Николай Дмитриевич Толстой-Милославский Жертвы Ялты Николай Толстой



страница3/29
Дата17.10.2016
Размер7,08 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Календарь основных событий



1941

22 июня — Начало операции «Барбаросса» — нападение Германии на СССР.

22 августа — 436-й пехотный полк под командованием майора И.Н. Кононова переходит на сторону Германии.


1942

8 ноября — Генерал Гельмут фон Паннвиц назначен командиром русских казачьих формирований в составе вермахта.




1943

2 февраля — Капитуляция немецких войск под Сталинградом.

21 апреля — В Млаве сформирован Первый казачий корпус.

Сентябрь — В Новогрудке беженцы-казаки основывают Казачий стан; Казачий корпус передислоцирован в Югославию.

10 октября — Гитлер отдает приказ перевести все русские формирования в составе вермахта в Западную Европу.


1944

6 июня — Высадка союзных войск в Нормандии.

21 июня — Лорд Селборн выступает с протестом против планируемой насильственной репатриации в СССР захваченных англичанами русских пленных.

4 сентября — Кабинет военного времени (Кабинет министров Великобритании) принимает решение о насильственной репатриации.

16 сентября — Встреча Гиммлера с генералом А.А. Власовым.

16 октября — А. Иден во время визита в Москву заверяет В.М. Молотова в том, что все захваченные англичанами русские будут возвращены в СССР независимо от их желания.

31 октября — Первые корабли с репатриантами отплывают из Великобритании в Мурманск.

8 ноября — Государственный секретарь США Э. Стеттиниус дает согласие на репатриацию лиц, «заявивших» о своем советском гражданстве.

14 ноября — На конгрессе российских общин в Праге создан Комитет освобождения народов России (КОНР); А.А. Власов и КОНР выступают с совместным Манифестом о «свободной народной государственности» России.

29 декабря — Первое судно с репатриантами отплывает из США.




1945

28 января — Германское правительство официально признает «независимый» статус КОНР.

11 февраля — На встрече «большой тройки» в Ялте подписаны Ялтинские соглашения (между Великобританией и СССР и между США и СССР) о взаимной репатриации военнопленных и гражданских лиц трех государств, по мере того как указанные военнопленные и лица буду освобождаться из немецкого плена соответствующими армиями.

22 февраля — Британский «Закон о союзных вооруженных силах» распространен на советских пленных, содержащихся в лагерях на территории Великобритании.

22 марта — Из Италии в Одессу отходит первое судно с репатриируемыми советскими гражданами — представителями народов среднеазиатских республик.

18 апреля — Бессудная расправа с русскими пленными, доставленными в Одессу на судне «Альманзора».

8 мая — Безоговорочная капитуляция Германии.

9 мая — Казачий стан и 15-й казачий кавалерийский корпус сдаются в плен англичанам в Австрии.

12 мая — Советы похищают в Чехии генерала А.А. Власова.

22 мая — В Галле подписано соглашение об обмене гражданами США и СССР и подданными Великобритании, освобожденными соответствующими армиями на территории Германии.

29 мая — П.Н. Краснов, А.Г. Шкуро и другие казачьи генералы и офицеры выданы советским представителям в Австрии.

1 июня — Англичане начинают передачу рядовых казаков из лагеря в Пеггеце советским представителям в Юденбурге.

29 июня — Между Францией и СССР заключено соглашение о репатриации граждан на основе взаимности.

12 июля — Американцы сталкиваются с первым случаем массового сопротивления русских принудительному возвращению на родину: в Кемптене несколько подлежащих репатриации человек кончают жизнь самоубийством.

23 июля — На Потсдамской конференции У. Черчилль безуспешно пытается возражать против практики насильственной репатриации.

29 октября — Следуя примеру Д. Эйзенхауэра в американской зоне оккупации Германии, фельдмаршал Монтгомери прекращает насильственную репатриацию русских из британской зоны.

21 декабря — В США опубликована Директива МакНарни-Кларка, в которой четко определены категории русских пленных, по-прежнему подлежащих репатриации вне зависимости от их желания.


1946

19 января — Насильственная репатриация американцами русских пленных из сборного пункта на территории нацистского лагеря уничтожения Дахау.

23 января — Швеция выдает Советам беженцев из республик Балтии.

24 февраля — Американцы насильственно репатриируют русских пленных из лагеря в Платтлинге.

6 июня — Британский кабинет министров принимает к руководству Директиву МакНарни-Кларка.

29 июня — В Форте Дике (США) несколько русских пленных кончают с собой, чтобы избежать насильственной репатриации.

12 августа — В СССР опубликовано сообщение о казни генерала А.А. Власова и других военачальников Русской освободительной армии.

14 августа — В Италии союзники приступают к операции «Килевание» — проверке гражданства пленных на предмет установления лиц, подлежащих репатриации согласно Директиве МакНарни-Кларка.




1947

12 января — В СССР опубликовано сообщение о казни генералов П.Н. Краснова, А.Г. Шкуро, Т.Н. Доманова, С.Н. Краснова и других, а также немецкого генерала Г. фон Паннвица.

8–9 мая — Насильственная репатриация последних групп русских пленных из лагерей в Италии в ходе операции «Восточный ветер».

14 ноября — Французские власти закрывают Боригар — советский лагерь для русских пленных в предместье Парижа.




1. Русские в Третьем Рейхе


В то воскресное утро 22 июня 1941 года молодой лейтенант Красной армии Шалва Яшвили †, служивший в частях, оккупировавших Польшу, рассчитывал лишний часок поваляться в постели. По его собственным словам, был он тогда робким и довольно мягким юношей. Служить ему оставалось всего три месяца, его уже ждали дома, в солнечных горах родной Грузии. Теперь уже, казалось, ничто не могло помешать его демобилизации. Правда, инструкторы, приезжавшие в его артиллерийский полк, в последнее время уделяли особое внимание обучению тому, как распознавать немецкие танки, полевую артиллерию и другие виды вооружения вермахта. Странная тема для занятий — ведь отношения между Третьим рейхом и Советским Союзом вроде бы ничуть не испортились с того момента, как две крупнейшие державы Европы поделили между собой Польшу.

Накануне Яшвили, отстояв скучную вахту у полкового склада с боеприпасами, отправился с приятелем на традиционные субботние поиски развлечений в соседний белорусский городок Лида, прямо через границу. Они сходили в кино и, вернувшись в казармы — солидные строения времен Николая II, — допоздна болтали. Друг был родом из Бурят-Монголии, и его зачаровывали рассказы Яшвили о гористой, улыбчивой земле Грузии, такой непохожей на тусклую ветреную тундру в его родных краях. Особенно нравились ему душистые апельсины, которые Яшвили присылали из дому, и он никак не мог поверить в существование земли, где любой прохожий может запросто срывать такие яблоки Гесперид.

Но отоспаться молодому человеку не удалось. К вящему неудовольствию Яшвили, его поднял на ноги совершенно неожиданный сигнал тревоги. Было шесть часов утра, только что рассвело. Пытаясь собраться с мыслями, Яшвили на ходу натянул на себя форму. Но не успели заспанные и недовольные солдаты выбежать из казармы, как дежурный офицер сказал им, что тревога ложная и они могут идти досыпать.

Ворча на бессердечность начальства, солдаты вернулись к своим койкам. Но и на сей раз им не пришлось толком поспать. Через два часа отдаленный гром взрыва потряс окна казарм, снова загудел сигнал тревоги. Поспешно одевшись, артиллеристы помчались на городскую площадь. Туда со всех концов города спешили толпы офицеров и солдат. Все были возбуждены, задавали вопросы, что-то кричали.

Кто-то горячо объяснял, что десять минут назад самолеты бомбили и обстреливали некоторые городские кварталы. Несколько домов разрушено, кажется, есть жертвы. Другие уверяли, что это не может быть нападение, наверное, просто маневры. Яшвили вскоре решил, что все же это не просто маневры, особенно когда выяснилось, что таинственные самолеты сбросили несколько бомб на железнодорожную станцию, уничтожив изрядное количество орудий и танков, боеприпасы и цистерны с бензином, стоявшие на насыпях и на платформах. Однако никаких приказов не поступало. В толпе царило смятение. Солдаты топтались, бродили по площади, и только в 10 часов кто-то решил, что пора заняться делом.

Разрозненные взводы, собравшись вместе, двинулись в открытое поле за город. К роте Яшвили, стоявшей в ожидании приказов, подошел какой-то офицер и осведомился, нет ли среди них человека, умеющего обращаться с четырехствольной зенитной пулеметной установкой. Выступивший вперед Яшвили тут же получил приказ следовать со своим взводом, захватив четыре таких установки, на защиту соседнего аэродрома от возможного парашютного десанта. Ему дали трехтонку для перевозки установок, и часов в 6 вечера они отправились в трудное путешествие к аэродрому.

Лично Яшвили пока еще не видел никаких признаков войны — если это была война. Но во время растянувшегося на полдня ожидания он понял, что, сам того не зная, уже однажды был на волосок от смерти. Полевой склад боеприпасов, который он охранял накануне, находился километрах в пяти от города. На рассвете, едва забрезжило, неведомо откуда появившиеся в небе бомбардировщики сбросили в этом районе несколько бомб. Склады взлетели на воздух, 22 человека из охранявшего их взвода погибли. «Операция Барбаросса» — немецкое вторжение в СССР — началась.

Грузовик ехал в темноте без огней, почти все время на первой скорости. Два-три раза они оказывались в канаве. До аэродрома добрались только на рассвете следующего дня. Встретивший их майор приказал занять оборонительную позицию в окрестных лесах. Яшвили и его солдаты — 24 человека, считая водителя, — расположились соответствующим образом, подготовили установки и стали ждать.

Занялся новый день, но ничто, казалось, не нарушало спокойствия полей и лесов. Солдаты расстегнули гимнастерки, решили немного отдохнуть. Поблизости виднелось какое-то строение, и Яшвили, взяв с собой нескольких солдат, отправился туда на разведку. Это была кухня расположенного по соседству лагеря, и оказавшаяся там польская девушка предложила солдатам перекусить. Они пошли за ней к большому складу. Он был заперт, но девушка сумела отпереть дверь. Войдя внутрь, солдаты попали в настоящую пещеру сорока разбойников из сказки об Али-Бабе: с потолка свисали связки колбас, на полу громоздились гигантские окорока, шматы сала, корзины с бутылями водки. При виде такого изобилия у солдат потекли слюнки, но мысль о наказании за хищение государственной собственности удержала их от дальнейших шагов.

Однако девушка стала уверять, что бояться им нечего. От нее и от вконец растерявшегося заключенного, который возвратился в лагерь — его отпустили на воскресенье домой, — солдаты узнали кое-какие подробности. Заключенных лагеря каждый день возили на принудительные работы на аэродром *11. Как только известие о немецком вторжении подтвердилось, все исчезли — и охрана, и заключенные. Куда они подевались — неизвестно, но вряд ли они появятся тут вскорости. Что до складских сокровищ, то это запасы для столовой охранников-энкаведешников. Как и положено авангарду стражей революции, они себя не обделяют. После этого рассказа довольные солдаты целый час набивали животы и грузовик невиданными яствами. В тот вечер им и в голову не пришло посылать на аэродром за пайками.

День прошел тихо, в полном безделье, но ночью события вновь приняли весьма неожиданный оборот. Связной майора, который должен был обходить внешние посты, не явился. Выждав немного, Яшвили послал солдата к лейтенанту, командиру соседней с ними роты. Солдат вернулся, обескураженно скребя в затылке, и доложил, что там никого нет. Тогда Яшвили отправил своего связного к майору, но и связной принес то же известие: майор и все прочие пропали! Все испарились, бросив солдат с грузовиком на произвол судьбы.

Оставалось одно: попытаться вернуться в полк. Погрузившись, они отправились назад, в город. Здесь царил хаос, улицы и площадь были забиты отступающими войсками. Пробиваясь сквозь толпу, потерявшийся взвод добрался сначала до штаба полка. И снова неудача: на месте дома чернели развалины — прямое попадание немецкой бомбы. Тут уж молодой грузин решил, что пора присоединиться к толпе, устремляющейся на восток, в Россию, — другого выхода нет.

Выехав в предвечерний час из города, они остановились на ночлег в доме ворчливого польского крестьянина. Яшвили выставил часового у главной дороги, на случай, если мимо будут проходить части их полка. Не успели солдаты расположиться, как примчался часовой: он только что остановил на дороге капитана из их полка. Вышедшему из дома Яшвили капитан сказал, что его батарея движется по направлению к фронту, чтобы защищать дорогу. Яшвили с солдатами должен следовать за ним и присоединиться к полку.

Проведя всю ночь в пути, они обнаружили наутро свой полк, стоявший лагерем в лесу. Там они узнали, что офицер батареи, в которую входил Яшвили, убит, а сама батарея уничтожена. Впрочем, такие новости уже никого не удивляли. Было ясно, что на этом участке фронта царит хаос.

В полдень Яшвили получил приказ присоединиться к полковому конвою с боеприпасами. Конвой состоял из 60 грузовиков под командой капитана. Солдатам по карте показали место назначения, не дав никаких объяснений или альтернативных приказов. Но, по крайней мере, они снова были частью цельной армейской структуры.

Несколько километров они тряслись по лесной дороге. Вдруг передний грузовик затормозил и вся колонна остановилась. Яшвили, примерно двадцатый в колонне, высунулся из окна и увидел, что с капитаном беседуют два старших офицера. У одного на воротнике были красно-черные петлицы генерала генерального штаба, второй был полевым генералом. После короткого разговора капитан выпрыгнул из своего грузовика и пересел в следующий. Генералы сели в ведущий грузовик, и колонна двинулась дальше, чтобы вскоре остановиться вновь.

Капитан сказал подчиненным, что они могут немного отдохнуть, и подошел к Яшвили. Оказалось, капитану здорово влетело от генералов за то, что он едет днем: «Ты что, дурак, совсем спятил? — кричали они. — Не соображаешь, что будет, если тебя засекут немецкие самолеты! Пораскинь мозгами, если можешь, и впредь хоронись днем под деревьями, а передвигайся только ночью».

Бедный капитан, не посмев сослаться на имеющийся у него приказ, бросился выполнять новый. Когда стемнело, придирчивые генералы вновь заняли место в ведущем грузовике, задавая колонне скорость. Водителям эта езда изрядно потрепала нервы: зажигать фары было запрещено. Кроме того, ведущие машины двигались самым странным образом, то и дело неожиданно останавливаясь — наверное, чтобы не наткнуться на невидимые препятствия. Каждый водитель только и видел, что внезапное мигание тормозного сигнала у идущего перед ним грузовика. При таком способе передвижения они проехали за ночь всего несколько километров. Разумеется, не обошлось без аварий. На советских военных грузовиках радиаторы расположены прямо перед капотом, так что малейшее столкновение с бампером впереди идущего грузовика почти неизбежно кончалось взрывом радиатора, и грузовик выходил из строя. Поврежденные машины приходилось оттаскивать в сторону, в канаву. К утру от шестидесяти грузовиков, вышедших накануне в путь, осталось всего двенадцать. Но генералы воздержались от комментариев по этому поводу. По их словам, до полевого склада боеприпасов оставалось всего несколько километров. Они выдали капитану документы, уполномочивавшие его забрать в полк столько снарядов, сколько он сможет увезти. Затем генералы уехали, снова строго-настрого приказав не трогаться в путь, пока не стемнеет. Вечером капитан, собрав остатки колонны, медленно и осторожно двинулся по указанной ему дороге. Хотя расстояние было небольшим, места назначения они достигли только наутро. Но склада боеприпасов они не обнаружили: он был уничтожен самолетами врага.

Тут два молодых офицера начали смекать, что к чему. «Генералы» на самом деле были немецкими агентами, и им удалось дня на три лишить артиллерийский полк Красной армии жизненно необходимых боеприпасов, а заодно вывести из строя 48 грузовиков. Если представить себе, что в других местах эти изобретательные агенты добиваются хотя бы десятой доли такого успеха, то одних их усилий вполне достаточно для того, чтобы посеять хаос и панику в советских войсках *12.

Успеху лжегенералов способствовали два обстоятельства. Во-первых, как подчеркивает Яшвили, «в Красной армии приказы не обсуждают, их выполняют». Во-вторых, переодетые генералы прекрасно говорили по-русски и держались большими начальниками — то есть именно так, как, на взгляд красноармейцев, подобает генералам. Как это ни парадоксально, но эти самозванцы, скорее всего, были и в самом деле русскими, и даже, вполне возможно, настоящими генералами. Отдел контрразведки вермахта, абвер, организовал специальные оперативные группы для действий за линией фронта. Сотрудники этих групп набирались среди белоэмигрантов и говорящих по-русски прибалтийцев, поляков и украинцев, им выдавали безупречно пошитую советскую форму, так что у них были все основания добиваться небывалых для такого рода операций успехов *13.

Молодые офицеры вернулись в полк с оставшимися грузовиками (96 водителей и сменщиков, у которых сломались машины, теперь были просто пассажирами). Полковник, узнав, что он не только не получил долгожданных снарядов, но еще и по-глупому лишился большей части своих драгоценных грузовиков, пришел в ярость. Однако делать было нечего, и когда вскоре немцы перешли в наступление, артиллерийскому полку, не имевшему снарядов, оставалось лишь отступать. На шоссе их постоянно обстреливали с воздуха, пришлось медленно продвигаться через леса. Но здешняя почва не выдерживала тяжести 122-миллиметровых орудий, так что было приказано бросить их. Окончательно деморализованные остатки полка объединились с другими частями, образовав изрядно потрепанную дивизию выживших. До них дошло известие, что немцы уже возле Минска, значительно восточнее, и поэтому они продолжали отступать по лесам.

Именно на это время пришлось боевое крещение лейтенанта Яшвили. Оно было коротким. Его послали в патруль, и, обходя куст, он столкнулся лицом к лицу с немецким солдатом. Оба принялись стрелять и поспешили спрятаться, ни один не был ранен. Но после этого довольно нелепого эпизода события приняли более серьезный оборот. Яшвили был ранен. Пуля пробила обе ноги, рану обрабатывала молодая симпатичная докторша. (Он до сих пор помнит, в какое смущение повергло его её требование спустить брюки — ведь ему было всего 20 лет!) Затем его отправили в машину для раненых, там он отыскал в грузовике уголок, где можно было отлежаться.

Но летом 1941 года красноармейцам было не до отдыха. Немцы продолжали наступать, пули со свистом пробивали стенки стоявших на месте грузовиков. Позабыв о ранах, Яшвили выбрался из грузовика и пополз к кустам, там ему казалось безопаснее. После этого он, вконец обессиленный, потерял сознание. Ослабев от боли и потери крови, он проспал весь день. Это было 2 июля. Когда он наконец проснулся, солнце уже опускалось за березы. Приподнявшись, он обнаружил, что лежит среди воронок от мин. Осколки плотно покрывали землю вокруг того места, где он лежал. Он по сей день убежден, что его спасло тогда само провидение.

Вокруг все было тихо, даже листья на деревьях замерли. Яшвили осторожно поднялся и, шатаясь, побрел неведомо куда. У него не было ни оружия, ни вещмешка; он не имел и малейшего представления, где искать свою часть — или любое другое красноармейское соединение. Еще утром он был частичкой формирования из 50 тысяч вооруженных солдат, сейчас он был безоружен и совершенно один, если не считать валявшихся кругом трупов. Единственными живыми существами в поле его зрения были армейские лошади из артиллерийского обоза. С колоссальным трудом он подполз к одной из них и ухитрился взобраться в седло. Боли он почти не чувствовал, хотя рана была серьезной. Думал он только о том, как бы поскорее найти врача.

Первым делом он снял гимнастерку и засунул её в седельную сумку. Теперь в нем никак нельзя было признать солдата. Он ехал, хоронясь за деревьями, — в сумерках его спокойно могли подстрелить с той или другой стороны. Через час он добрался до края леса. Вдалеке, километрах в пяти, виднелась деревня. По мере приближения к ней до него все явственнее доносился шум, мигали огни — он заключил, что там полно народу. Подъехав вплотную к деревне, он наткнулся на двух офицеров на лошадях; всадники, все в грязи, держались подальше от изб. Завидев Яшвили, они закричали, чтобы он ехал к ним, — может, они друг другу помогут. Они попросили его отправиться к разбушевавшимся солдатам и попросить чего-нибудь поесть. Сами они боялись, как бы солдаты их не убили, — в первые дни войны не один офицер погиб от рук собственных солдат. Поскольку по внешнему виду Яшвили никак нельзя было принять за офицера, он согласился.

Он проехал через развеселую пьяную толпу к месту, где несколько человек свежевали только что убитую корову, и попросил кусок мяса. Дородный солдат с ножом в руке, оглядев запачканные кровью брюки пришельца и его сапоги, полные крови, решил, очевидно, подшутить над ним и швырнул ему горло и легкие забитого животного. Поймав эту скользкую гадость, Яшвили чуть не упал с лошади, но удержался в седле и с победой вернулся к поджидавшим его товарищам. Они пришли в восторг, увидев его добычу, и осторожно двинулись втроем прочь от села. В лесу у ручья они сварили эти неаппетитные куски в своих касках и съели их. Затем новые товарищи Яшвили наметили по карте маршрут, по которому, избегая крупных населенных пунктов, можно было попытаться нагнать армию. Но так как они не имели и малейшего представления о местонахождении врага, то сначала решили разведать первую часть пути. Офицеры договорились отправиться на разведку вдвоем и, если все будет хорошо, вернуться за раненым. С этим они уехали, и больше Яшвили их не видел.

Так он снова остался один. Он вернулся назад, в деревню, надеясь отыскать врача, который мог бы сменить ему повязку. Во врачах недостатка не было, но ни у одного не оказалось ни бинтов, ни лекарств, и Яшвили мрачно поскакал по пыльной дороге на восток. Может, какая-нибудь крестьянка перевяжет ему ногу полотном, или удастся найти еще не окончательно развалившуюся красноармейскую часть. Наконец он добрался до деревни, которая показалась ему совершенно пустой. Он медленно ехал вдоль молчаливых деревянных изб, и вдруг в конце увидел старуху, рыдавшую возле изгороди. Заметив грузина, она взволнованно закричала: «Сынок, если у тебя есть оружие, брось его!».

Он с удивлением уставился на нее. Между тем его лошадь прошла мимо женщины и завернула за угол. Старуха провожала его тревожным взглядом. Яшвили наконец поглядел вперед и увидел, что прямо на него наставлено ружье. По обеим сторонам дороги стояли два высоченных немецких солдата с взведенными ружьями. «Они были такие высокие, что их головы оказались вровень с моей!» — вспоминает Яшвили. Он посмотрел направо, налево и медленно поднял руки. Так внезапно закончилась служба лейтенанта Яшвили в Красной армии. Отныне он был военнопленным.

Такая судьба постигла не его одного, но он оказался удачливее многих. Ему не пришлось изведать ужасы Майданека и Молодечно. Его раны залечил врач в минском хлеву, а потом он стал поваром при транспортном 666-м полку вермахта и работал там 9 месяцев, пока полк не перевели в Германию. Его тоже увезли в Германию, и он некоторое время работал в Эйзенахе, в бане для военнопленных. Там он видел, как здоровых жизнерадостных англичан и американцев сменяли изнуренные, умирающие скелеты — его соотечественники.

Затем, к ужасу Яшвили, его послали на работу в Бухенвальд. Больше всего он боялся, как бы немцы не приняли его орлиный грузинский нос за еврейский. Из Бухенвальда его отправили в Освенцим, и он решил, что его час пробил. Всезнающие немцы уже сообщили ему, что грузин Сталин — на самом деле еврей, а в Освенциме этнические вопросы решались на самом высоком уровне — жизни и смерти. Его спасло лишь то, что, будучи христианином, он не подвергся обряду обрезания.

К счастью, он провел в Освенциме всего один день, после чего его перевезли в польский город Катовицы. По странной прихоти судьбы, его вырвали из бездны и отправили туда, куда он и мечтать не мог: к его землякам. В Катовицы свезли грузин из всех лагерей Третьего рейха, Яшвили даже нашел здесь своего приятеля еще со школьных времен. Они с рыданиями бросились друг к другу. Это было настоящее чудо — здесь, в нескольких тысячах километров от дома, увидеть приветливые лица грузин, услышать родную речь!

Но грузин собрали всех вместе вовсе не для того, чтобы доставить им радость. Немцы сообщили им, что из них формируется грузинский полк, который будет помогать немецкой армии в борьбе против большевизма и в конечном итоге освободит родные горы Грузии от советского ига. Яшвили принял свою новую роль без колебаний и сомнений. Его вместе с группой земляков отправили в Крым, где формировалась Грузинская дивизия. Да и что тут было думать?! Шалва Яшвили родился в тот год, когда грузинский народ, воспользовавшись хаосом русской революции, решил восстановить свою независимость, утраченную в прошлом веке. В январе 1920 года союзные государства признали независимость Грузии, в мае к ним присоединилось советское правительство. Грузины, со своей историей, языком и культурой столь непохожие на русских, надеялись, что наконец-то обрели свое государство — как Финляндия и Польша. Но не тут-то было. 11 февраля 1921 года Красная армия вторглась в их страну и завоевала ее. С тех пор Советы правили в Грузии с помощью насилия и террора. И первым главой грузинских органов был Л.П. Берия — советский Гиммлер.

Семья Яшвили не меньше других почувствовала на себе все прелести чужестранного владычества. У отца Шалвы была маленькая гостиница в горах. Новая власть конфисковала гостиницу, и семье пришлось нелегко.

Если бы кто-нибудь сказал Яшвили, что, присоединившись к антисоветской воинской части, он стал предателем, бывший лейтенант с негодованием отверг бы это обвинение. И дело не только в том, что он считал себя грузином, а не русским, христианином, а не атеистом. И не в том, что он, как и все в СССР, знал, что многие русские ненавидят власть большевиков и будут приветствовать её свержение — не важно, с чьей помощью (во всяком случае, пока они не поняли природы нацистского чудища). Все это, конечно, сыграло свою роль, но не менее — а может, и более — существенным было то, что Сталин отказал своим гражданам в праве попадать в плен вообще, в том числе к немцам, и официально не признавал самого факта существования советских военнопленных.

Советское правительство, сформированное после большевистского переворота 1917 года, не пожелало присоединиться к Гаагской конвенции. Не подписало оно и Женевскую конвенцию 1929 года, в которой более четко были определены условия содержания военнопленных. Несмотря на это, сразу же после начала войны, в июне 1941 года, немецкое правительство обратилось к Международному Комитету Красного Креста с намерением договориться об условиях содержания пленных обеих сторон. Списки русских военнопленных передавались советскому правительству до сентября 1941 года, затем эту практику прекратили: советские власти неоднократно отказывались передавать взамен списки немецких военнопленных. Зимой немцы предприняли еще несколько попыток установить отношения с советскими властями, чтобы договориться о взаимном соблюдении Гаагской и Женевской конвенций, но вновь получили отказ *14. Тогда в дело вмешался сам Комитет Красного Креста, обратившийся к советским послам в Лондоне и Швеции. Послы что-то нечленораздельно обещали, дело было рассмотрено в Москве, и ответ был дан отрицательный *15.

Тем временем союзники Германии — Италия, Румыния и Финляндия, — также отчаявшись придти к какому-либо взаимному соглашению с СССР, решили в одностороннем порядке применять условия конвенций к русским военнопленным, захваченным их армиями. Но и этот великодушный жест не возымел действия *16. Финны в особенности были озабочены ужасным состоянием 47 тысяч русских военнопленных, находящихся в их руках, и с благодарностью принимали великодушную помощь Красного Креста, хотя советская сторона не разрешила оказать аналогичную помощь финнам, находящимся в плену в СССР *17.

Не удивительно, что немецкое правительство ужесточило обращение с русскими военнопленными *18, а те круги, которые противились дурному обращению с пленными, утратили свое потенциальное влияние. Кроме того, русских в немецком плену было намного больше, чем немцев — в советском. Почти две трети всех русских военнопленных попали в руки немцев в 1941 году.

Гитлер лично настаивал на том, чтобы Красный Крест инспектировал лагеря. Сталин же, когда к нему обратились с предложением разрешить переписку и посылки для военнопленных, ответил:

Русских в плену нет. Русский солдат сражается до конца. Если он выбирает плен, он автоматически перестает быть русским. Мы не заинтересованы в установлении почтовой службы для одних немцев *19.

Этот ответ решил исход дела. Отныне «гитлеровская пропаганда широко использовала то обстоятельство, что Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию 1929 года и, следовательно, наверняка не будет обращаться с немецкими военнопленными соответственно её условиям». Наконец, 29 мая 1942 года Молотов решительно отверг предложение Государственного департамента США подписать Конвенцию или соблюдать её условия *20.

Вполне убедительно, поэтому, звучит рассказ о том, как гуманный комендант немецкого лагеря, старавшийся по возможности облегчить невыносимую жизнь своих подопечных, жаловался одному русскому врачу, что больше ничего не может сделать, поскольку Сталин отказался вступать в какие бы то ни было соглашения *21. Представитель швейцарского Красного Креста М. Жюно постоянно сталкивался с этим непреодолимым препятствием во время объездов лагерей в Германии, выражая протест относительно содержания русских. Он отметил, например, разительный контраст между хорошо поставленным лагерем для английских военнопленных в Досселе, где на видном месте был вывешен для всеобщего обозрения текст Женевской конвенции, и ужасающим лагерем по соседству — для брошенных на произвол судьбы русских. Нет, Конвенция никак не была простым «клочком бумаги» *22.

Было бы ошибкой думать, что Гитлер, при всей его жестокости, отказывался бы соблюдать Конвенцию, если бы она была принята. В феврале 1945 года, после бомбежки Дрездена авиацией союзников, разъяренный Геббельс предложил Гитлеру отказаться от Женевской конвенции и расстрелять пленных летчиков. Гитлер согласился, но кто-то из его сотрудников, ужаснувшись этому решению, сделал так, что сведения об этом просочились в иностранную прессу. Би-Би-Си сразу же передало резкие предупреждения об ответных мерах, и немцы немедленно отказались от задуманного *23.

Можно было бы на секунду предположить, что позиция советского правительства — не марксистское новшество, но наследие отсталой царской России. В этом случае уместно на мгновение обратиться к судьбе русских, взятых в плен немцами в войне 1914–18 годов. Поскольку оба правительства — и Российской Империи, и Германии — подписали Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, с самого начала были приняты меры для облегчения страданий попавших в плен. Правительства обменивались списками пленных, была установлена почтовая служба, медсестрам и священникам разрешалось ездить из России в немецкие лагеря, для пленников были устроены православные часовни. Испанское правительство выступало в качестве государства-протектора русских военнопленных, их интересы поддерживались также Соединенными Штатами, государством-протектором союзников России — англичан, французов и сербов, — вместе с которыми обычно содержались в лагерях русские пленные *24.

Императрица Александра Федоровна организовала комитет по поддержке пленных *25. В 1915 году она писала царю: «Ты знаешь, что мой комитет будет вынужден просить правительство о больших суммах денег для наших пленных, нам никаких денег не хватит, и сумма достигнет, страшно сказать, нескольких миллионов».

Через несколько недель она сообщает: «4 раза в неделю мы высылаем по несколько вагонов, груженных вещами». До нее доходят известия о дурном обращении с пленными: она «плакала, читая об ужасах, которые немцы творили с нашими ранеными и пленными». И все же императрица умоляет царя хорошо обращаться с немецкими пленными: «тогда они скорее согласятся помогать нашим пленным тоже».

Проиллюстрируем это сравнение статистическими данными. В войне 1914–18 Центральные державы взяли в плен 2,417 миллиона русских, из них умерло 70 тысяч *26. В 1941–45 гг. немцы захватили в плен 5,754 миллиона русских *27, из них умерло 3,7 миллиона *28.

Можно было бы также предположить, что катастрофические события 1941 года требовали драконовских мер. Но в 1914 году информация о хорошем обращении немцев с пленными не влияла на лояльность царских солдат. Русские офицеры прославились тем, что больше других пленных упорствовали в побегах из немецких лагерей *29; всего сбежало около 260 тысяч русских, и большинство их снова пошло в родную армию *30. Несмотря на активную немецкую и пораженческую большевистскую пропаганду в лагерях в 1917 году, лишь какие-то жалкие 2 тысячи украинских националистов согласились дезертировать в немецкую армию *31. В 1944 году на этот шаг решились около миллиона русских военнопленных.

В Эйзенахе Яшвили увидел плоды сталинской политики по отношению к сброшенным со счетов русским. Но страшнее увиденного было то, что он еще раньше, во время своей службы поваром в Минске, унюхал носом — в самом буквальном смысле. За городом находился лагерь для русских пленных солдат и штатских. Вернее, это был не лагерь, а большое открытое пространство, огороженное проволокой, через которую был пропущен ток, окруженное сторожевыми вышками с пулеметами. Число заключенных там в какой-то период достигло 60 тысяч. У них не было крыши над головой, их фактически не кормили, а на дворе меж тем стояла зима 1941–42 года. В кухне Яшвили месяцами царил забивавший все остальные запахи запах гари: это в лагере каждодневно кремировали трупы. За несколько месяцев число узников сократилось с 60 до 11 тысяч.

В глазах западных государственных деятелей и дипломатов Яшвили стал предателем в Катовицах, в тот день, когда вызвался служить в Грузинской дивизии. Но для Сталина он стал предателем в тот день, когда медленно ехал мимо плачущей старухи, прямо в руки к немецким часовым. Советская отчизна считала предателем того, кто сдался, а не пал в бою, и сдавшиеся в плен были списаны как погибшие. И действительно, примерно тогда же, когда Шалва Яшвили был схвачен двумя немецкими великанами, его брат погиб в танковом бою на границе, и отец Яшвили получил похоронку на обоих сыновей. Как водится среди кавказцев, Яшвили-старший горячо любил своих детей и гордился ими. Он не вынес страшного известия и вскоре умер.

Я рассказал историю Шалвы Яшвили, потому что она, по-моему, иллюстрирует все звенья цепочки, приведшей стольких русских солдат в немецкий плен. Полная неожиданность «Операции Барбаросса», хаос и неразбериха первых недель войны, отсутствие приказов, покинутый лагерь, страх перед солдатами, который испытывали многие офицеры, необычайная эффективность и хитрость немцев, неизбежное окружение, ужасы Минска и, наконец, с радостью данное согласие воевать в антикоммунистическом легионе: помножьте все это на сотни тысяч — и получите историю русских пленных. Добавьте к этому тот факт, что Шалва закончил войну в Италии и там английская армия передала его советским войскам, — и круг замкнется.

К концу Второй мировой войны несколько миллионов русских оказались у немцев. Обстоятельства, при которых это произошло, были различны, но в общем и целом можно выделить несколько категорий.

Прежде всего — вывезенные на принудительные работы. Почти три миллиона человек (эта цифра включает также и украинцев) согласились работать — либо, что случалось чаще, были принуждены к этому силой или обманом — в трудовых батальонах национал-социалистской Германии. К осени 1941 года, в результате «Операции Барбаросса», обширные пространства западной части СССР были оккупированы немцами, а тысячи жителей, привлеченные обещаниями хорошего заработка и приличных условий, отправились в Германию на поиски работы. Их жизнь в СССР была настолько незавидна, а немецкая пропаганда — настолько убедительна, что многие с радостью ухватились за эту возможность. Отрезвление наступило быстро: хотя номинально они числились свободными тружениками, немецкие власти и население, как правило, считали их крепостными и нещадно эксплуатировали. Такое унизительное отношение к русским воспитывалось, в числе прочего, нацистским журналом «Дер унтерменш», любимым чтением Гиммлера. Это издание специализировалось на публикации фотографий. Белокурые красавцы-немцы соседствовали здесь с отвратительными недочеловеками-славянами. В результате приток добровольной рабочей силы стал иссякать, и за первые полгода после того, как русским было разрешено работать в рейхе, на это предложение откликнулись сравнительно немногие — всего 70 тысяч человек *32.

Но русская кампания поглощала огромные, невиданные в истории людские и материальные ресурсы, и немецкие фермы, заводы и шахты испытывали громадную нужду в рабочей силе. Поэтому было решено мобилизовать русских рабочих, несмотря на то, что такая мера помешала бы русским относиться к немцам как к своим избавителям.

План принудительного рекрутирования русских граждан был впервые выдвинут Герингом в конце 1941 года. Выполнение его было поручено Фрицу Заукелю, министру труда рейха. Последовавшие за этим акции вылились в грубое похищение многих тысяч мужчин. Иногда их вылавливали поодиночке, иногда же немецкая полиция сажала в поезда, идущие в Германию, всех схваченных в церкви во время службы или в кинозале. Задержанные в таких облавах порой проводили по нескольку недель в разболтанных, старых, нетопленых вагонах, в товарняках с опечатанными дверьми и зарешеченными окнами. Их мучили голод, холод, болезни. Трупы часто по многу дней лежали рядом с живыми (в каждом вагоне — по 60 человек), пока их не выбрасывали без всяких церемоний на насыпь. Через несколько месяцев немецким властям пришлось отправить назад сто тысяч человек — они были настолько истощены, что не могли работать.

В самом рейхе они содержались в ужасающих лагерях, очень похожих на те, что в более широких масштабах действовали в СССР. Нацистская пропаганда изображала рабочих из СССР эдакими жизнерадостными и примитивными подмастерьями, успешно работающими на германскую промышленность. Великолепно издававшийся журнал «Сигнал» печатал фотографии смеющихся, хорошо одетых украинских девчат, осматривающих достопримечательности Берлина. Действительность выглядела совсем иначе. Условия жизни в лагерях были чудовищны. Из всех иностранных рабочих рейха русских кормили хуже всего, основу их рациона составлял хлеб из репы. В короткие часы отдыха, которые им разрешалось проводить за пределами лагеря, «остарбайтеры» должны были носить унизительные нашивки расово неполноценных, им запрещалось ходить в кино, рестораны и другие общественные места. В довершение всего им возбранялось вступать в связь с немками.

Но еще хуже была судьба тех, кого, по приказу Гиммлера, отбирали для работы в концентрационных лагерях, в особенности в Освенциме и Бухенвальде, где побывал и Яшвили — к счастью, недолго. Около 100 тысяч человек умерло в концлагерях от голода и побоев — и, возможно, им еще повезло. В секретном соглашении Гиммлера с министерством юстиции, касающемся судьбы этих «перемещенных лиц», шла речь о «работе до полного истощения физических сил». Но самым чудовищным — и здесь нацисты в очередной раз сходятся со своими советскими «коллегами», — было использование детского труда. Мальчиков и девочек, начиная с 10 лет, насильно отправляли на заводы; дети жили почти в тех же условиях, что и все, и смертность среди них была не ниже, чем у взрослых.

Всего на принудительные работы было вывезено около 2,8 миллиона советских граждан, из них к концу войны около 2 миллионов еще жили в Германии *33. Они составили подавляющее большинство огромного количества русских, освобожденных союзниками в 1945 году.

Следующую по численности категорию составляют, вероятно, военнопленные, прошедшие через все ужасы плена и выжившие. Из 5,754 миллиона русских военнопленных, захваченных немцами за годы войны с СССР, к маю 1945 года остались в живых всего около 1,15 миллиона человек *34. Если добавить сюда 2 миллиона советских граждан, занятых на принудительных работах, то мы увидим, что более 3 миллионов русских, освобожденных впоследствии союзниками, были насильно брошены в водоворот Третьего рейха.

Третья категория, резко отличная от двух первых, — это собственно беженцы. Молниеносная скорость, с которой продвигались немецкие войска в первые недели войны, разительный контраст между уровнем жизни в СССР и странах Европы, мстительное отношение советского правительства к гражданам, «запятнавшим себя» контактами с иностранцами, — эти и множество других соображений политического, экономического и личного свойства погнали тысячи советских граждан на запад. Многие из тех, кто раньше имел нелады с властями или боялся вновь оказаться в руках НКВД, воспользовались немецкой оккупацией для бегства из СССР. Еще больше народу бежало или было вынуждено уйти, когда спала волна немецких побед. Тем, кто решил бы остаться, предстояло зачастую по нескольку дней или даже недель провести в прифронтовой полосе, в самом центре боев, на линии фронта, и крестьянские семьи, гонимые инстинктом самосохранения, грузили свой жалкий скарб на телегу и уходили проселками к Польше.

После победы под Сталинградом в 1943 году, возвестившей о начале крушения гитлеровской Германии, на запад двинулись целыми районами. У некоторых этнических групп просто не было другого выхода, как например, у этнических немцев (их называли «фольксдойче»). Их после 1941 года эвакуировали в Вартегау (западная Польша) — в те места, откуда два столетия назад переселились в Россию их предки *35.

Большая часть населения Кавказа пыталась убежать на Украину и оттуда двигаться дальше. Среди кубанских казаков и горных кавказских народностей дольше всего продолжалось сопротивление большевизму. Именно эти места дали генералам Корнилову и Деникину многих лучших солдат Белой армии, и даже в мирное время тут то и дело вспыхивала партизанская война против советских завоевателей. Немецкие оккупационные войска вели себя здесь в целом корректно и пользовались широкой поддержкой населения *36. Когда в конце 1943 года немецкая армия получила приказ уйти с Кавказа, многие, в том числе казаки, двинулись вслед за ней навстречу суровой зиме, уходя от судьбы, которая была им слишком хорошо известна. Свидетель этого исхода пишет:

Всю ночь за окном слышался скрип телег и крики погонщиков. Беженцы ехали на лошадях, на быках, на коровах или просто шли пешком, погрузив свои вещевые мешки на чужие телеги… Некоторые деревни почти полностью обезлюдели *37.

В январскую стужу толпы отчаявшихся шли по степи, перебирались через замерзший Керченский пролив в Крым. Многие умерли от голода и холода, многих расстреляли с бреющего полета советские летчики *38.

Определить хотя бы приблизительно число этих беженцев трудно. Возможно, их было около миллиона, но так как позже многие из них попали — или были отправлены силой — в русские трудовые и военные формирования, организованные немцами, невозможно статистически отделить их от других категорий, рассмотренных в этой главе. Да и вряд ли это имело бы смысл. Ведь причины и обстоятельства, побудившие их оставить родную землю, разнились так же, как сами они отличались один от другого по общественному положению и образованности. В этой толпе рядом шли перепуганные крестьянки и инженеры, ученые и врачи.

Кроме миллионов советских граждан, попавших в Германию после 1941 года в качестве беженцев, пленных или насильственно вывезенной рабочей силы, многочисленную группу составили те, кто решил сражаться против Красной армии или помогать немцам в борьбе с нею. Помочь оккупантам своей родины вызвались от 800 тысяч до миллиона человек.

Первый крупный переход русских солдат в немецкую армию имел место 22 августа 1941 года, через два месяца после начала германо-советской войны. Это случилось на линии фронта под Могилевом, в Белоруссии. К генерал-лейтенанту графу фон Шенкендорфу явился посланец казаков с предложением о сдаче его полка в плен. Это был 436-ой пехотный полк под командованием майора Ивана Никитича Кононова. Получив от фон Шенкендорфа заверения в безопасности, Кононов собрал своих солдат и четко изложил им свои намерения. Он объяснил, что наконец-то появилась возможность воевать против Сталина и ненавистной большевистской системы. Закончил он такими словами: «Кто хочет идти со мной, пусть встанут справа, а кто остается — слева. Тем, кто хочет остаться, я гарантирую безопасность». Все как один встали справа, и через несколько часов в армии генерала фон Шенкендорфа прибавился еще один полк.

Кононов родился в 1903 году на Дону. У него был безупречный послужной список, но он готовился стать перебежчиком еще с неудачной Финской войны, и вот теперь такая возможность представилась. Не понимая реального содержания нацистской политики по отношению к России, он вообразил, что его полк сможет стать ядром Русской освободительной армии, после чего к нему присоединятся миллионы его страдающих от большевизма соотечественников, и Сталин останется один со своими энкаведешными приспешниками. Граф фон Шенкендорф, умный и честный офицер, целиком и полностью разделял точку зрения Кононова. Он, однако, кое-что знал о Гитлере и немецкой верхушке с их планами уничтожения русских как нации. Впрочем, свои сомнения он держал при себе. Солдаты Кононова составили 102-й казачий полк и храбро сражались против Красной армии и партизан *39.

В общем и целом сотни тысяч русских вызвались помочь, немцам в деле свержения Сталина, и со временем для них нашелся руководитель — генерал Андрей Андреевич Власов. Это был один из самых талантливых командиров Красной армии. Летом 1942 года его войска попали в окружение, и 13 июля он был взят в плен. Он был сыном крестьянина-бедняка из-под Нижнего Новгорода и отличался исключительным личным обаянием и честностью. Абвер и влиятельные круги германского генштаба увидели в нем идеального руководителя для Русской освободительной армии (РОА), которая, как понимали проницательные немцы, могла сыграть важную роль в победе над большевизмом. Вывезенный из винницкого лагеря для военнопленных, Власов после переговоров с немцами согласился возглавить РОА, несмотря на оскорбительные ограничения, которые установило для него, его дела и его соотечественников нацистское руководство. Путем сложных интриг Власов в конце концов был назначен номинальным командующим армией, насчитывавшей уже около миллиона человек. Но, за исключением нескольких недель в самом конце войны, РОА как армия существовала только на бумаге, в основном для пропагандистских целей. Набор добровольцев шел постоянно — в трудовые батальоны организации Тодта, кавказские легионы, вспомогательные части регулярных немецких сил (хиви), такие, как полк Кононова, или в казацкие части. Но до 1945 года генерал Власов не обладал полномочиями приказывать даже рядовому своей армии. Гитлеровская идеология отводила свободной национальной России места ничуть не больше, чем России большевистской.

Так что не зря опасался генерал фон Шенкендорф: Власов и те, кто присоединился к нему, оказались между двух огней. На той самой передовой линии фронта, где Сталин так и не рискнул побывать, был ранен один сержант Красной армии, заслуживший к тому времени уже две награды. В плену он оказался после того, как немцы откопали его бесчувственное тело из-под одесских развалин. Позже он вступил в армию Власова. Вот что пишет он, с горечью и болью оправдывая свой поступок:

Вы думаете, капитан, что мы продались немцам за кусок хлеба? Но скажите мне, почему советское правительство продало нас? Почему оно продало миллионы пленных? Мы видели военнопленных разных национальностей, и обо всех них заботились их правительства. Они получали через Красный Крест посылки и письма из дому, одни только русские не получали ничего. В Касселе я повстречал американских пленных, негров, они поделились с нами печеньем и шоколадом. Почему же советское правительство, которое мы считали своим, не прислало нам хотя бы черствых сухарей?. Разве мы не воевали? Не защищали наше правительство? Не сражались за родину? Коли Сталин отказался знать нас, то и мы не желали иметь с ним ничего общего *40.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница