Николай Дмитриевич Толстой-Милославский Жертвы Ялты Николай Толстой



страница14/29
Дата17.10.2016
Размер7,08 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   29

11. Интерлюдия: Тайна, оставшаяся нераскрытой


26 мая, за два дня до того, как казачьих офицеров обманом заманили в Шпитталь, некий чиновник британского МИДа в официальном документе подтвердил, что англичане намерены передать советским властям «всех советских граждан». Формулировки документа точны и однозначны:

Те, кто по английскому закону являются советскими гражданами, подлежат репатриации… всякое лицо, не являющееся (повторяю: не являющееся) по английскому закону советским гражданином, не подлежит (повторяю: не подлежит) репатриации в Советский Союз, если только данное лицо не выражает желания вернуться *569.

Далее дается определение понятия «советский гражданин»:

лицо, родившееся или проживавшее в пределах границ СССР до 1 сентября 1939 года и не принявшее другого гражданства или не получившее нансеновский паспорт, выдаваемый лицам, не имеющим гражданства… *570.

Согласно этому определению, миллионы русских, уехавших из России во время революции и гражданской войны и никогда не живших при советской власти, не являлись советскими гражданами и обозначались термином «старые эмигранты» — в отличие от «новых эмигрантов», то есть бывших советских граждан, бежавших из СССР. Все без исключения «старые эмигранты» либо не имели гражданства, либо были подданными государства, в котором жили, и хотя по рождению они были русскими, никто не утверждал, что они являются советскими гражданами. Генерал Васильев на одном из заседаний советской комиссии по репатриации сказал, что советскими гражданами являются «все те, кто до плена или вывоза в Германию был гражданином какой-либо советской республики», и заявил, что только такие лица подлежат репатриации *571. Ни один старый эмигрант не имел права самовольно присвоить себе советское гражданство. Как объяснял один советский чиновник,

политика советского государства в этом вопросе предельно ясна. Формально всякий русский может претендовать на советское гражданство, но получить его не так-то просто. Его надо заслужить *572.

Английское правительство с самого начала репатриации разъясняло различие между советскими и несоветскими подданными. Через несколько дней после того, как с нормандского побережья стали прибывать в Англию первые русские пленные, МИД пояснил, что «меры по репатриации не применяются к лицам советской (русской — Н. Т.) национальности, не являющимся советскими гражданами». Речь шла о лицах, «имеющих не советские или нансеновские паспорта» *573. Это определение, принятое по совету Патрика Дина, МИД переслал в Госдепартамент США *574. Кристофер Уорнер в связи с этим заметил: «Мы не должны включать в нашу статистику русских эмигрантов, поскольку у них имеются нансеновские паспорта» *575. Следовательно, позиция МИДа была определена вполне четко:

Поскольку… советское правительство просило о репатриации исключительно советских граждан, мы не можем проходить мимо случаев, когда нам становится известно, что репатриации собираются подвергнуть несоветского гражданина *576.

Так, в соответствии с этой политикой, русских эмигрантов в Риме заверили, что они не подлежат репатриации *577. В марте 1945 года генерал Ратов попытался контрабандой протащить на судно, идущее в Одессу, одного белоэмигранта. Английские власти вовремя вмешались в дело, и выяснилось, что этот человек во время гражданской воины воевал в армии барона Врангеля, затем эмигрировал и 22 года прожил во Франции, не имея гражданства. Генерал Ратов немедленно отказался от каких-либо притязаний на эмигранта, сославшись на недоразумение, а Патрик Дин потребовал «заявить решительный протест советскому правительству», при этом, впрочем, добавив: «как только это окажется удобным». Правда, сотрудник министерства А.И. Ламберт был вынужден санкционировать выдачу советским представителям одного бывшего белогвардейца, эмигрировавшего в 1920 году («иначе Советы житья бы нам не дали»), но о том, чтобы официально придерживаться такой линии, не было и речи *578.

И все же Николай Краснов и другие казаки, находившиеся в Австрии, подверглись насильственной репатриации, что поразило даже советских представителей. В Юденбурге советский генерал Долматов с удивлением спросил, почему осуществляется выдача старых эмигрантов *579, которых, насколько ему известно, советские власти не требовали. В связи с этим один старый эмигрант рассказывает, как офицер НКВД, узнав, что стоящий перед ним казак до войны жил на Балканах, воскликнул: «Так вы эмигрант? Вы не подлежите эмиграции. Тов. Сталин не претендовал на старых эмигрантов. Почему вы здесь?» *580 А у подполковника СМЕРШа такое вероломство англичан, коварно обманувших своих друзей, вызвало приступ бурного веселья *581.

Казалось бы, столь явное отступление от принятой линии объясняется двумя причинами: либо тут имело место трагическое недоразумение, либо эта уступка — результат продуманной политики. Как ни странно, почти никто из исследователей не занимался этим вопросом. По мнению казачьих авторов, это еще одно следствие английской политики умиротворения и предательства, но такая трактовка мало что объясняет. Лорд Хенки, бывший старший чиновник МИДа, выражал «глубочайшее сожаление, что в жару и страшную неразбериху лета 1945 года оказалось невозможно… вдаваться в каждое индивидуальное дело», из-за чего и были совершены «отдельные ошибки» *582. Кое-кто высказал предположение, что включить старых эмигрантов в число репатриируемых посоветовал англичанам генерал Доманов *583. Но английские офицеры, к которым он мог бы обратиться с таким предложением, утверждают, что ничего об этом не знают. Да и вряд ли генерал Китли нуждался в советах Доманова и пошел бы ему в этом навстречу. Других предположений пока как будто не выдвигалось. Но независимо от того, был ли этот эпизод запланирован или же явился трагической ошибкой, несколько тысяч ни в чем неповинных людей были, в результате, обречены на смерть или муки; и поэтому нелишне было бы узнать, кто же принял решение, приведшее к столь страшным последствиям.

Прежде всего следует отметить, что если считать это решение ошибкой, то ошибка была грандиозных размеров. Белоэмигранты отнюдь не затерялись среди многих тысяч казаков, находившихся под контролем 78-й дивизии английской армии. Среди казачьих генералов, переданных советским представителям в Юденбурге, один лишь Доманов был — по советскому и английскому определению — советским гражданином. Остальные — Петр и Семен Красновы, Шкуро, Соломахин, Султан-Гирей Клыч, Васильев и многие другие — были известными эмигрантами, покинувшими страну после гражданской войны. По ведомостям Казачьего стана, не меньше 68 % офицеров Доманова, или около 1430 человек, являлись старыми эмигрантами *584. Среди рядовых и младших офицеров, а также женщин и детей это соотношение существенно меньше, но вряд ли мы преувеличим, предположив, что по меньшей мере 3 тысячи обитателей Казачьего стана были старыми эмигрантами, не подлежавшими репатриации.

Никак нельзя сказать, что старые эмигранты не старались привлечь внимание к своему статусу. Султан-Гирей прибыл в лагерь в Шпиттале в полной форме царского офицера *585, генерал Кучук Улагай размахивал перед всеми своим албанским паспортом *586. В Пеггеце многие показывали растерянному майору Дэвису нансеновские паспорта и паспорта различных европейских стран *587.

Вообще у командиров Зб-й пехотной бригады и 78-й пехотной дивизии вполне могло создаться впечатление, что у казаков заправляют делом исключительно старые эмигранты. Буквально все казацкие представители, с которыми вступали в контакт генерал Арбетнот и бригадир Мессон, — генерал Васильев, Николай Краснов, Ольга Ротова, капитан Бутлеров — были несомненно старыми эмигрантами. В военном дневнике бригады Мессона упоминается о наличии «царских эмигрантов» среди добровольцев, пришедших во власовскую армию *588.

Кроме того, это были не обычные эмигранты. Большинство представителей старшего поколения воевало в Первой мировой войне, в которой Англия и Россия были союзниками. Мало к кому из белых генералов англичане относились с таким почтением, как к Андрею Шкуро. 2 июня 1919 года он был награжден орденом Бани *589 за героические действия, совершенные совместно с английскими войсками *590.

Конечно, с 1919 года мир сильно изменился. Казаки уже не были союзниками англичан, а Шкуро сотрудничал с немцами — хотя в основном чисто номинально *591. И тем не менее — во всех приказах английского командования относительно выдачи казаков неоднократно подчеркивалось, что не советские граждане выдаче не подлежат. 21 мая бригадир Мессон получил первый такой приказ из штаба 5-го корпуса от генерала Китли. Этот текст представляется нам крайне важным.

Тема: определение русских граждан.

В связи с обсуждением 21 мая в штабе 5-го корпуса вопроса о выдаче советских граждан.

1. В последнее время штаб получил сведения о случаях, в которых возникали сомнения по поводу того, следует ли считать членов некоторых формирований и групп советскими гражданами и репатриировать их в СССР. Ниже перечислены правила, которыми следует руководствоваться в этих случаях. Члены русского «шуцкорпса» (в том числе и румыны) не считаются советскими гражданами впредь до последующих распоряжений. Советскими гражданами считаются: группа атамана, 15-й Казачий кавалерийский корпус (в том числе казаки и калмыки), резервные отряды генерал-лейтенанта Шкуро, кавказцы (в том числе мусульмане). 2. Отдельные случаи будут рассматриваться только в порядке исключения. При этом будут применяться следующие правила:

а) Всякое лицо, находящееся теперь в наших руках, примкнув

шее ранее к немецкой армии или частям, воюющим на стороне немцев, и проживавшее в пределах СССР по состоянию на 1938 год, считается советским гражданином и подлежит выдаче.

б) Впредь до дальнейших указаний не считаются советскими

гражданами лица русского происхождения, если они к моменту вступления в немецкую армию не проживали в СССР по крайней мере после 1930 года.

в) Во всех сомнительных случаях следует считать данное лицо советским гражданином *592.

Николас Бетелл в книге «Последняя тайна» замечает:

Приказ Китли, где говорилось о нераспространении репатриации на русских, не проживавших в России с 1930 года, противоречил его же собственному приказу от 24 мая, в котором четко указывалось, что все офицеры без исключения будут отосланы на родину. Имейно приказ от 24 мая и имел реальную силу *593.

Приказ от 24 мая, в частности, гласил:

Чрезвычайно важно, чтобы все офицеры, особенно старшие командиры, были окружены и чтобы никто не мог бежать. Советские войска придают этому чрезвычайное значение. По-видимому, обеспечение выдачи офицеров они будут считать проверкой доброй воли англичан.

Лорд Бетелл заключает из этого, что выдача белоэмигрантов производилась по прямому распоряжению генерала Китли и нижестоящие офицеры просто подчинились его четким, хотя и несправедливым инструкциям. Но давайте ознакомимся с самим приказом. Вот что сказано в первом параграфе:

1. Определение.

В этом письме термин «казаки» употребляется по отношению к советским гражданам, которые воевали на стороне врага либо сотрудничали с ним. Сюда же относятся лица, приставшие к их лагерю, и немецкие офицеры. Определение советского гражданина см. в письме штаба [5-го корпуса] 405/G от 21 мая *594.

Ссылка на это определение имеется и в оперативных инструкциях 78-й дивизии от 28 мая:

1. В соответствии с условиями Ялтинского соглашения, все советские граждане, находящиеся у союзников, подлежат возвращению в СССР.

2. В этом приказе термин «советские граждане» обозначает лиц советской национальности, включая и членов их семей, находившихся в лагере, которые воевали на стороне врага или сотрудничали с ним. Определение дано в письме штаба 5-го корпуса за номером 405/G от 21 мая, посланном только в 36-ю бригаду *595.

Бригадир Мессон и его штаб знали о всех этих приказах, но до командиров батальонов они не дошли. Мессон лишь сказал полковнику Малколму, что «репатриации подлежат все», ни словом не обмолвившись о том, что на многих этот приказ не распространяется *596. В подробном рапорте бригадира Мессона об операции, датированном 3 июля, в частности, говорится:

а) На Ялтинской конференции было решено, что все советские граждане, находящиеся на территории, занятой союзниками, подлежат возвращению в СССР. Командир 36-й пехотной бригады был уведомлен об этом обстоятельстве около 20 мая 1945 г.

б) Письмо 405/G от 21 мая 1945 г. послужило руководством к тому, кого считать советским гражданином. Следует отметить, что, хотя в этой директиве говорилось о рассмотрении индивидуальных случаев лишь в исключительных обстоятельствах, в 36-й пехотной бригаде были приняты все возможные меры, чтобы исключить несоветских граждан из числа репатриируемых…

Последняя фраза звучит весьма загадочно: если сие должно означать, что при выдаче казаков проводилась проверка гражданства, то это не соответствует действительности. До завершения основной части выдач полковник Малколм фактически не имел полномочий проводить проверку. Правда, майор Дэвис по собственному почину избавил нескольких человек от перевозки в Юденбург, но это был акт личного милосердия, не санкционированный штабом бригады — более того, штабу неизвестный. Приказ у полковника Малколма был совершенно однозначен: все без исключения должны вернуться в СССР.

Вопрос, однако, не в том, что рапорт 36-й бригады не вполне соответствовал действительности, а в том, что из него со всей непреложностью следует: в штабе бригады «Определение советского гражданства», данное в письме от 21 мая, рассматривалось как безусловно действующее, более того, как инструмент для различения советских и не советских граждан. В свете этого очевидного факта нельзя согласиться с утверждением лорда Бетелла, будто Приказ от 24 мая отменял или заменял собою «Определение».

Если, как было показано выше, в приказе, полученном Мессоном, четко оговаривалось, что репатриации подлежат только советские граждане, почему же около 3 тысяч старых эмигрантов были обманом или силой доставлены на советский приемный пункт в Юденбурге? Бригадир Мессон, ныне генерал, объяснил автору, что он получил устный приказ начальства, уполномочивающий его выдать всех казаков, находящихся под его контролем, независимо от их гражданства. С его точки зрения, этот устный приказ полностью исключал всякую возможность не выдавать казаков, не являющихся советскими гражданами. Генерал Мессон объясняет:

В бригаде все уже какое-то время участвовали в активных операциях *597 и привыкли действовать по устным приказам, часто даже без всякого письменного подтверждения. Никому из нас не пришло бы в голову использовать письменные приказы для невыполнения переданных устных распоряжений. Я нисколько не сомневался в приказаниях, отданных мне командирами и старшими офицерами штаба.

Действительно, устные инструкции, полученные Мессоном, не допускали двух толкований:

У меня тогда сложилось впечатление, что все офицеры должны быть отосланы на Восток — мне и до сих пор так кажется. Это подтверждали все беседы с высшими командирами и их штабами, и мне не раз говорили, что приказ исходит из штаба фельдмаршала Александера и является выражением политики правительства его величества… Повторяю, мне чрезвычайно ясно дали понять, что все офицеры подлежат выдаче… и что до выдачи никаких индивидуальных проверок проводить не следует, во всяком случае, не в моем районе.

По утверждению генерала Мессона, именно это заставило его проигнорировать все вышеизложенные оговорки насчет исключения несоветских граждан из числа репатриируемых. Сам он вполне принял это объяснение. Действительно, проведение официальной проверки гражданства было связано с большими трудностями. При имевшихся скудных ресурсах сложно было разработать действенный механизм проверки и не менее сложно было организовать её так, чтобы казаки ничего не заподозрили и не начались бы массовые побеги. Положение усугублялось тем, что подготовка к выдаче проводилась в очень быстром темпе.

Все это правда. Тем не менее, другие офицеры, связанные с этими операциями, говорили автору, что препятствия были преодолимы Генералы Мюррей и Бредин и майор Дэвис, задачи которых были очень широки и разнообразны, от планирования операции до её осуществления, не сомневаются в возможности проведения проверки в Пеггеце. Ведь, в конце концов, у многих эмигрантов имелись иностранные и нансеновские паспорта. Еще существеннее то, что проверка гражданства считалась само собой разумеющейся. Во всех районах Италии и Австрии, контролируемых союзными армиями (за исключением случая, о котором идет речь), принимались меры для того, чтобы обеспечить возвращение на родину только тех освобожденных или взятых в плен русских, которые подпадали под условия Ялтинского соглашения. 6 мая штаб союзных армий дал точное определение понятия «советский гражданин». 22 мая штаб 5-го корпуса запросил вышестоящее начальство о подтверждении английской политики в этом вопросе. В тот день штаб ВКЭСС послал им телеграмму со следующими разъяснениями:

1. Выдача всех советских граждан, которых возможно передать без применения силы, производится непосредственно 8-й армией.

2. Все прочие подлежат эвакуации в 12-ю армейскую группу.

3. Определение советского гражданина дано в майском письме штаба ВКЭСС… В отношении казаков следует обращаться к письму А 4073 от 21 мая *598.

В общем и целом проверка была всегда довольно приблизительной и в основном сводилась к подтверждению заявления пленного о том, что он не является советским гражданином *599. Правда, можно возразить, что трудно применить подобный метод к большой массе народа, как в Лиенце. Тут стоит рассказать историю двух формирований, о которых в этой книге еще не упоминалось.

В районе Санкт-Бейта и Шпитталя в плен английским войскам сдалась дивизия, в которой было около 10 тысяч украинцев.

Это формирование было создано немцами в Галиции в 1943 году и называлось Waffen SS Panzer Grenadier Division Galizien. В начале 1945 года часть была переименована в 1-ю Украинскую дивизию под номинальным командованием украинского генерала Павло Шандрука. Такая перемена была связана с запоздалой попыткой немцев создать «третью силу» из антикоммунистических славян, но фактически командиром дивизии оставался генерал СС Фрейтаг, который вместе с другими немецкими офицерами предусмотрительно исчез перед сдачей в плен.

Пока дивизия поджидала прибытия войск 8-й армии, Шандрук, как в свое время фон Паннвиц, писал англичанам письма о том, что ждет его людей по возвращении в СССР, и просил не передавать их советским властям. Кроме того, он послал посредника к командующему польскими частями в Западной Европе генералу Андерсу с просьбой похлопотать за украинцев перед англичанами. 8 мая к англичанам отправился еще один парламентер, и дивизия сдалась в плен. Шандрук послал меморандум английскому верховному командованию, разъясняя положение украинцев как народа и утверждая, что их нельзя считать советскими гражданами *600.

Сам Шандрук бежал в американскую оккупационную зону, в Баварию. Дивизия же в составе 10 тысяч человек находилась под контролем английского 5-го корпуса в районе Шпитталя на Драве, в том самом злосчастном городе, где Доманов и другие офицеры Казачьего стана провели ночь с 28 на 29 мая по пути в Юденбург. Офицерам и солдатам Шандрука повезло больше. Их не выдали советским представителям, а перевезли в мае в лагерь в Белларии (Италия). Отсюда они в октябре были переведены в другой лагерь по соседству, в Кесенатико, и пробыли там до мая 1947 года *601.

Советская разведка знала о существовании этой дивизии, в состав которой входили и советские, и польские граждане. В июле на Потсдамской конференции Сталин лично потребовал, чтобы их вернули в СССР, и Черчилль пообещал уделить этому делу самое пристальное внимание. На совещаниях с фельдмаршалом Александером 18 августа и в последующие дни советский представитель по делам репатриации генерал Базилов настаивал на репатриации этих «10 тысяч советских граждан» в соответствии с Ялтинским соглашением. Но английские военные власти провели тщательную проверку, и в ноябре мидовский чиновник написал, что в «Украинской дивизии советскими гражданами являются только 112 человек, остальные — лица со спорным гражданством». Короче говоря, всем тем украинцам, кто добровольно не согласился на репатриацию, позволили остаться на Западе. Несмотря на опасность протестов со стороны британского конгресса тред-юнионов, большинство их летом 1947 года приехало в Англию и получило там работу.

Украинская дивизия была крупной добычей, ускользнувшей от советских властей. То же самое случилось и с белоэмигрантским «шуцкорпсом» из Сербии. Это было единственное сохранившееся целиком формирование старой русской императорской армии. Когда армия Врангеля в 1920 году эвакуировалась из Крыма, многие её офицеры и рядовые нашли прибежище в Югославии. Король Александр разрешил им поселиться в стране, оказал материальную помощь, позволил сохранить некое подобие армии. Здесь была даже собственная военная школа, где готовили офицеров для будущего антибольшевистского войска: белоэмигранты надеялись, что новое поколение подхватит идею борьбы за освобождение России *602.

После оккупации Югославии Германией в 1941 году Тито развернул подготовку к захвату власти в стране. Его партизаны, среди прочего, постоянно нападали на русских эмигрантов, и им в целях самообороны пришлось в 1942 году создать военное формирование из пяти полков, под командованием генерала Стейфона. Немцы, признав это формирование, снабдили его оружием и немецкой формой. Командиром стал полковник Анатолий Рогожин, бывший офицер личной охраны императора, участник гражданской войны. Когда в начале 1945 года немецкий Юго-Восточный фронт стал трещать по швам, корпус с боями отступил на север и вошел в Австрию одновременно с 15-м Казачьим корпусом фон Паннвица. 12 мая 1945 года Рогожин со своим полком сдался англичанам. Пленных содержали в Клейн Санкт-Вейте, в том же районе, что и фон Паннвица. Через год все эти 4500 человек были освобождены и получили разрешение поселиться на Западе *603.

И Украинская дивизия Шандрука, и корпус полковника Рогожина в основном состояли из русских по происхождению, но англичане решили, что Ялтинское соглашение к ним не относится. Они были ограждены от советских притязаний, а позже их распустили и разрешили остаться в свободном мире. Но почему же Шандрука и Рогожина не выдали советским властям в Юденбурге, вместе с Домановым и фон Паннвицем? Ведь они были в одинаковом положении?

Начнем с украинцев. Советы требовали их возвращения так же настойчиво, как и в других случаях. Более того, Сталин лично говорил об Украинской дивизии на совещании Большой тройки. В отличие от казаков Доманова, люди Шандрука до самой сдачи в плен яростно воевали против советских войск. Согласно условиям сдачи в плен, все военные формирования стран Оси должны были оставаться на месте и сдаваться в плен противостоящей им союзной армии; то есть, строго говоря, Шандрук должен был бы сдаться маршалу Толбухину. Наконец, Украинская дивизия, в отличие от казаков, формально являлась частью войск СС — это обстоятельство, казалось, должно было бы побудить Советы еще настойчивее требовать её возвращения; и вряд ли англичане сопротивлялись бы такому требованию.

Не менее странно, что «шуцкорпс» тоже был избавлен от угрозы насильственной репатриации. Узнав о выдаче своих друзей-белоэмигрантов в Юденбурге, полковник Рогожин испугался, что теперь очередь за ним *604. И хотя большую часть его корпуса составляли старые эмигранты, рассчитывать на это не приходилось, так как этот статус не помог генералу Краснову и сотням других офицеров.

Во время передачи казаков Советам никакой проверки ни в одном из полков, о которых мы рассказываем, не проводилось, так что никто не мог сколько-нибудь точно судить о соотношении советских граждан и лиц со спорным подданством. На самом деле среди украинцев был большой процент советских граждан — по оценке члена дивизии Миколы Волынского, около 20 %. Деннис Хиллс, английский офицер, владевший русским и проводивший проверку, приводит значительно большую цифру — свыше 50 %. Люди полковника Рогожина в основном были белоэмигрантами и детьми эмигрантов, но, конечно, и здесь было немало советских граждан: корпус имел мобилизационный пункт в Одессе во время её оккупации румынами *605.

Еще до выдачи казаков десятитысячная Украинская дивизия была переведена из Австрии в безопасную Италию, а лагерь в Клейн Санкт-Вейте, выделенный приказом от 21 мая как не подлежащий репатриации, в это же самое время стал пристанищем для русских эмигрантов. Слухи о статусе рогожинского формирования, находившегося в Клейн Санкт-Вейте, дошли до Лиенца и лагерей 15-го Казачьего корпуса, и именно здесь полковник Вагнер советовал искать прибежище майору Островскому. Тот, правда, рассудил иначе; но многие пробрались сюда из Лиенца через горы, избежали судьбы своих товарищей *606, спаслись, но так и не смогли понять, на каком основании англичане отобрали часть белоэмигрантов для репатриации, а другим разрешили остаться.

Мы не знаем мотивов, которыми руководствовался 5-й корпус при отборе «русских» частей для репатриации. Но выбор был сделан, причем сделан поспешно. Что касается украинцев, то тут на решение англичан могло повлиять обращение Шандрука к генералу Андерсу. Многие украинцы были гражданами Польши, и вряд ли поляки, союзники Англии, сидели бы сложа руки и молча наблюдали за отправкой тысяч своих соотечественников в советское рабство. А что сказал бы Ватикан о принесении в жертву нескольких тысяч верных католиков? Сомнительно, чтобы реакция Ватикана дошла до ВКЭСС или штаба 5-го корпуса уже в начале мая, но генерал Шандрук и в самом деле воззвал к Папе, и 5 июля Папа обратился к союзникам с протестом против насильственной репатриации украинцев *607.

У рогожинских белоэмигрантов никаких влиятельных друзей не было. Как ни удивительно, но похоже, что корпус был спасен стараниями одного-единственного англичанина. Полковник Рогожин, который мог бы рассказать всю историю с начала до конца, уже умер, однако один из его подчиненных описал мне их первую встречу с англичанами. В Австрии в месторасположение корпуса пришел отставной английский офицер, работавший для Красного Креста. Выяснив, кто эти люди и откуда они, он сказал, что служил в военной миссии при Белой армии и, как и они, считает их недавнюю борьбу против партизан Тито продолжением войны с большевизмом. Человек решительный и энергичный, он, преисполнившись готовности сделать все возможное ради старых боевых товарищей, отправился в полевой штаб. Какие аргументы пустил он в ход — нам неизвестно, но ему удалось зарегистрировать корпус как состоящий целиком из белоэмигрантов и потому не подлежащий репатриации. Этим офицером был полковник Уолтон Линг, заместитель представителя Красного Креста по помощи гражданскому населению в Северной Италии, в 1919–20 годах служивший при британской военной миссии офицером связи с Деникиным и Врангелем *608.

Мы не располагаем документами, которые могли бы пролить свет на то, как и на каком уровне было принято решение относительно корпуса Рогожина. Мы знаем лишь, что уже 21 мая корпус был окончательно объявлен не подлежащим экстрадиции. Но то, что протесты одного-единственного офицера, выраженные достаточно энергично, могли в тех обстоятельствах спасти сотни и тысячи жизней, подтверждается многочисленными примерами. Вот что рассказывает писатель Брюс Маршалл, бывший в то время подполковником и служивший под началом полковника Логана Грея в Австрии:

Однажды, в отсутствие полковника Грея, мне было приказано сообщить белоэмигрантам в наших лагерях, что им предстоит перевод в другие лагеря русских пленных. Затем мне надлежало погрузить их всех, в том числе женщин и детей, на грузовики, вывезти в советскую зону и передать советским представителям. Я заявил решительный протест, сказав, что это негуманный и не подобающий англичанину образ действий. Не знаю, в результате ли моего протеста (я видел, что старшему офицеру, отдававшему приказ, все это было столь же отвратительно, как и мне), но в ближайшие 48 часов приказ был отменен… *609.

Похоже, штаб 5-го корпуса умел балансировать на проволоке: когда кто-либо возражал против выдачи советским властям несоветских граждан, штаб поспешно отступал, и никаких дипломатических неприятностей не было. Случаи с украинской дивизией и «шуцкорпсом» убеждают: массовые проверки гражданства не просто были возможны — они осуществлялись на практике. Поэтому спорить здесь не о чем: и в казачьих частях вполне можно было произвести проверку, с тем чтобы репатриировать только и исключительно советских граждан, как то предусматривалось Ялтинским соглашением. Вообще, всякий раз, когда английские офицеры посылали запросы относительно положения несоветских граждан, находящихся на их попечении, следовали инструкции по проведению проверки. Так были спасены в последнюю минуту майор Островский и его друзья. И вот как это произошло.

28 мая, перед переводом казаков в лагерь в Вейтенсфельде — откуда их должны были отправить в Юденбург, — казачий офицер Георгий Дружакин разговорился с командиром английского батальона майором Генри Говардом. Дружакин спросил англичанина, передадут ли их Советам. Майор, который и сам ничего не знал, ответил, что вряд ли. Позднее, уже в Вейтенсфельде, Дружакин упрекнул Говарда в обмане, но тот резко ответил, что он солдат и обязан подчиняться приказам. Дружакин спорить не стал, но попросил майора передать кое-что фельдмаршалу Александеру:

— Спросите его, действительно ли в приказе сказано, что мы, старые эмигранты, воевавшие против большевизма с самой революции, должны вернуться назад. Я понимаю, что советские граждане должны вернуться, но неужели действительно приказ касается нас, старых царских офицеров?

Этот вопрос заставил майора Говарда призадуматься. Он долго размышлял над ним в ту ночь, а наутро поделился своими сомнениями с другими офицерами. На следующий день он присутствовал на конференции, устроенной бригадиром Ашером. Сам бригадир всячески старался найти предлог, чтобы избавить часть офицеров от насильственной репатриации, и внимательно выслушал Говарда, поднявшего этот вопрос. Еще раньше, после сдачи казаков в плен, майор послал своему отцу, бригадиру Чарлзу Говарду, «весьма мрачный отчет о здешних делах». В ответе сэр Чарлз, бывший тогда Парламентским приставом при палате общин, заметил, что никакое правительственное соглашение не может требовать насильственной репатриации русских, бежавших за границу до нынешней войны. Клайву Ашеру это утверждение показалось долгожданной лазейкой. В письменных приказах, выданных 6-й бронетанковой дивизии, весь 15-й Казачий кавалерийский корпус (в котором служили майор Островский и его друзья) определился как состоящий из одних советских граждан, но в следующем параграфе давалось определение советского гражданина как лица, проживавшего в СССР до 1939 или, по крайней мере, до 1930 года, — а под это определение старые эмигранты никак не подпадали. Другой командир батальона, присутствовавший на этой конференции, отметил в своем военном дневнике:

Поскольку у нас в приказе четко оговорено, что только советские граждане подлежат возвращению в СССР, но в то же время наши подопечные классифицируются как советские граждане, эти два приказа очевидным образом противоречат друг другу, так как 50 казаков, о которых шла речь, не были в Советском Союзе с 1920 года.

Именно в это время майор Островский и 50 его офицеров отправлялись против своей воли в Юденбург. Грузовик с офицерами уже пристраивался в хвосте колонны, когда майор Говард примчался на своем джипе в лагерь. Пулей вылетев из машины, он побежал к полковнику Роузу Прайсу и объявил ему о новом повороте дела. Полковник, которому до крайности не нравилась поставленная перед ним задача, немедленно начал действовать.

Все бросились к телефонам, транспорт был остановлен, на другом конце провода тоже возникло полное замешательство — и наконец пришел ответ, что отсрочка разрешена. Проверка принесла ожидаемые результаты: группа из 50 человек оказалась в категории несоветских граждан — среди них… был даже генерал *610.

Этот инцидент по-новому освещает не только события, имевшие место в районе 78-й дивизии, но и характер основных решений и намерений 5-го корпуса. Совершенно ясно, что устные приказы, которым бригадир Мессон придавал первостепенное значение, не дошли до бригадира Ашера, занимавшегося тем же, что и Мессон. Благодаря этому Ашеру удалось спасти 50 человек, строго придерживаясь письменных указаний. В этой связи стоит отметить, что офицерам 6-й бронетанковой дивизии было все равно, о каких русских идет речь — красных или белых. Более всего они хотели спасти ни в чем неповинных людей *611.

Иначе обстояли дела в районе 78-й пехотной дивизии. 20 мая или накануне бригадиру Мессону сообщили, что согласно Ялтинскому соглашению, «все советские граждане… подлежат возвращению в СССР». 21 мая Мессону было передано точное определение «советского гражданина». По-видимому, оно было послано в ответ на его запрос, поскольку текст гласил, что определение высылается из-за нескольких специфических случаев, донесения о которых поступили в штаб корпуса. Из другого источника мы узнаем, что «письмо 5-го корпуса 405/G от 21 мая вручено только 36-й бригаде» *612. Вероятно, именно 36-я бригада Мессона запросила уточнения — в ответ на «многочисленные петиции» казаков, упомянутые в рапорте бригадира. Но 29 мая, через 8 дней после того, как бригадир Мессон получил запрашиваемое им определение советского гражданства, в его штаб в Обердраубурге было доставлено следующее послание из штаба 8-го Аргильского полка в Лиенце:

Вчера вместе с казачьими офицерами был вывезен Гермоген Родионов. Последние 15 лет он проживал в Париже и не является советским подданным. Он, по-видимому, учитель. Его семья живет во Франции, и в казачьем лагере он оказался по ошибке. Мы просим вашего совета. Очень вероятно, что в казачьем лагере находится целый ряд лиц, не являющихся советскими гражданами. Какие распоряжения есть насчет таких людей? *613.

Бригадир Мессон уже больше недели знал, «какие распоряжения есть насчет таких людей», но не удосужился передать информацию. Запрос о Родионове был получен в 4 часа дня 29 мая. В это время французский учитель уже находился в руках СМЕРШа в Юденбурге. На эту судьбу его обрекли устные приказы, «имеющие первостепенное значение».

Противники проверки оперировали одним-единственным доводом: ее, де, трудно проводить. Но в отношении казачьих офицеров это совершенно не соответствовало действительности. Большинство их были старые эмигранты, и ничего не стоило провести среди них проверку, когда они были собраны вместе в Шпиттале 29–30 мая *614. Тут возникает еще одно невыясненное обстоятельство. Сегодня генерал Мессон откровенно признается, что в районе его бригады никакой проверки не проводилось. По его словам, это было неосуществимо, да и к тому же — он ведь получил устные приказы, в которых не имел права сомневаться. Однако вскоре после выдачи, 3 июля, штаб его бригады составил подробное описание операции, в котором было сказано следующее:

В 36-й пехотной бригаде были приняты все возможные в данных условиях меры для того, чтобы несоветские граждане не оказались среди лиц, переданных советским властям. В статистику было включено неизвестное количество перемещенных лиц, не являющихся советскими подданными… Отсутствие документов, а также скорость и секретность эвакуации исключали возможность исчерпывающей проверки, однако во время эвакуации были приняты меры по отделению лиц, явно принадлежащих к этой категории. *615.

На самом деле ничего подобного не происходило. Проверка гражданства казаков началась только 4 июня, и тогда же полковник Малколм впервые услышал о том, что выдаче подлежат лишь советские граждане. После этого в пеггецком лагере была открыта канцелярия, где старые эмигранты могли зарегистрироваться, представив документы — настоящие или фальшивые — о том, что они не являются советскими подданными *616. Затем казаков разделили: в Пеггеце остались зарегистрированные старые эмигранты, а ниже в долине устроили лагерь для новых эмигрантов *617. Однако это мероприятие бригадный штаб провел лишь после того, как основной состав казаков был благополучно передан Советам.

В общем создается впечатление, что казаки в долине Дравы оказались в особой категории. Они являли собой наименее военное из всех русских формирований, содержащихся в Австрии, они единственные не воевали на Восточном фронте, среди них, как было известно, исключительно большой процент составляли не советские граждане — и несмотря на все это они были выданы. На батальонном уровне офицеры 78-й дивизии вообще, не подозревали о разнице между «старыми» и «новыми» эмигрантами, а старшие офицеры, бывшие в курсе дела, получили приказы, которым были вынуждены подчиниться.

78-й пехотной дивизией командовал генерал-майор Роберт Арбетнот. Подполковник Г.И. Бредин, работавший тогда в штабе дивизии, отвечал за моральное состояние солдат. Ему по долгу службы пришлось принимать жалобы со всех сторон (в том числе и от его собственного батальона) по поводу предполагаемой репатриации казаков, и он, в свою очередь, сообщил Арбетноту, какое настроение царит в дивизии.

— Я полагаю, сэр, это будет очень трудная операция, и я не знаю, как поведут себя солдаты в случае сопротивления со стороны казаков.

— Я прекрасно все понимаю, — ответил Арбетнот. — Посмотрим. Мне это тоже крайне не нравится, но, разумеется, всё может пройти вполне гладко, и наши страхи окажутся напрасны.

Больше генерал ничего не сказал, но позже Бредину стало известно, что после этого разговора Арбетнот направился прямо к командиру корпуса генерал-лейтенанту Китли и высказал резкие возражения против задачи, порученной его дивизии. Бригадир К.И. Трайон-Вильсон, служивший тогда в штабе 5-го корпуса, помнит, как Арбетнот несколько раз являлся с протестами, причем выражался настолько резко, что генерал Китли в конце концов был вынужден строго приказать ему подчиниться. Арбетнот уступил и вернулся в штаб, решив, что по крайней мере операцию следует провести по возможности бескровно *618.

После главных выдач 1–2 июня тысячи казаков бежали, и англичане выслали в горы патруль для окружения беглецов. Отношение солдат к поставленной перед ними задаче во многом определялось личными качествами их командиров. Некоторые ограничились беспорядочными поисками, окружая тех казаков, которые буквально сами шли к ним в руки, другие же убивали или калечили тех, кого не могли поймать. Всего в июне было поймано 1356 казаков и кавказцев (общее число беглецов оценивается в 4100 человек) *619. В порядке исключения штаб бригады позволил советским представителям, — вероятно, сотрудникам СМЕРШа, — контролировать поисковые операции. О таком советском представителе рассказывает капеллан Аргильского полка Кеннет Тайсон:

Он был в военной форме, но, насколько я помню, без всяких знаков различия. Он настоятельно предлагал свои услуги в качестве переводчика, хотя по-английски говорил с запинками и обладал скудным запасом слов. Нельзя сказать, чтобы он проявлял навязчивость, но у солдат сложилось впечатление, что он прислан сюда следить за выполнением операции.

Тайсон подчеркивает, что советский офицер был больше похож на чиновника, чем на офицера. Но «чиновники» такого рода имели оружие и стреляли по бежавшим казакам. Вероятно, это единственный случай, когда английским солдатам было приказано сотрудничать с работниками СМЕРШа в охоте за русскими беглецами *620.

В 6-й бронетанковой дивизии все было совсем иначе. Там генерал-майор Горацио Мюррей сам предупредил немецких офицеров корпуса фон Паннвица об ожидавшей их участи, явно рассчитывая, что они не замедлят скрыться. Получив приказы, он «не делал никаких попыток выяснить, как надлежит выполнять их». Ему казалось, «что чем они туманнее и расплывчатее, тем лучше». В районе, контролируемом дивизией Мюррея, побеги были самым обычным делом. «Я знаю, что мы потеряли множество русских, — объяснил генерал. — Охраны никакой не было». Но на просьбу советских допустить сотрудников СМЕРШа к участию в поисковых операциях он ответил категорическим отказом *621. Невозможно точно сказать, сколько человек спаслось в результате, но цифра эта, несомненно, приближается к нескольким тысячам и составляет большую часть казаков, находившихся под контролем дивизии *622.

Впрочем, такое разное отношение к делу двух командиров интересно не только в плане реальных последствий. Генерал Арбетнот протестовал против отданных ему приказов — и подчинился им. Генерал Мюррей протеста не выразил, но сделал все, чтобы свести до минимума эффективность этих приказов. 78-я пехотная дивизия генерала Арбетнота приняла чрезвычайные меры предосторожности перед главными операциями, во время и после них, чтобы обеспечить выдачу казаков советским властям. Напротив, в районе 6-й бронетанковой дивизии приказы выполняли с прохладцей, то и дело их нарушая. Однако никто не попрекнул этим ни генерала Мюррея, ни бригадира Ашера. Не получили они и ничего похожего на устный приказ, отданный бригадиру Мессону и отменяющий проверку. Совсем наоборот. Едва в Вейтенфельде были обнаружены старые эмигранты, 5-й корпус начал проверку гражданства.

Контраст окажется еще большим, если взглянуть на отношение англичан к казачьим командирам. Полковник Вагнер, второй по старшинству офицер Казачьего кавалерийского корпуса, бежал без всяких помех. Все данные говорят за то, что и генерал фон Паннвиц мог при желании скрыться. И, как мы убедились, возможность избежать репатриации была предоставлена не только немецким офицерам корпуса (все это не вызывало никаких протестов в штабе 5-го корпуса). Напротив, в 78-й дивизии были приняты чрезвычайные меры по предотвращению побегов старших командиров. В частности, генералы Краснов и Шкуро с самого начала находились на особом положении. Краснов дважды писал Александеру, своему боевому товарищу 1919 года, объясняя, что ждет его, Краснова, и казаков в случае выдачи Советам. Письма эти куда-то бесследно исчезли, а между тем старшие офицеры уверяли меня, что если бы все шло положенным чередом, они бы непременно были переданы адресату.

Через несколько дней после вручения англичанам второго письма (знали об этом только сам Краснов и Доманов) казачьим офицерам было предложено явиться на «конференцию» к Александеру. Краснов и Доманов связали одно с другим — и порадовались столь быстрому ответу. Если Британский генеральный штаб хотел устроить руководству казачьего войска западню, о более благоприятной возможности он не мог и мечтать. Англичанам было чрезвычайно важно заманить Краснова на «конференцию». Как вспоминает переводчик Бутлеров, майор Дэвис, сообщая Доманову о «конференции», добавил: «…Пожалуйста, не забудьте предупредить генерала Краснова: командующий [Александер] очень заинтересован встречей с ним» *623. Около полудня в гостиницу ген. Доманова явился английский генерал высокого роста и еще раз подтвердил приказ, данный майором Дэвисом, и добавил: «Пожалуйста, не забудьте передать мою просьбу и старику Краснову. Вас очень об этом прошу» *624.

Единственным высоким английским генералом в том районе был бригадир Мессон, но он категорически утверждает:

Я не приезжал к Доманову и понятия не имею, кто мог там побывать 28 мая. Все мы носили тогда полевую форму, рубашки или свитера с минимальными знаками различия, так что иностранец вполне мог ошибиться в чине.

Быть может, «генерал», о котором идет речь, на самом деле был штабным офицером или офицером разведки из дивизионного или корпусного штаба? *625.

Похоже, что генерал Краснов на протяжении всей этой тонкой операции оставался объектом особо пристального внимания. Его машина первой выехала из Лиенца. По прибытии в Шпитталь английский офицер, сверяя имена казачьих генералов и штаба по списку, специально поинтересовался, здесь ли генерал Краснов *626. Его, впрочем, невозможно было ни с кем перепутать: возраст, ордена и уважение, оказываемое ему казаками, безошибочно выделяли его из общей массы. Полковнику Брайару передали последнюю петицию об отсрочке, написанную по-французски генералом Красновым, с просьбой отослать копии королю Георгу VI, архиепископу Кентерберийскому и в штаб-квартиру Международного Красного Креста. Полковник согласился и, несомненно, сделал это, однако никакого следа петиции в архивах нет: она наверняка не попала по назначению *627.

Советские коллеги не меньше англичан были заинтересованы в том, чтобы генерал Краснов без помех проделал путь к выдаче. И встречавший казаков полковник НКВД первым делом осведомился, «кто в этой группе генерал Краснов» *628.

Второй по популярности среди казаков фигурой был легендарный Андрей Шкуро. В отношении него тоже были приняты специальные меры предосторожности. За две ночи до «конференции» Шкуро ворвался в спальню генерала Соломахина и, чуть не плача, рассказал, что англичане хотят арестовать его и передать Советам. Действительно, на рассвете за ним явились английские солдаты и увезли его в джипе в Шпитталь, где его содержали под строгим арестом в помещении возле бараков. Когда на следующий день прибыли остальные казачьи офицеры, его не перевели к ним. Он оказался вместе с другими только 29 мая, при отъезде в Юденбург, где офицеры СМЕРШа встретили его с тем же вниманием, что и Краснова.

Чем можно объяснить такое отношение к Шкуро? В официальных английских документах сказано просто:

Генерал Шкуро (из казачьего резервного полка) был послан в Шпитталь на два дня раньше, так как продвижение его полка закончено. Полк перешел под командование генерала Доманова.

В рапорте имеется в виду переброска полка Шкуро 20 мая из Тамсвега в Лиенц *629. Однако это объяснение представляется неубедительным. С какой стати нужно было поручать Доманову, под командованием которого и без того находилось уже около 25 тысяч человек, еще и функции командира резервного полка? Трудно поэтому не придти к выводу, что Шкуро, арестованный втайне от казаков *630, для того и был арестован, чтобы не смог убежать.

Наверное, мы докопались бы до правды, если бы не таинственное исчезновение двух важных документов, о которых можно судить по краткой записи в военном журнале 36-й бригады:

Примечание: описание казачьих сил в целом и участия генерала Шкуро в организации в частности см. в двух письмах, написанных им командиру 36-й пехотной бригады и переданных в 78-ю дивизию в досье «Письма 129 (G) 36-й пехотной бригады от 23–24 мая» *631.

Но в военных дневниках бригады этих писем нет — они пропали. Генерал Мессон припоминает, что получал какое-то послание Шкуро, но подробности выветрились из его памяти.

Из краткого описания можно понять, что Шкуро пространно объяснял в письме положение казаков и цели их борьбы. Он рассказывал также о себе, о сотрудничестве с англичанами в войне против большевиков в 1918–19 годах, за что король Георг V пожаловал ему орден Бани, и о том, что после победы коммунистов в 1919 году он постоянно живет за границей. Эти письма наверняка были доставлены генералу Арбетноту и, скорее всего, генералу Китли. Если бы они сохранились, у нас были бы неопровержимые доказательства того, что английское высшее командование в Австрии прекрасно знало о незаконности и моральной нечистоплотности выдачи Шкуро Советам. Генерал Китли впоследствии заявил, что если белоэмигрантов и выдавали Советам — то лишь по ошибке, и присутствие в генеральских бумагах писем Шкуро безусловно противоречило бы этому утверждению.

Похоже, что судьба Шкуро была решена на конференции штаба 5-го корпуса утром 21 мая, поскольку он единственный из казаков назван в приказе как подлежащий репатриации. Поэтому, когда один кавказец-офицер в лагере в Шпиттале, в гражданскую войну являвшийся начальником Шкуро, раздобыл себе паспорт, удостоверяющий югославское гражданство *632, полковник Брайар тотчас освободил его, не запрашивая никаких инструкций. Но тот же полковник категорически отказался освободить Шкуро, имевшего иностранный паспорт.

Подводя итоги, можно сказать, что передача офицеров в Лиенце вообще и Краснова со Шкуро, в частности, была не ошибкой, совершенной каким-нибудь заваленным работой штабным офицером в минуту стресса, но тщательно спланированной операцией. Меры предосторожности по изоляции казачьих офицеров от солдат были применены только к войскам Доманова, и поэтому объяснение, будто это было вызвано необходимостью предупредить организованное сопротивление, звучит просто отговоркой. На самом деле все эти особые меры принимались для того, чтобы обеспечить выдачу Советам царских генералов, которых так жаждали заполучить Меркулов и СМЕРШ.

Приказ по корпусу от 24 мая гласил:

В высшей степени важно, чтобы все офицеры и прежде всего старшие офицеры содержались под особым наблюдением, исключающим всякую возможность побега. Советские военные власти придают этому первостепенное значение…

Следует отметить еще одно важное обстоятельство. 28 мая один казак в Шпиттале увидел в руках у английского солдата красивый кинжал и шашку, принадлежавшие Шкуро *633. Забавное упоминание об этом оружии имеется в инструкциях штаба 78-й дивизии:

Относительно шашки генерала Шкуро. Её пока не следует передавать Советам. Подлежит хранению в 78-й дивизии в ожидании дальнейших инструкций… Шашки других офицеров подлежат передаче в соответствии с предыдущими инструкциями *634.

Вероятно, местом назначения шашки был тот же самый музей МВД, который стал пристанищем и для формы генерала Краснова *635.

Итак, мы пришли к выводу, что речь идет не об ошибке, а о тщательно разработанном плане. Но если это действительно так, то кто принимал решение? К сожалению, ответить на этот вопрос не просто. Чем выше мы поднимаемся по командной лестнице, тем скуднее становятся документы и свидетельства. Тем не менее ясно, что решение исходило из штаба 5-го корпуса, где все факты были прекрасно известны. Мы уже отмечали, что послания Шкуро были получены в штабе 78-й дивизии, — однако мы не знаем, были ли они переданы в 5-й корпус и при каких обстоятельствах они пропали из архивов. В 5-м корпусе было принято решение поддержать ходатайства Рогожина и Шандрука, не выдавать Советам «шуцкорпс» и украинскую дивизию. Остается признать очевидное: в том же 5-м корпусе получили — и отклонили — аналогичные ходатайства генералов Краснова и Шкуро.

Вскоре после выдачи казаков командующий 5-м корпусом генерал Чарлз Китли представил свою собственную версию событий. В июле работники английского Красного Креста в Австрии получили сообщение о том, что английская армия применяла силу при выдаче пленных, причем многих репатриированных Советы, вероятно, расстреляли сразу же после выдачи. Хуже того, в сообщении говорилось и о том, что среди переданных Советам были русские белоэмигранты, ранее жившие в Западной Европе. Все это находилось в таком вопиющем противоречии с принципами Красного Креста, что встал вопрос об отзыве персонала Красного Креста из британских войск в Австрии. Это было крайне неприятно. Красный Крест играл важную роль, и англичане не могли допустить публичного скандала, да еще на тему, явно неподходящую для ушей общественности. Генерал Китли лично договорился о встрече с леди Ли-мерик, заместителем председателя военной организации английского Красного Креста. Вот что она рассказывает:

На мой вопрос, как обстоит дело с перемещенными русскими… он ответил, что были два инцидента, из-за которых и возникла вся история. Во-первых, несколько тысяч казаков были взяты в — плен (последние три с половиной года они воевали в рядах немецкой армии, носили немецкую форму и являлись военнопленными). С ними было около полутора тысяч русских мужчин, женщин, детей. Они представляли собой вооруженное формирование, разделенное на полки. Согласно ранее установленной линии, было решено вернуть этих людей в СССР. Очевидно, некоторые сопротивлялись, но, как утверждал генерал, дело обошлось двумя выстрелами и никто при этом не был ранен. Затем пленные были опрошены и согласились вернуться на советскую территорию со своими женами и детьми. Мужчины вернулись без какого бы то ни было нажима, женщины сначала протестовали по наущению священника, но затем последовали за ним в поезд. Английский офицер, сопровождавший их до советской территории, слышал, как представитель советских сил объяснял им, что теперь они подлежат перевоспитанию, чтобы стать хорошими советскими гражданами, что им придется как следует поработать, но наказывать их никоим образом не будут. Нет никаких доказательств того, что их расстреляли. Я спросила, известно ли ему, где жили воевавшие еще за царя казаки, о которых идет речь: в районах СССР, оккупированных немцами, или же они жили до войны в Центральной Европе. Он сказал, что не знает и выяснить это было при выдаче невозможно — не исключено, что кто-нибудь из них и был белоэмигрантом, но никаких доказательств этого они не представили, и единственный непреложный факт — это то, что они воевали в немецкой армии *636.

На основе этого разговора леди Лимерик написала благожелательный отчет для Красного Креста, и дело было закрыто *637. С тех пор версия генерала Китли была принята за официальную. 14 мая 1952 года подполковник Освальд Стейн в письме в «Тайме» опровергает обвинения, выдвинутые другой влиятельной леди, графиней Атольской. Стейн, занимавший в 1945 году ответственный пост в Союзной контрольной комиссии в Австрии, утверждает, что «в английской зоне Австрии единственными русскими, репатриированными против их воли…были граждане СССР». Он повторил это утверждение через два года в статье на ту же тему *638.

Приказал ли Китли собственной властью провести операцию, или он, в свою очередь, получил инструкции сверху? А если так, то насколько люди, отдававшие приказы, были осведомлены о присутствии в Лиенце белых генералов? Устный приказ игнорировать инструкции о проверке гражданства пленных бригадир Мессон получил, вероятно, к 26 мая. Следовательно, утверждение в рапорте Мессона от 3 июля, что проверка проведена, было сделано с целью ввести кого-то в заблуждение. Но кого? Есть серьезные основания полагать, что таким образом в неведении держали фельдмаршала Александера, которому 14 мая Китли писал:

По совету Макмиллана, я сегодня предложил советскому генералу из штаба Толбухина немедленно передать Советам всех казаков. Я объяснил, что не в моей власти сделать это без вашего разрешения, но что мне хотелось бы знать точку зрения Толбухина, и, если она совпадает с моей, то я обращусь к вам с официальным запросом. Я не вижу смысла задерживать этот огромный контингент советских граждан, которые безусловно являются источником разногласий между нами и Советами *639.

Александер разрешения не дал. Через три дня, 17 мая, в телеграмме Объединенному комитету начальников штабов, он запросил инструкции относительно сдавшихся в плен казаков:

С целью ослабить скученность в южной Австрии нам срочно нужны инструкции относительно окончательного решения вопроса о судьбе… примерно 50 тысяч казаков, в том числе 11 тысяч женщин, детей, стариков. Они были частью немецких вооруженных сил и воевали против союзников… Немедленное возвращение их в страну их происхождения может оказаться губительно для их здоровья. Прошу как можно скорее сообщить решение относительно того, как с ними поступить *640.

Совершенно ясно, что Александер не знал, что делать: иначе почему бы он стал требовать инструкций по вопросу, который, по всей видимости, уже был решен кабинетом в сентябре? *641.

Срочность, о которой упоминает Александер, объяснялась в значительной степени необходимостью решить проблему размещения и содержания казаков. К тому же, их присутствие прямо за линией фронта могло бы осложнить ситуацию в случае возможного конфликта между английскими и югославскими войсками. Поэтому англичане развернули подготовку по переводу казаков под контроль 13-й армии США, в южную Германию *642. Параллельно с рассмотрением этих планов и последующим отказом от них, миссия Объединенного комитета начальников штабов в Вашингтоне настаивала на решении вопроса на высшем уровне, отмечая в то же время, «что на казаков распространяется Ялтинское соглашение о репатриации советских граждан, попавших к нам в руки» *643 18 мая Объединенный комитет начальников штабов обсудил запрос Александера. Но дебаты продолжались и в конце месяца *644.

29 мая начальник Британского генерального штаба фельдмаршал Алан Брук подтвердил, что Объединенный комитет начальников штабов высказался за возвращение казаков. Тем не менее, через два дня было заявлено, что «до сих пор не выработана согласованная линия по передаче соответствующим властям коллаборационистов и членов полувоенных организаций союзной державы». Только 20 июня Объединенный комитет начальников штабов одобрил предлагаемую политику, но к этому времени операции уже были завершены *645.

Обсуждение вопроса не поспевало за событиями. В середине мая в Граце было заключено соглашение с советским представителем о выдаче казаков, и Александер сообщил военному министерству, что «вопрос о передаче СССР и Югославии их граждан согласован» *646. 23 мая штаб 5-го корпуса начал переговоры с советскими представителями, а 24 мая в Вольфсберге были определены маршруты и приемные пункты *647.

Что именно заставило Александера самостоятельно принять решение, о котором он же запрашивал Объединенный комитет начальников штабов, неясно *648. 17 мая он направил запрос, а всего через несколько дней, не дожидаясь ответа, предложил 5-му корпусу приступить к выдаче казаков Советам. Почему? И зачем в таком случае вообще было направлять запрос? Главная документация по этому делу до сих пор засекречена, но имеющиеся у нас данные заставляют предположить, что Александер отложил бы выдачу, если бы имел четкий приказ об этом. Два месяца спустя он выражал серьезную озабоченность судьбой нескольких сотен беглых казаков, схваченных после главной выдачи в Лиенце. Число этих людей было невелико. Все они были взрослыми мужчинами, все они подверглись проверке, в ходе которой было неопровержимо установлено их советское гражданство, и, соответственно, они подпадали под приказ, в силу которого большинство казаков уже было отправлено на родину: Так что их дело, по сравнению с судьбой тех многих тысяч казаков, которые были выданы Советам в мае, выглядит пустяковым. И все же Александер писал в частном письме сэру Алану Бруку:

До сих пор я отказывался применять силу при репатриации советских граждан, хотя полагаю, что вряд ли имею право занимать такую позицию. Тем не менее я буду продолжать следовать этой линии, пока мне не дадут приказа изменить ее. Я уже запрашивал инструкции по этому вопросу, но до сих пор не получил ответа. Надеюсь, вы согласны с моей позицией, в противном случае я рассчитываю, что вы дадите мне об этом знать.

Тогда же — 23 августа — он написал в военное министерство, требуя, «несколько изменить Соглашение, с тем чтобы на данный период считать этих людей не имеющими гражданства. Дело это срочное» *649.

Примененная фельдмаршалом в августе тактика оттягивания оказалась настолько эффективной, что казаки, о которых идет речь, не были выданы советским властям до тех пор, пока Александер оставался на посту главнокомандующего. В мае, как показывает его запрос, он стремился спасти казаков, в том числе множество детей и женщин, а также тысячи старых эмигрантов, для невыдачи которых вовсе не требовалось «несколько изменить [Ялтинское] соглашение». В свете всех этих фактов невозможно представить себе, чтобы он не обратился к тактике затягивания раньше, если бы у него не было на то веских причин. Ведь даже 22 мая его штаб издал приказ, предусматривавший выдачу только тех советских граждан, «которые могут быть переданы Советам без применения силы», и давал четкую ссылку на принятое определение советского гражданства *650. Сочувствуя делу Белой армии, генералы которой были сейчас его пленниками, награжденный в свое время Юденичем орденом Святой Анны 3-ей степени *651, чем он очень гордился, Александер, как свидетельствует его запрос от 17 мая, еще не получил точных инструкций.

Инструкции, предвосхитившие решение Объединенного комитета начальников штабов, он, судя по всему, получил уже после отправки запроса. 20 мая этим делом заинтересовался Уинстон Черчилль, написавший заместителю секретаря Военного кабинета генералу Исмею:

Что известно о численности русских, взятых в плен немцами и освобожденных нами? Можете ли вы отделить тех, кто просто работал на немцев, от тех, кто действительно воевал против нас? Могу ли я получить дальнейшие отчеты о 45 тысячах казаков, о которых говорит генерал Эйзенхауэр в своем донесении?. Как они оказались в нынешнем своем положении? Воевали ли они против нас? *652.

Очевидно, что-то беспокоило премьер-министра, и его интересовал вопрос о степени вины тех русских, которые обвинялись в сотрудничестве с немцами. Через 10 недель, на конференции в Потсдаме, он еще более четко изложил свои сомнения.

На подготовку информации, запрошенной Черчиллем, потребовалось какое-то время, и ответ Исмея был получен только 5 июня — к этому моменту судьба большей части казаков уже решилась. Так что информация устарела. К тому же, намеренно или случайно, она была очень неточной. О казаках было сказано, что это «примитивные племена» с Кавказа, входящие в 15-й Кавалерийский корпус, отличившийся чудовищными жестокостями в Югославии. На самом деле, больше половины казаков были с До-мановым в Италии, так же, как и все кавказцы. Обвинения же в «грабежах и убийствах» были совершенно бездоказательны *653. Однако все это тогда уже не имело значения: ответ пришел слишком поздно, и никакое решение Черчилля уже не в силах было изменить положение дел.

А решение Черчилль принял. 26 мая Джеффри МакДермот из МИДа писал полковнику К.Р. Прайсу, помощнику секретаря по военным делам в канцелярии Кабинета военного времени:

Начальники штабов предложили МИДу в сотрудничестве с военным министерством изучить это дело как неотложное и посоветовать, какой ответ послать фельдмаршалу Александеру… Наша точка зрения относительно трех категорий, присутствие которых в южной Австрии беспокоит фельдмаршала, такова: А). Казаки. Мы согласны с миссией Объединенного комитета, что казаки включены в Ялтинское соглашение о репатриации советских граждан, и соответственно считаем важным, чтобы те из них, кто является советскими гражданами, были переданы советским властям, как того требует наша генеральная линия. Если мы поступим с этими людьми иначе, это явится нарушением соглашения, что может рассматриваться как изменение политики в этом вопросе, которому советское правительство придает большое значение; и Советы могут усмотреть в таком поступке враждебные намерения. Это также может повлечь за собой нежелательные последствия для наших пленных, освобожденных Красной армией. Мы предлагаем фельдмаршалу Александеру договориться с маршалом Толбухиным о выдаче казаков через демаркационную линию временно оккупированной зоны.

Поскольку такая договоренность уже была достигнута за несколько дней до того, это предложение может показаться несколько запоздалым. Через два дня, 28 мая, полковник Филлимор из военного министерства писал:

Казаки. Несомненно, с ними следует обойтись в соответствии с Ялтинским соглашением… Телеграммы из 15-й армейской группы, где сказано, что 5-й корпус уже выдает своих казаков, несколько меняют положение в плане их перевода в ВКЭСС. По нашему мнению, следует сказать Александеру, что акция 5-го корпуса одобрена и все русские подлежат выдаче… но что мы должны поторопить маршала Толбухина с параллельной передачей англичан и американцев *654.

На первый взгляд, эти заявления могут показаться запоздалыми: решение о предлагаемых здесь мерах уже было принято, и операция должна была состояться буквально со дня на день. Правда, эти письма свидетельствуют о том, что ни МИД, ни военное министерство не посылали Александеру приказов к действию. Но с какой стати МИД выдвигал аргументы в пользу принятия политики, которая уже была в процессе осуществления? Этот вопрос я задал самому Джеффри МакДермоту, и вот что он мне ответил:

В то время я занимал довольно небольшой пост: меня только что назначили первым секретарем в Южном отделе, который, помимо других стран, занимался также и Австрией, но не был прямо связан с СССР. Я полагаю, что какое-то очень важное лицо, вроде самого Уинстона Черчилля, приказало фельдмаршалу Александеру — возможно, что и устно — подготовить все для репатриации… и действовать в установленном порядке. Затем добросовестные канцелярии кабинета запросили у МИДа письменные подтверждения. Вы ведь представляете себе, как работает английское правительство. Для их архивов было достаточно даже письма от незначительного чиновника, вроде меня.

Действительно, другое объяснение подыскать трудно. Зачем бы еще могло канцелярии кабинета понадобиться подтверждение МИДа? Ни МИД, ни военное министерство, ни Объединенный комитет начальников штабов не посылали Александеру никаких инструкций. Черчилль же, в принципе, считал, что «нужно избавиться от всех русских как можно скорее» *655. Но какую позицию занимал он сейчас? В конце концов, речь шла о политике, придерживаться которой решено было год назад, и настойчивость Александера могла вызвать лишь недоумение. Никаких доказательств того, что Черчиллю было известно о присутствии в Австрии белоэмигрантов, нет; и вряд ли он благословил бы ненужную выдачу тех, чье дело некогда так горячо поддерживал. Ведь это он заявил в 1921 году, что «ни один лояльный русский [белогвардеец] не может быть выслан в советскую Россию пр[оти]в своей воли» *656. Причем тот факт, что из-за невзгод эмиграции беглецы могли изменить политическую ориентацию, не принимался в расчет. Черчилль удовлетворил ходатайство одного царского генерала, предоставив его сыну, которому грозила репатриация во Владивостоке, политическое убежище в Великобритании. В ответ на возражения британского чиновника, что молодой человек «весьма ненадежен и настроен анти-британски», Черчилль телеграфировал: «Мы дали обещание и не можем его нарушить» *657.

Но был еще один человек, сыгравший важную роль в судьбе казаков. Гарольд Макмиллан, в то время английский министр-резидент на Средиземноморском театре военных действий, находился в постоянном прямом контакте с премьер-министром. Главной обязанностью Макмиллана были доклады о политической ситуации *658. 13 мая он прилетел в Клагенфурт для встречи с генералом Китли и оценки положения на месте. Именно он, как мы уже показали, потребовал от Китли скорейшей выдачи казаков советским властям. В мемуарах Гарольда Макмиллана есть краткое упоминание о проблеме казаков, которой ему пришлось заниматься во время этого визита:

Среди сдавшихся в плен немцев было около 40 тысяч казаков и белоэмигрантов (курсив наш. — Н. Т.) с женами и детьми. Разумеется, советское командование предъявило на них свои права, и нам пришлось выдать их Советам. К тому же, если бы мы отказались, что бы мы с ними делали? Но меня крайне удручало, что другого выбора у нас не было. По крайней мере, мы получили взамен около 2 тысяч английских пленных и раненых, которые находились в том же районе в немецком плену *659.

Так что Макмиллан наверняка отличал старых эмигрантов от «новых» *660. Первых он справедливо называл «белоэмигрантами».

(Через десять с лишним лет горстка старых эмигрантов вышла из лагерей ГУЛага, и Хрущев разрешил им вернуться на Запад. 4 сентября 1958 года 15 бывших зэков, нищих больных людей, обратились к английскому премьер-министру с просьбой о небольшой денежной компенсации за все те страдания, что были им незаконно причинены. 27 октября они получили категорический отказ. Кстати, премьер-министром тогда был Гарольд Макмиллан, сыгравший 13 лет назад свою роль в деле отправки этих несчастных в лагеря.) *661.

В своих мемуарах Макмиллан упоминает о выдаче казаков чрезвычайно кратко. В дальнейшем он неизменно отказывался более подробно рассказать об этом. Другой свидетель, Тоби Лоу, ныне лорд Олдингтон, бывший бригадиром генштаба 5-го корпуса, присутствовал на конференции 21 мая и отдал в тот же день роковой приказ. Но на мой вопрос он ответил, что не может ничего припомнить о выдаче казаков.

Через два года после выдачи в Лиенце член парламента Таф-тон Бимиш отправился в Австрию для поиска данных. Один русский, участник и очевидец событий, «передал ему подробное и точное описание трагедии, особо подчеркнув, что на смерть было послано большое число белоэмигрантов. 17 июля 1947 года Бимиш обратился в парламент с просьбой расследовать это крайне неприятное дело. И сотрудник МИДа Томас Браймлоу затребовал в военном министерстве полный отчет, добавив, однако, что по возможности нужно «предоставить майору Тафтону Бимишу наименее мрачную версию событий». Через несколько месяцев военные власти в Вене представили краткий отчет, не вдаваясь в обсуждение инцидентов, описанных майором Бимишем, и утверждая, что «в тот период делалось все возможное для отделения несоветских граждан от тех, кто подлежал репатриации». На основании этого отчета Томас Браймлоу подготовил ответ, в котором подчеркивалось, что при репатриации проводилась тщательная проверка. Из этого ответа создается впечатление, что само упоминание о возможности выдачи «старых» эмигрантов считалось опасным. Браймлоу старательно убрал упоминание о «несоветских гражданах», заменив их на «люди, которые не воевали за немцев». Очевидно, он решил, что такое определение дает меньше оснований для неприятного расследования *662.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   29


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница