Метаязыки трансперсонального



Скачать 161,1 Kb.
Дата06.08.2017
Размер161,1 Kb.




­© Равдоникас Ф.В. 2009. МЕТАЯЗЫКИ ТРАНСПЕРСОНАЛЬНОГО.
Пифагорейская гармония 1 может быть интерпретирована как трансперсональная психология, где ‘психология’ – хронологическая теория сознания, а предикат ‘трансперсональная’ восходит к ‘транссубъективности’ Бергсона. В своей эпистемологии последний противополагает рассудочное (субъективное, относительное, фрагментарное, не вполне корректное) познание интуитивному (транссубъективному, абсолютному, целостному, безошибочному) 2, но игнорирует тот факт, что используемый им метаязык 3 создан рассудком, следовательно, исключает какие-либо гарантии того, что получаемые с его помощью описания сохраняют абсолютность, целостность и непогрешимость плодов интуиции. Ниже приводится обсуждение проблемы 4, предпринятое в лекции, прочитанной автором в марте 2000 г. в Университете Южной Калифорнии, Лос-Анджелес.

Ставя свой знаменитый вопрос о возможности априорных синтетических суждений 5, Кант упустил из вида, что возможность любых суждений и вопросов обеспечена столь апостериорным многообразием, как речь. Что до синтетических суждений, то, поскольку наука есть не что иное, как попытка пересказать реальность словами, их возможность приобретает тревожный смысл. В самом деле, реальность не существует (по крайней мере, для эпистемологии), если о ней не может быть речи, что, увы, не исключает возможности корректной речи, не имеющей соответствий в реальности.

Существование реальности не равносильно опыту, если не включает рефлексирующую инстанцию. Включая таковую, актуальный опыт тем самым приобретает статус символа реальности, то есть, как минимум, потенциальной речи, и был внеположен актуальной речи лишь в том случае, если бы не содержал прагматическую 6 компоненту. Ясно однако, что, не содержа таковую, он не являлся бы опытом.

Речь специфизируется структурой прагматики. Так, научная речь обслужена грамматикой, обеспечивающей связность и целостность, логикой, гарантирующей корректность квантования следования, и философией «как раскрытием содержания слов и имён, фиксирующих сущность изначальной интуиции» 7. Иное дело – жестикуляция, прагматика которой дана социально-психологической стихией, то есть лишена структуры как совокупности общеобязательных норм использования.

Смыслы жестикуляции могут быть трактованы научной речью. Обратное мнение сомнительно. Однако из этого не следует, что жестикуляция менее эффективна, чем научная речь. Можно лишь утверждать, что она менее плотна относительно универсума. Научная речь более плотна, хотя нет оснований для уверенности в том, что она плотна везде, как и гарантий того, что её эволюция не умножает феноменов, не имеющих в нём соответствий, но неотличимых (в т.ч. экспериментальным путём, необходимо включающим рефлексирующую инстанцию) от феноменов, имеющих такие соответствия. Иначе говоря, невозможно решить, какая (и какая именно) часть проблем познания возникает за счёт самой по себе речи.

Что до эффективности, то жестикуляция передаёт релевантные смыслы без помощи слов, научная речь – без помощи жестов. В таком рассмотрении они равно эффективны. Отметим мотивационность и дескриптивность, как прагматический и семантический аспекты этой эффективности, и рассмотрим их более подробно.

Отличая «понятие, как неким образом дедуцированное знание», от «аксиомы, как непосредственно достоверного синтетического суждения» 8, Кант пренебрегает структурированностью прагматики любого высказывания. Кроме того, научная речь всегда дана языками, грамматико-словарная гетерологичность которых всё ещё не получила более удовлетворительного объяснения, чем история Вавилонского смешения. Это предопределяет конвенциональность лингвистической семантики, едва ли оправдывающую утверждение о непосредственно достоверных словоупотреблениях.

Дескриптивная эффективность переводов с одного языка на другой обеспечена предсуществованием интуитивного ресурса. Их мотивационная эффективность основана на сохранении логической структуры этой абсолютной (по Бергсону) речи. При этом «никто не может отваживаться судить о предметах с помощью одной только логики и утверждать о них что-либо, не установив о них уже заранее основательных сведений…» 9. Таким образом, достоверность любых суждений опосредована контролем совмещения их мотивационной и дескриптивной эффективности, имплицирующим уверенность в том, что логические связи исчерпывают мотивирующие отношения «основательных сведений» и что 'содержательное' и 'формальное' являются заведомо известными делителями универсума.

Попутно заметим, что семантика языка включает отношение между реальностью и интуитивным ресурсом речи и что результат исключения этого отношения, то есть отношение языка к ресурсу как таковому, сохраняет семантический характер. Вообще говоря, любое отношение символа к символу символа, возникающее в последовательной символизации, является частью семантической структуры, причём прагматическая структура включает полное обращение последней.

Заметим далее, что понятность речи, зависящая от формирования лингвистического навыка, не имеет систематического отношения к её достоверности и что усложнение семантической структуры не может не ослаблять обсуждаемый контроль. В свою очередь, операбельность интуитивного ресурса речи зависит от формирования мыслительного навыка, что придаёт этому контролю скорее эвристический, чем автоматический характер.

Заметим наконец, что универсум подозрительно легко поддаётся весьма различным описаниям и что обилие традиций их истолкования указывает на непреодолимо приблизительный характер постижения любого из описаний. Иными словами, речь о реальности едва ли не более загадочна, чем сама реальность. Дескриптивная эффективность словосочетаний оказывается не столько наличествующим качеством, сколько предметом упований.

Вернёмся к кантовым аксиомам. Трудно поверить, что принадлежность двух точек к прямой может быть установлена посредством обоняния или, скажем, слуха. Трудно допустить, что разрешение диссонанса выявляется осязанием или, скажем, зрением. Тем сомнительнее апелляции к «чистому разуму» как инстанции, внеположной знакам 10 сущего. Напротив, рефлексия порождает синтактику их связей с реальностью, поскольку включена в неё разными видами перцепции. «Непосредственно достоверны» лишь их эффекты, причём реальность символизирующих связей с реальностью не предусматривает их взаимозаменимость. Пользуясь физико-теоретическим термином, можно определить эту первоначальную символизацию как перцептуальную калибровку стимула.

Понятие 'калибровочное преобразование' можно пояснить примером цветового зрения. Нет априорных оснований для утверждений о существовании красного или, скажем, синего цвета. Общеизвестная физическая доктрина констатирует существование однородного континуума электромагнитных частот. Визуальный универсум - сегмент последнего, калиброванный, то есть впервые специфизированный лишь в силу особенностей наших рецепторов.

Представим себе, что рефлексия оснащена только цветовой перцепцией. Данная этим реальность сводится к синтактике как многообразию отношений между цветами. Логика допустимой речи определится формализмами «трёхцветки» со светом в качестве единственной категории и с неразрешимостью проблемы тьмы. Добавление проективного зрения (различения конфигураций) расширяет допустимую речь до объёма, включающего и геометрию, и живопись, и многое другое. Ясно также, что речи, порождаемые цветовой и проективной перцепциями, не предшествуют и не последуют друг другу и что ни та, ни другая не нуждается в категории времени. Нетрудно представить и реальность, данную звуковысотным слухом. При этом выясняется, что допустимая речь не нуждается в категории пространства и что её логика не лишена своеобразия 11. Тем труднее поверить, что традиционная логика предусматривает любые формализмы совокупного универсума. Более правдоподобен компромисс, достигаемый в ходе последовательных символизаций и жертвующий частью фундаментальных отношений. По-видимому этим вызвана и разноречивость результатов поиска категорий сущего, предпринятого разными мыслителями.

Небезусловна сама идентификация 'формального'. Так, логика лингвистической речи ответственна за её истинностные функции, но не контролирует синтактику её связей с реальностью. Как заметил Кэрролл, деревья леса без названий не откликаются на имена, которые мы им дали 12. Похоже, что возможность такого «отклика» возрастает с приближением уровня символизации к перцептуальной калибровке стимула.

Ясно однако, что, будучи удалением от лингвистического уровня, такое приближение элиминирует академический универсум: факты не подлежат научному признанию, если не подвергнуты текстуализирующей процедуре и если результирующий текст не избежал грамматических, логических, или философских нареканий. Тем не менее факты остаются фактами. Иначе говоря, дескриптивная эффективность символов несводима к корректности словосочетаний 13. Для того, чтобы оказывать своё легендарное воздействие, Монна Лиза не нуждается в лингвистическом уровне.

Кант определил разум как способность к категорическим суждениям 14. Представив многообразие форм объективации мировой воли 15, Шопенгауэр получил надлежащее расширение ноэтических 16 функций вида homo sapiens. Указав на человеческую способность символического преобразования опыта, Лангер 17 завершила разрушение предрассудка, в силу которого феномены речи делятся на эстетические и дискурсивные. Различие между метафорой и предикатом зависит от контекста, то есть скорее модально, чем категорично.

Почитание книжной учёности – всего лишь пережиток эпохи массовой неграмотности. Древность таких исполинов несловесного самоизъявления, как архитектура, ваяние, музыка, танец, свидетельствует, что отсутствие письменности отнюдь не равносильно эпистемическому бесплодию.

Трудно утверждать, что мотивационная эффективность феноменов этих форм познания уступает воздействию, скажем, «Критики чистого разума». Тщетность попыток их лингвистической символизации (например, словесных трактовок музыки) указывает не столько на дескриптивную неэффективность, сколько на семасиометрическую 18 самодостаточность. Мир дан и истолкован великолепным множеством символов, мощность 19 которого плохо согласуется с мыслью о незавершённости познания. Можно было думать, что нам просто не хватает решимости заметить его завершение, если бы не обилие мотивирующих знаков плодотворного интереса к сущему, внеположных лингвистическому универсуму, – ноосферная энтропия как грандиозный ресурс познанного, остающийся бесполезным для академической рутины.

Вернёмся к транссубъективности. Постулируя подсознание, психологи связывают его с существованием лингвистических языков интуиции, что порождает напрасные надежды. Дело не в умножении лексических фикций, а в детекции нелексической активности сознания. Как показал фон Нёйман, основной метод, посредством которого нейрон передаёт информацию, является хронометрическим 20. С этим согласуется представление о хронометрической различимости 21, получаемое в анализе гармонической доктрины Пифагора и ведущее к прогнозированию энергийных эффектов хронометрических фактур 22 на основе их комбинаторных историй 23, то есть к исчисляющему языку, преодолевающему статус, которым интуитивное наделено в традиционной психологии.

Что до нелексической активности сознания, то она сводима к эффектам любых нейронных состояний, ассоциированных со взаимно нелинейными структурами времени, то есть причастных к идентификации хронометрических фактур 24.

Рассмотрим условия субституции феноменов перцептуальной хронометрии, к каковым принадлежит и лингвистическая речь - суперпозиция микрохронных (интонации, шумы, форманты) и макрохронных (фразирующих) ритмов. Бесспорность успеха Вавилонского смешения основана на том, что преобразования, переводящие друг в друга хронометрические фактуры английской, арабской, индийской, или, скажем, русской речи, не инволютивны, не являются группой 25. Тем проблематичнее преобразования, переводящие друг в друга лингвистическую речь и такой вид перцептуальной хронометрии, как музыка. Между тем драма, скажем, шестой симфонии Чайковского дана меломану независимо от его лингвистических навыков, в основе чего лежит инволютивность преобразований, переводящих друг в друга хронометрические фактуры любых жанров и форм европейской, азиатской, африканской, или американской музыки.

Все эти отношения отображают фундаментальную симметрию, которую можно определить как закон сохранения смысловой энергии, или мотивационную инвариантность хронометрической фактуры относительно масштаба времени. Лексемы и мелодии распознаются как те же самые независимо от того, низким или высоким голосом они изложены, и от того, быстрым или медленным был темп изложения.

Внимательный читатель может добавить, что это утверждение справедливо внутри порогов аудиальной перцепции. Однако идея гармонии сфер свидетельствует, что, пренебрегая этим ограничением и ассоциируя расход времени не с конфигурационной, а с энергийной данностью Вселенной, пифагорейцы смогли представить её хронометрической фактурой музыки. Обсуждаемая инвариантность наводит и на мысль о том, что это представление внеположно оппозиции материи и духа – надлежащему и неизбежному эффекту картезианской (геометрической) трактовки «вещей бестелесных».

Иными словами, вопрос о физическом статусе смысловой энергии имеет скорее идеологическую, чем эпистемологическую подоплёку. «С психолого-эпистемологической точки зрения любопытно отметить, - полагает Вигнер, - что, хотя сознание – единственное явление, о котором мы знаем из непосредственного опыта, многие отрицают его реальность. Люди обычно пытаются уклоняться от ответа на вопрос: если всё, что существует, - всего лишь сложные химические процессы, протекающие в нашем мозгу, то почему нас так интересуют эти процессы? Невольно создаётся впечатление, что слово «реальность» не для всех из нас имеет одно и то же значение» 26.

К феноменам перцептуальной хронометрии принадлежат и оптические фактуры, то есть итерации длительностей порядка 10-14 сек. Тем не менее, проблема существования неконвенционального языка цветов представляется весьма тёмной и запутанной. Ясно одно: идея цветомузыки не является её решением. Нет визуальных оснований полагать, что транспозиции цветовой гаммы сохраняют цветовые отношения. В частности, цвета не обнаруживают отношений повторения, играющих столь важную роль в музыкальном формообразовании. Иначе говоря, смысловая энергия цветовых гамм является эффектом хронометрических фактур, но не инвариантна относительно масштаба времени. Мотивационная эффективность как сохранение такой энергии предполагает абсолютные значения последнего, что исключает инволютивность взаимных переходов цветовых гамм. Тем проблематичнее преобразования, переводящие друг в друга цветовые и музыкальные гаммы.

Как отмечали многие музыковеды, в композициях поборников этого вида музыки «цвета являются неинтегрируемым украшением, поскольку ещё никто не доказал, что ассоциация цветов со шкалой есть нечто иное, чем субъективное и произвольное» 27. Кроме того, идея цветомузыки как «субъективного ощущения специфичных цветов в связи с нехроматическими стимулами, такими как звуки, запахи» 28, наделена совершенно особым аспектом. «Хромэстезия или синестезия – «пересечение» восприятий, аналогичное короткому замыканию в радио, […] достаточно частое явление. Некоторые музыканты, и не только они, сообщают, что, слушая тоны и музыкальные пассажи, видят определённые цвета; поэты иногда претендуют слышать звуки, или музыкальные тоны, когда видят слова, образы и краски. Синестезия может вызываться лекарствами; при некоторых психиатрических расстройствах пациент не способен сказать видит он, или слышит» 29. Любопытно, что поэты и музыканты не знали за собой ничего такого до 1873 г. – времени публикации Ф.Нуссбаумера 30 о феномене, вошедшем в артистическую моду под французским названием «audition coloree».

Воздержимся от обсуждения смыслов, порождаемых обонянием и вкусом, но не из-за их непричастности к перцептуальной хронометрии, а в силу смутности нынешних представлений о химической подоплёке последней 31. Это, впрочем, не мешает допустить, что дискретность вкусовых и обонятельных ощущений ставит мотивационную инвариантность хеморецепторных фактур в один ряд с аналогичной особенностью цветового восприятия, что может объясняться принадлежностью всех этих видов перцепции к филогенетически 32 раннему (долингвистическому) сознанию. В таком рассмотрении мотивационная инвариантность аудиальной хронометрии представляется адаптивно ценным свойством, сделавшим слух доминирующим орудием эволюции лингвистического универсума.

Эта классификация смысловых энергий далека от полноты, но помогает заметить упрощённость бергсонова разграничения рассудка и интуиции, пренебрегающего биогенетической неоднородностью сознания. Между тем эволюция лингвистического универсума способна делать рассудочное интуитивным (например, интуиция синтаксической корректности). Не подлежит сомнению и существование ноэтических материалов, внеположных этой эволюции, но не избегающих причастности к её издержкам. Примером служит математика, трудность которой является не столько свойством её умозрений 33, сколько эффектом их лингвистической символизации.

Остаётся напомнить, что Cв. Августин считается великим пионером 34 изучения психологического времени, ведущего к представлению о рефлексирующей инстанции как инструменте, преобразующем структурированное время в смыслы. «В тебе, душа моя, - заявляет он (Исповедь. XI, 27), - измеряю я времена; и когда я измеряю их, то измеряю не самые предметы, которые проходят и прошли уже безвозвратно, а те впечатления, которые они произвели на тебя; и их то я измеряю, как присущие мне образы, измеряя времена. Если же это не так, если и это не верно, то или времена имеют самобытное существование, или я не времена измеряю».



Августин критикует аристотелево соотнесение времени с движением (там же. ХI, 23-24) и апеллирует к стихам и звучанию голоса (там же. ХI, 26) как аудиальным, то есть наименее опосредованным источникам представлений о метрической структуре времени. Возможно, впрочем, что он располагал не дошедшим до нас пифагорейским сочинением. Во всяком случае, ясно, что без эквиполлентных идей Пифагор не мог освободить свою гармонию от геометрических ассоциаций.

1 См.: Равдоникас Ф.В. Музыка времени. CD-ROM. СПб., 2009, файлы 01-05.

2 Цит. по: Лосский Н. Интуитивная философия Бергсона. 2-е изд. СПб., 1914, гл. II.

3 Язык, на котором говорят о выражениях данной теории (но не о предметах, обозначаемых этими выражениями), называется метаязыком этой теории. (Френкель А.А., Бар-Хиллел И. Основания теории множеств. М., 1966, с. 38)

4 Цит. (не всегда буквально) по: Равдоникас Ф.В. Музыкальный синтаксис. 2-е изд. СПб., 2007, с. 83-87.

5 Кант И. Критика чистого разума. СПб., 1907, с. 33.

6 Используются термины моррисовой семиотики: 'семантика' (отношения между фактами и их символами), 'синтактика' (отношения между символами), 'прагматика' (отношения между символами и использующим их лицом).

7 Лосев А.Ф. Происхождение античного символизма // Очерки античного символизма и мифологии. М., 1993, с. 90.

8 Кант И. Указ. соч., с. 131.

9 Там же, с. 65.

10 Гельмгольц, создатель философской теории символов, представляет дело так: «Поскольку [ощущение] извещает нас о специфике внешнего воздействия, которым оно возбуждено, его можно было бы считать знаком последнего, а не отображением» (цит. по: Вейль Г. О символизме математики и математической физики // Математическое мышление, М., 1989, с. 57).

11 Ср.: Равдоникас Ф.В. Музыкальный синтаксис, ч. III, гл.6.

12 Кэрролл Л. Приключения Алисы в стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. М., 1979.

13 Здесь-то и вступает в силу оппозиция modales de re и modales de dicto, замеченная средневековыми логиками (лат. модальности реальности и модальности речи; термин используется в его общенаучном значении, имплицирующем противоположение множественных (модальных) и бинарных (категорических) различий).

14 Кант И. Указ. соч., с. 62.

15 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. СПб., 1911.

16 От греч. νους - ум (ср. дианойя, ноосфера); ноэтический - умопостигаемый, ноэрический - умопостигающий.

17 Langer S. Philosophy in a new key. 3-rd. Ed., Cambridge, Mass., 1957.

18 Неологизм (от греч. σημασια - "смысл") для дескриптивной функции символов.

19 Мощность - оценка экстенсивности несчётных множеств. К примеру, прямая и плоскость - бесконечные множества точек, однако последнее мощнее первого.

20 Цит. по: Уитроу Дж. Естественная философия времени. М., 1964, с. 133.

21 См.: Равдоникас Ф.В. Метрические аспекты времени // Тексты перцептуальной хронометрии. СПб., 1998, § 6; статья полностью цитируется в файле Е фолдера Модули CD-ROM, прилагаемого к работе: Равдоникас Ф.В. Музыкальный синтаксис.

22 Т.е. семантически целостных суперпозиций (наложений) ритмов.

23 См.: Равдоникас Ф.В. Музыкальный синтаксис, ч. III, гл. 9, 10.

24 См.: Равдоникас Ф.В. Музыка времени, файл 01.

25 Математики называют симметрию инволютивным преобразованием (движением), т.е. таким, которое равно своему обратному, но не является тождеством. О группах см.: Равдоникас Ф.В. Там же, файл 12.

26 Вигнер Е. Вероятность существования самовоспроизводящейся системы // Этюды о симметрии. М., 1971, с. 162.

27 Encyclopaedia Britannica. 15-th Ed., Vol. III, p. 24. (перев. Ф.Р.)

28 Ibid.

29 Ibid. Vol. 9, p. 243.

30 Цит. по: Scheminsky F. Die Welt der Schalles. Salzburg, 1943, S. 568-569.

31 Аналогичные обстоятельства вынуждают отказаться от рассмотрения хронометрического аспекта осязания и проективного зрения.

32 Термин основного биогенетического закона, согласно которому онтогенез (развитие особи данного вида) повторяет все этапы филогенеза (эволюционной истории этого вида).

33 Ср.: Равдоникас Ф.В. Некартезианская хронология // Вестник Балтийской Педагогической Академии. Вып. 91. СПб., 2009, с. 61.

34 Уитроу Дж. Указ. соч., с. 67.


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница