но и в безмолвном отношении к сущему. Не только в любом отношении к сущему, которое окружает нас, мы понимаем, что та или иная вещь «есть», и что она «есть» точно таким, а не иным образом; но и в отношении к самим себе, какими мы есть, и к другим, подобным нам, с которыми мы вместе есть, мы как-то уже понимаем нечто, подобное бытию. До всякого высказывания о том или ином сущем мы уже как-то понимаем бытие, которое артикулируется в таких словах, как «есть», «существует», «присутствует» и так далее. Мы говорим: «Земля есть планета»; «Земля существует так, что она вращается вокруг Солнца». Наше отношение к сущему несет вместе с собой и полностью определяет присущее нам понимание бытия. Такого рода понимание в такой степени определяет нас, что мы мало обращаем на это внимание. В повседневных делах мы совершенно не заботимся о такого рода понимании, поскольку оно для нас есть «само собой разумеющееся». Однако наличие этого [313] понимания уже предполагает сознание. Сознание всегда предполагает то или иное отношение к сущему и к непосредственному окружению. Говорим ли мы об архаическом сознании, которое идет под рубрикой «первобытное мышление», или о той или иной религии, скажем, о буддизме, язычестве, исламе и христианстве, — в любом из этих случаев уже имеет место определенное отношение человека к сущему как таковому. Вот почему Аристотель говорит: «Ведущий вопрос философии есть вопрос о том, что есть сущее». В этом вопросе ставится задача выяснения сущего как такового и в целом. И поскольку этот вопрос после Платона и Аристотеля обретает все более абстрактный характер, постольку содержание этого вопроса не свидетельствует ничего о сущности сознания. В этот вопрос вписывается не только проблема сознания, но и проблема о сущности человеческой свободы, поскольку в этом вопросе о сущем спрашивается и о нас самих, как так или иначе причастных ко всему сущему. Если мы спрашиваем о сущем, то мы тем самым спрашиваем также о растениях и животных, о природных стихиях и небесных явлениях. Ведь все это, как и сам человек, вовлечено в сферу сущего. Спрашивается не о том или ином сущем, будь то Бог или человек, животное или растение, а о том, что есть сущее как таковое. Этот вопрос заранее отвлекается от особенного характера того или иного сущего. Спрашивается о том, что вообще принадлежит сущему как таковому в его самом широком смысле. И чем глубже мы вникаем в этот вопрос, тем более неопределенным и абстрактным он становится. Спрашивать о сущем вообще — значит отходить от любой особенной сферы сущего, а следовательно, и от сознания. Необходимо теперь конкретизировать проблему сознания в ее историко-философском измерении.

Проблема сознания является одной из основных в историко-философском процессе. Эту проблему в общем плане, следуя рассуждениям М. К. Мамардашвили, можно описать с помощью основных фундаментальных абстракций. Многообразие философской мысли касательно этой проблемы можно представить в определенной схематике с помощью идеальных конструктов. Первая абстракция — это идеальный мир Платона, или, как говорит Мамардашвили, абстракция рациональной структуры вещи. Эта абстракция есть введение феномена сознания в философское рассуждение, которое достигает уже метафизического уровня. Метафизика предполагает, что в человеке помимо его телесно-чувственной организации, помимо его способности воспринимать окружающий мир имеется еще метафизическое измерение. Другими словами, помимо способности воспринимать окружающий мир человек стремится [314] воспроизвести мир идеального порядка вещей, т.е. поверх эмпирически окружающих его обстоятельств есть еще нечто сверхчувственное, которое определяет человека в не меньшей степени, чем разного рода эмпирические ситуации. В стремлении к идеальному раскрывается такая способность человека, которая называется трансцендированием. Имеет место трансцендирование к истинной и сверхчувственной реальности, т.е. к миру сущностей, называемых Платоном идеями. Человек тем самым выходит из самого себя, выходит за свои ограниченные пределы, припоминая мир бытия как идей. Это трансцендирование может быть постигнуто актом осознавания наличия в себе идеального мира в форме припоминания. Сознание трансцендирования раскрывается Платоном в его учении об идеях или эйдосах. Это учение предполагает уровень рефлексии, т.е. рефлексивного постижения в себе трансценирования сугубо эмпирических ситуаций. Такого рода трансцендирование означает постижение чего-либо в его максимально осмысленном образе. Любая чувственно воспринимаемая вещь тем самым обретает свой идеальный вид, или сугубо рациональную структуру. Идеальный мир Платона — это есть реализация сознания с присущим ему максимальным пониманием всех вещей и событий. Допускается некоторый идеальный мир, или мир сущностей, в которых реализуется присущее сознанию стремление к максимальному пониманию и истинному знанию. В учении Платона об идеях развертывается онтология сознания на уровне припоминания и предельного понимания всего чувственно воспринимаемого, изменчивого и преходящего.

Вторая абстракция, которая относится к онтологии сознания, вводится и развивается в новоевропейской философии. Эту абстракцию М. Мамардашвили называет абстракцией операционального сознания (речь идет об операциональном способе обращения с разного рода конструктами сознания). Введенная Декартом, она может быть названа абстракцией разрешимости разного рода образования сознания. Когда Бэкон ведет речь об очищении сознания от идолов и когда Декарт строит свое учение о методе в контексте принципа Ego cogitо, то тем самым в сферу познания истины вводится определенный способ обращения с сущностным опытом сознания. Речь идет о следующем: мы можем познавать мир только в той мере, в какой мы контролируемо воспроизводим познавательные формы и концепции разума. Все то, что содержится в составе человеческих суждений о мире, должно получить разрешение на этих контролируемых и операционально воспроизводимых состояниях сознания. Любые теоретические утверждения должны удовлетворять критериям ясности и отчетливости всего того, что [315] постигается в мышлении. Операциональное и рефлексивное сознание оказывается той первой реальностью, на основе которой наука и философия строятся заново. Сознание в смысле идеальной структуры вещи дополняется абстракцией разрешимости любых интеллектуальных построений. Вот почему учение о методе оказывается самым существенным элементом в новоевропейской философии, начиная от Декарта и вплоть до Гегеля.

Третья абстракция онтологии сознания была введена К. Марксом. Это абстракция практики, или предметной человеческой деятельности. С этой деятельностью связаны понятия идеологического сознания, базиса и надстройки, материального и идеального и т.п. Абстракция практики требовала существенной перестройки классической онтологии сознания. Понятие практики указывает на такие условия человеческого бытия, имеющие политико-экономический характер, на экономические, социальные, идеологические и прочие измерения, которые не подлежат рациональной развертке на уровне рефлексивных конструкций самосознания. Для новоевропейской классической философии основной была абстракция рефлексивной конструкции самосознания. Имело место отождествление человеческой деятельности и ее сознательного, идеального плана. Тождество бытия и сознания — это начало и завершение немецкой классической философии. Когда вводится абстракция практики, которая призвана определять новую онтологию сознания, тогда речь идет, прежде всего, о таких отношениях человеческого бытия, которые складываются независимо от сознания. Это есть отношения предметной деятельности, и сама эта деятельность получает различные идеологические выражения. В человеческом бытии всегда есть нечто такое, что человек не может постигать через акты сознания. Это как раз есть одно из основных условий производства человеческого сознания. Речь идет о том, что определенные образования сознания уже вплетены в человеческую предметную деятельность, и как раз эта деятельность индуцирует определенные формы сознания и понимания. Если Маркс говорит, что общественное бытие определяет общественное сознание, то он тем самым подчеркивает, что сознание существует не вне действительности, а в самой действительности тех или иных социально-экономических образований. Другими словами, политико-экономическая реальность контролирует человеческое сознание независимо от того, как эта реальность осознается и воспроизводится в различных теоретических построениях. Это есть онтология сознания в его исторической и социально-экономической действительности.



Астафьев А. К. Онтология сознания и объективный разум. Тугариновские чтения. Материалы научной сессии. Серия «Мыслители», выпуск 1. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2000. — С. 5 —10/ —


http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000863/st000.shtml — 20.02.11
Социальный характер человеческой деятельности раскрывается в процессе общения, которое раскрывается благодаря языку и через него. Опираясь на знаковые компоненты, язык оказывается важнейшим фактором фиксирования и передачи информации о внешнем мире и о человеке. Социальная функция языка выражается в том, что он является, прежде всего, средством связи (коммуникации) между людьми. Именно благодаря языку формируются социальные стереотипы, определяющие стандартные формы поведения людей в обществе. Сознание выступает как процесс усвоения, переработки и накопления информации о взаимоотношениях в обществе, в межличностных связях, в различных коллективах. В отличие от энтропийных тенденций в процессах обмена веществ и энергии в природе, в человеческих взаимоотношениях обмен информацией и селекция (отбор и выбор) ценностей увеличивают вероятность достижения истины в науке и справедливости в обществе, способствуют повышению организованности в социальных структурах.

Сложность сознания выражается в том, что оно предстает как единство субъективного и объективного разума. Ясно, что субъективный разум представляется как то «ментальное пространство», в котором «живут» идеи, социальные стереотипы, образцы поведения, идеалы и мысли каждого человека. Обычно полагают, что объективность — это то, что находится за пределами субъекта, то есть объективно-реально, оказывается внешним, связано с материей как совокупностью атрибутов (форм существования и основ ее бытия).

Принято думать, что субъективное всегда противостоит объективному и поэтому разум изначально субъективен, противоположные же мнения якобы приводят к кризису философского мышления. Однако, в конечном счете, оказывается, что и сам разум столь же объективен, как и материя, ибо выступает в качестве «объективного разума». Более того, объективный разум не только вполне возможен, но и является действительным и в то же время может быть рационально истолкован. Объективный дух предстает здесь в качестве основы социальности, создавая на базе морали, права и нравственности государство, которое Гегель характеризует как «шествие Бога по земле».

Попытку дать материалистическую интерпретацию объективного духа сделал известный российский философ Э. В. Ильенков. Он попытался выяснить материалистические истоки того, что называли «объективно идеальным». Ильенков подчеркивал, что «идеальное» в своем чистом виде проявляется только в исторически сложившихся формах культуры, в социально значимых формах культуры. На наш взгляд, он совершенно справедливо (C. 8) возражал тем «марксистам», которые видели сознание в обобщении как многократном повторении индивидуальной психики. Ильенков трактует идеальное как мир понятий и представлений, как он усматривается в «коллективном» — безличном — «разуме», в частности, в языке, в его словарном запасе, в его грамматических и семантических схемах связывания слов. Но не только в языке, а и во всех формах выражения общественно значимых представлений. Ильенков вслед за Гегелем, но, бесспорно, с иных позиций полагает, что «духовное» («идеальное») вообще противостоит «природному» не как отдельная «душа» «всему остальному», а как некоторая куда более устойчивая и прочная реальность. Эта реальность истолковывается в качестве «инварианта» изменяющихся и преходящих психических состояний, если хотите, индивидуальных «душ», даже не коснувшихся «идеальности», «духа». Ильенков справедливо полагает, что мыслит не мозг, а с помощью мозга индивид, вплетенный в сеть общественных отношений. «Идеальное», замечает он, — это схема реальной предметной деятельности человека, согласующаяся с формой вне головы, вне мозга. Главную проблему философии он видит в том, чтобы разграничивать мир коллективно исповедуемых представлений со всеми устойчивыми и вещественно зафиксированными всеобщими схемами его структуры, его организации и реальный — материальный мир, каким он существует вне и помимо его выражения в этих социально узаконенных формах «опыта», в объективных формах духа [4].

В современной западной философии эта проблема отразилась в представлениях выдающегося философа XX века К. Р. Поппера, предложившего концепцию «третьего мира». Третий мир трактуется им как система объективного разума, надстраивающегося как над миром материальных объектов, так и над отражением, моделирующим его человеческим, личностным разумом. Поппер включает в «третий мир», зафиксированный в средствах информации (книгах, библиотеках, компьютерах), идеи и представления, логические аргументы, феномены созданной человеком культуры [5].

Отметим, что объективный разум выступает в качестве результата духовной деятельности людей, которая стимулирует их материальное производство и фактически определяет проекты трудовой активности и их осуществление. Объективный разум опирается на созданные умственной деятельностью людей формы их поведения, духовные и материальные ценности, существенно отличающиеся от природных феномены культуры.

Как полагал известный этик А. Швейцер, сущность культуры двоякая. Культура есть господство человека над силами природы и господство разума над человеческими убеждениями и помыслами. Он считал, что господство его разума над человеческими убеждениями, над образом мыслей человека важнее, чем господство человека над природой.

Можно думать, что объективный разум связан со спецификой его функционирования в обществе, с тем, насколько признаются людьми его установки, требования и нормы, соответствуют ли они интересам личности и социума. Иными словами, в сфере объективного разума не только происходит обмен информацией, но и формируются идеалы, нормы и ценности, относящиеся и к каждому человеку, и к обществу в целом. В. С. Степин полагает, что идеалы и нормы научного исследования всегда скоррелированы с особенностями культуры соответствующей исторической эпохи и имеют мировоззренческую окраску. И. Т. Фролов полагает, что в современных условиях развития естественных наук решающим оказывается «человеческое измерение» науки, приоритет гуманистических ценностей над чисто исследовательскими. Если можно говорить об объективном разуме, то не существует более удачного примера его действия, чем нормы морали. Они воистину являются объективными, ибо устанавливаются и действуют независимо от личности, функционируют в обществе и влияют на него, с необходимостью и обязательностью осуществляют регуляцию и нравственный контроль человеческой деятельности.



Челпанов Г. И. Классификация душевных явлений// Очерки психологии. М.-Л.: Моск. акц. изд. об-во., — 1926. — С. 58 — 63. —

filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000660/index.shtml — 20.02.11
Наблюдая душевную жизнь свою собственную и других: людей, мы замечаем огромное многообразие душевных явлений, их постоянную смену, текучесть и сложность. Чтобы иметь возможность сделать их предметом научного наблюдения, необходимо распределить все душевные явления на группы или классы более или менее однородных явлений.

…Для того, чтобы решить, что же является основой душевной жизни, мы рассмотрим, чем характеризуется каждый класс душевных переживаний — познание, чувство и воля.

Начнем с познания, и именно с ощущения. Являясь простейшим познавательным актом, возникая под влиянием известного раздражения, ощущение необходимо предполагает определенный коррелат — именно ощущаемое и возникает даже у низших животных. В процессе ощущения на наше сознание что-то действует извне. Я ощущаю голубой цвет неба, я ощущаю холод льда, к которому я прикасаюсь.

Вместо воли мы будем употреблять «влечение» представляющее простейший вид волевого действия. Влечение: характеризуется наличностью активности, стремления воздействовать на внешний мир. Например, я вижу стакан с водой. В этом случае я до известной степени пассивен. Я беру стакан с водой и пью. Это есть действие под влиянием влечения; в нем я активен.

Существенным признаком чувства является наличность удовольствия или страдания. У чувства нет коррелата во внешнем мире. Оно существует только в нас самих, имеет чисто субъективный характер и служит как бы посредствующим звеном между познавательными и волевыми процессами.

Для разрешения нашего вопроса об основном классе душевных явлений и их взаимоотношений, мы станем на психогенетическую точку зрения и рассмотрим душевную жизнь какого-нибудь простейшего организма. Он всегда на воздействие внешнего мира реагирует, т.е. отвечает определенным чувством и движением. Мы знаем, что в самом простейшем организме имеются ощущающие и двигающие нервы, и организм состоит как бы из двух частей — реципирующей и активной. Различные раздражения заставляют организм реагировать на них. Сущность процесса реакции состоит в том, что при действии раздражений на концевые аппараты ощущающих нервов, организм получает то или иное ощущение (момент рецептивный), к которому присоединяется какое-либо чувство — удовольствия или страдания. Смысл появления этих последних элементов заключается в том, чтобы указать организму значение того или иного раздражения для его благополучия. Удовольствие получается в случае благополучия и неудовольствие — в случае неблагополучия. Соединяясь друг о другом, процессы ощущения и чувство приводят организм в определенное движение (момент активный). Чувства, таким образом, являются связывающим звеном между ощущением и волевым движением.

Таким образом, уже на реакции простейшего организма мы видим нераздельность трех моментов: ощущения, чувства и движения. Мы видим, другими словами, что ощущение, чувство и движение представляют первоначально единичный акт в процессе душевного переживания; на этом примере мы можем также видеть, что представления могут вызывать движения, потому что они изначала связаны этими последними.

Процесс реакции, как мы его сейчас видели у элементарных организмов, протекает таким же образом и у высших организмов. Это и убеждает нас в том, что вообще все душевные переживания состоят из трех нераздельных, непосредственно связанных друг о другом элементов.

Этому утверждению, по-видимому, противоречит тот факт, что в душевной жизни взрослого сознания мы замечаем наличность чистых представлений, чистых чувств и т. п. Но могут ли, на самом деле, существовать чистые чувства, чистые представления, чистые волевые акты? Рассматривая даже простые познавательные акты, например когда мы внимательно прислушиваемся к каким-нибудь звукам, то мы замечаем в них присутствие известных чувств и активность (чувство усилия в акте внимания, известное настроение, связанное с ним). Отсюда мы можем сделать вывод, что чистого представления в психической жизни не бывает. Далее, известно, что некоторые мысли имеют всегда действенный характер, вызывают стремление к их осуществлению, как бывает иногда при так называемом «чтении мыслей», столоверчении. Как мы видели, эти явления основываются на том, что представления влекут за собою известные движения, часто помимо сознания лица, совершающего движение. Это обстоятельство указывает на связь между представлениями и движениями.

Что касается чувств, то едва ли возможно возникновение их в нашем сознании в чистом виде. Почти всегда удовольствие или страдание связано с представлением о том или ином предмете. Кроме того, ощущения всегда имеют тот или иной чувственный тон. И, наконец, чувство связывается с волевыми элементами, так как является источником стремления, и, следовательно, волевые движения и чувства тесно соединены друг с другом.

Но может быть волевые движения могут возникать без представления? И этого тоже нельзя допустить. Шопенгауэр считает влечение слепым, отрицая присутствие в нем познавательных элементов. С этим никак согласиться нельзя. Даже самая зачаточная форма влечения характеризуется наличностью в ней познавательного элемента: именно, различения одного впечатления от другого. Движение без представления осуществиться не может. Следовательно, влечение даже в самой зачаточной форме руководится каким-нибудь представлением.

Но что сказать о чистых представлениях, которые мы иногда называем чистыми идеями? Могут ли они существовать в нашем сознании? Если мы даже допустим возможность «чистой идеи», то может ли такая идея приводить в движение нашу волю? Надо думать, что нет. Наши самые идеальные стремления, выражаемые нами в форме отвлеченных понятий, навсегда замерли бы в чисто познавательной форме, не воплощаясь реально в жизнь, если бы они не окрашивались определенными чувствами. Таким образом, на вопрос, существует ли чистое представление, можно ответить только отрицательно, так как каждое представление стремится воплотиться в каком-либо действии. С другой стороны и представление без чувства, связанного с определенным двигательным механизмом, не может прийти в действие.

Итак, мы видим, что всякий душевный акт, самый простой и самый сложный, состоит из трех составных частей — интеллектуальной, эмоциональной и волевой, нераздельно связанных между собою. Лишь вследствие преобладания того или иного элемента в реальном психическом переживании, мы относим последний к области познания, чувства или воли. В действительности все виды душевных переживаний составляют нераздельный психический элемент. В этом смысле попытка выводить все виды душевных переживаний из одного основного класса совершенно утрачивает всякое значение.

Только в одном смысле мы можем ставить вопрос: какой момент душевной жизни является самым главным или имеет первичный характер, — именно, если мы будем иметь в виду, какая сторона душевной жизни имеет активный характер и способствует осуществлению самого психического процесса. Такой стороной мы должны будем признать волю. Признание воли первоначальным элементом психической жизни будет волюнтаризмом. Но этот волюнтаризм нужно отличать от того волюнтаризма, который считает основным элементом душевной жизни влечение, и в котором не имеется на лицо представление и это последнее присоединяется к влечению только впоследствии, в процессе развития.

Итак, по вопросу о классификации душевных явлений — мы должны признать, что хотя общепризнанное деление всех душевных явлений на три класса и нужно признать вполне достигающим цели, однако к этому мы должны прибавить, что в реальном переживании все три элемента нераздельно связаны друг с другом.
Иванов Е.М. Материя и субъективность. — Саратов: СГУ, — 1998. —

filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000705/index.shtml — 20.02.11
Проблема отношения материи и внутреннего феноменального мира человека — так называемая «психофизическая проблема» — это одна из немногих проблем, которую современная наука не только не решила, но, по сути, похоже даже не знает как к ней подступиться.

Как это не удивительно, но приходится признать, что прогресс в исследовании нейрофизиологических механизмов высших психических функций не только не приблизил нас к пониманию природы субъективного и его отношения к материи мозга, но, напротив, скорее сделал перспективы решения психофизической проблемы еще более туманными, неопределенными. Основная масса анатомических, нейрофизиологических, нейропсихологических данных явно указывает на неразрывную связь нашего «внутреннего мира» (сознания) с мозгом. Так известно, что сознание невозможно без нормально функционирующего мозга, а поражение коры и подкорковых структур мозга приводит к специфической парциальной дисфункции сознания. Известно, что никакие ощущения не возникают, пока нервная импульсация от органов чувств не достигнет соответствующих нейронных структур (анализаторов), кроме того, известно, что воздействуя на мозг слабым электрическим током или другими агентами можно получить, минуя органы чувств, практически любые сенсорные эффекты или же воздействовать на эмоциональную сферу, волю, мышление и память.

Однако имеются и другие факты, которые с трудом укладываются в простую формулу «сознание — есть функция мозга». В частности, имеются противоречия между обоснованными нейрофизиологией представлениями о том, как, на каких принципах функционирует мозг и оценками его реальной продуктивности, которые дают психологические исследования. Те сведения о мозге, которые нам дает нейрофизиология и нейроанатомия, по большей части укладываются в схему, согласно которой мозг есть некая разновидность «сетевого нейрокомпьютера», т.е. представляет собой нечто подобное сети взаимосвязанных элементарных вычислительных устройств, параллельно обрабатывающих большие массивы сенсорной информации.

Нервная клетка (нейрон) рассматривается с этой точки зрения как основной рабочий элемент «нейрокомпьютера», а его функция сводится к простой суммации входных сигналов (нервных импульсов, поступающих от других нейронов) с различными «весовыми коэффициентами». Если сумма превышает определенный порог, то нейрон генерирует «потенциал действия» — стандартный импульс, который может быть адресован десяткам тысяч других нейронов. Функция долгосрочной памяти в этой модели обеспечивается устойчивыми изменениями проводимости межнейронных контактов — синапсов (так называемая «коннекторная» теория долгосрочной памяти. (12)). Еще в 40-х годах было показано ( У.С. Маккаллок, У.Питс), что сеть, построенная из элементов, аналогичных по своим функциональным свойствам нейронам, способна, при условии наличия достаточно большого числа нейроподобных элементов, выполнять функцию универсальной вычислительной машины, т.е. в соответствии с тезисом Черча (13), вычислять все, что вычислимо в интуитивном смысле.

Если исключить для человеческого интеллекта возможность решения алгоритмически неразрешимых задач, то полученный Маккаллоком и Питсом результат, по крайней мере формально, допускает возможность реализации человеческого сознания (точнее говоря, тех функций, которые ассоциируются с сознанием) с помощью «сетевого нейрокомпьютера» такого типа, каким представляется мозг человека по результатам нейробиологических исследований.

Если оценивать человеческий мозг с позиций «компьютерной метафоры», т.е. как универсальное вычислительное устройство, то различие между мозгом и обычным компьютером с принципиальной точки зрения может касаться только двух параметров — быстродействия и объема памяти (поскольку в остальном универсальные вычислительные машины эквивалентны — все они способны вычислить любые алгоритмически вычислимые функции, если, конечно, обладают достаточным объемом памяти и достаточным быстродействием). Следовательно, если человек превосходит компьютер в тех или иных отношениях (что пока несомненно), то только за счет более высокой скорости обработки информации и большего объема доступной памяти. ( Как отмечает С.Я. Беркович -»... естественный интеллект сильнее, чем искусственный, просто потому, что он использует гораздо более мощные компьютерные ресурсы» (14 с.104) ). Но именно с точки зрения предполагаемого превосходства в объеме памяти и быстродействии нейрофизиологическая модель мозга, как «сетевого нейрокомпьютера», представляется неудовлетворительной.

Прежде всего, заметим, что нейрон — это по компьютерным меркам чрезвычайно медлительный, ненадежный, обладающий огромной латентностью и рефрактерностью функциональный элемент. (Достаточно сказать, что время переключения на одном нейроне составляет величину порядка одной сотой секунды, максимальная частота импульсации не превышает нескольких сотен герц и т.д.). По всем этим параметрам нейрон не выдерживает никакой конкуренции с транзистором или микросхемой. Кроме того, скорость передачи нервных импульсов внутри мозга примерно в три миллиона раз меньше, чем скорость передачи электромагнитных сигналов между элементами компьютера.

Каким образом агрегат, состоящий из столь несовершенных элементов, может не просто конкурировать с электронным компьютером, но и существенно его превосходить при решении определенного рода задач (распознавание образов, перевод с одного языка на другой и т.п.)? Обычный ответ — за счет использования принципа параллельной обработки информации. Однако, интенсивные исследования в этой области за последние десятилетия показали, что распараллеливание в общем случае дает лишь сравнительно небольшой выигрыш в скорости вычислений (не более, чем на два-три порядка (15,105)). Причем этот факт мало зависит от архитектуры вычислительных систем. Кроме того, далеко не все задачи допускают распараллеливание вычислений. Далее, вычислительную мощность мозга в целом можно приблизительно оценить числом событий, которые могут происходить в нем за одну секунду (здесь имеются в виду лишь информационно значимые события, например генерация потенциала действия нейроном). Общее число таких значимых событий оценивается величиной порядка сотен миллиардов, что вполне сравнимо с числом операций в секунду в большой параллельной компьютерной системе (14). То есть и с этой точки зрения мозг ничем не превосходит компьютер. Остается предположить, что мозг, наряду с известными нам из физиологии электрохимическими процессами, использует для обработки информации и какие-то иные физические принципы, которые и позволяют ему достичь большей по сравнению с компьютером «вычислительной эффективности».

Другая проблема связана с объемом информации, который хранится в нашей долгосрочной памяти. Более 40 лет назад У. Пенфилд обнаружил любопытный феномен: при воздействии электрического тока на отдельные точки средневисочной извилины левого полушария во время нейрохирургических операций у некоторых больных возникает как бы раздвоение сознания. Продолжая осознавать себя на опрерационном столе больной, одновременно, заново переживал определенный промежуток своей прошлой жизни. Причем, в отличие от обычных воспоминаний, возникающие картины прошлого практически не отличались от первичного сенсорного восприятия, т.е. больной как бы переносился в прошлое и заново, со всеми подробностями переживал его. Фиксировались даже такие детали, на которые обычно не обращают внимания. Как отмечал сам Пенфилд, эти «вспышки пережитого» напоминали демонстрацию киноленты, на которой запечатлено все, что человек некогда воспринимал. Причем события в этом «фильме» всегда происходили в той же последовательности, что и в жизни, без всяких остановок или перескоков в другие временные периоды (139 ).

Эти удивительные наблюдения, говорят, по-видимому, о том, что мозг человека запечатлевает в неизменной форме всю зрительную, слуховую и другую сенсорную информацию, которая поступает в него в течение жизни. Если мозг полностью сохраняет впечатления, полученные в течение всей жизни, то он должен обладать колоссальной информационной емкостью. (По оценкам Д. фон Неймана, она должна быть равна приблизительно 28 є1019 бит. В таком случае на один нейрон приходится порядка 30 миллиардов бит). Очевидно, что такую информационную емкость «коннекторный» механизм, основанный на изменении синаптической проводимости, обеспечить не сможет.

Кроме того, «вспышки пережитого», а также некоторые другие феномены (ретроградная амнезия, хронологическая регрессия (16)), указывают на строгую временную упорядоченность зафиксированной в мозге информации, что также весьма трудно согласовать с «коннекторной» гипотезой. По-видимому, наряду с «коннекторным» механизмом, существует другой, гораздо более емкий механизм запоминания, основанный на каких-то иных физических принципах.

До сих пор мы рассматривали психофизическую проблему с чисто «бихейвиористической» точки зрения, т.е. рассматривали мозг как «устройство», управляющее сложным поведением человека, а сознание — как некое функциональное качество этого устройства. С этой точки зрения, решить психофизическую проблему — это значит выяснить каким образом мозг человека способен инициировать то разумное поведение, которое мы реально наблюдаем, как вообще, на каких принципах должно быть основано «устройство», способное осуществлять подобное поведение.

Однако, особую остроту психофизической проблеме придает нечто иное — именно то обстоятельство, что мозг не просто обрабатывает информацию, принимает поведенческие решения и контролирует их выполнение. Он также каким-то образом «производит» ощущения, образы, представления, смыслы, способен испытывать желания, страхи, надежду, любовь. Иными словами, помимо внешней, функциональной стороны, сознание обладает «внутренней» стороной — субъективным миром непосредственно данного, переживаемого. Для описания внутреннего мира субъекта необходимы такие категории, как «чувственное качество», смысл, интенция, «самость» и т.п. — которые, как представляется на первый взгляд, не имеет ничего общего с категориями, с помощью которых мы описываем мозг, как физический объект.

Учет субъективной стороны сознания выводит нас за пределы чисто научного исследования отношения материи и психики. В отличие от вещного, физического мира, который существует «публично» — доступен для всех, сфера субъективного доступна лишь «внутреннему» наблюдению. Если я переживаю в данный момент ощущение зеленого цвета, то никакое объективное исследование не обнаружит в моем мозгу в этот момент что-либо зеленое. Поскольку наука занимается лишь исследованием «объективного», научный подход к решению психофизической проблемы должен быть дополнен философским анализом.




Каталог: company -> personal -> user -> 8199 -> files -> element -> historyget
historyget -> Лекция Проблема творчества в философии Античности, Средневековья и эпохи Возрождения
historyget -> Тема Естествознание как отрасль научного познания
historyget -> История развития понятий о клетке. Клеточная теория
historyget -> Виртуальные коммуникации как социокультурный феномен современности Заморкин Антон Алексеевич
historyget -> Лекция Интуиция: понятие и виды Вопросы: Понятие интуиции в психологии и философии


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал