Николай Дмитриевич Толстой-Милославский Жертвы Ялты Николай Толстой



страница4/29
Дата17.10.2016
Размер7,08 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

2. Русские в английском плену: Начало разногласий


К весне 1944 года стало ясно, что многажды откладываемое открытие второго фронта вот-вот состоится. Это дерзкое и опасное предприятие требовало тщательного планирования, одним из компонентов которого были поиски решения вопроса о русских частях в немецкой армии. Гитлер, понимая, что его русские формирования заинтересованы не столько в выживании Германии, сколько в возрождении России, перебросил почти все русские части с востока на Балканы, в Италию, Францию и Норвегию. Поэтому разведке союзников было важно оценить их боеспособность и изыскать средства для их нейтрализации.

21 февраля 1944 года военная разведка в Лондоне представила «совершенно секретный» отчет «О занятости уроженцев России во Франции». В этом документе русские разделялись на три основные категории. Прежде всего — «восточные легионы», то есть полки калмыков, грузин, азербайджанцев и других антисоветски настроенных меньшинств, которыми командовали немецкие офицеры. В эту же группу входили и казаки на Балканах, «которые, — как было сказано в отчете, — сами по себе составляют особое сословие и для которых воевать за того, кто их наймет, так же естественно, как дышать». Затем шли бывшие русские военнопленные, набранные в Русскую освободительную армию под командованием Власова, существовавшую в основном на бумаге. К этим двум категориям, говорилось в отчете, немцы относятся с подозрением и командирами сюда назначают только своих. Последнюю категорию составляли батальоны организации Тодта, занятые на военном строительстве, но официально находившиеся под эгидой легионов и власовских частей.

В отчете отмечалось, что, по данным разведки, с прошлого года во Францию прибыло около 200 тысяч русских, относящихся к этим категориям, и, вероятно, ожидается прибытие значительно большего контингента. Всем им, очевидно, ясно, что крушение гитлеровской Германии — вопрос времени. В отчете подчеркивалось:

Они сожгли за собой все мосты, и какая бы сторона ни победила — ждать им нечего. Поэтому разумно предположить, что, пока они воюют, они будут воевать хорошо, но при первой возможности перейдут в армию противника, если только предоставить им малейшую надежду на прощение.

В заключение высказывалось предположение, что русские, находящиеся во Франции, представляют собой особенно благодатную почву для пропаганды. Авторы отчета задавали логичный вопрос: нельзя ли внушить этим людям, что, перейдя в союзную армию или в Сопротивление, они могут рассчитывать на снисхождение? *41.

Всем было ясно, что игра стоит свеч. Однако приступить к пропагандистским передачам можно было, только заручась согласием советского правительства снисходительно отнестись к своим гражданам, сдавшимся в плен. В противном случае возникал вопрос, что именно можно обещать русским и насколько реальны такие обещания. Тут требовалось решение политического характера, и отчет был передан на рассмотрение в министерство иностранных дел.

Эксперты МИДа отнеслись к этой перспективе весьма пессимистически. Начались длительные дебаты, в которых попеременно одерживала верх то одна, то другая сторона. Как заметил Виктор Кэвендиш-Бентинк из военной разведки:

Я думаю, после войны нам будет очень трудно доказать, что мы были правы, отказавшись от попыток ослабить боевой дух 200 тысяч русских во Франции и Нидерландах и дав погибнуть англичанам и американцам ради того, чтобы пощадить чувства советских властей.

Сэр Роберт Брюс Локкарт, выступавший от лица Комитета политической пропаганды, был согласен с этими доводами. Поскольку пропаганда, как предполагалось, будет адресована людям самых разных политических взглядов, единственной реальной приманкой могло стать обещание, что с ними будут хорошо обращаться. В связи с этим он отмечал:

Но прежде чем дать такое обещание, следует убедиться, что правительство его величества не уступит требованиям Москвы выдать этих людей советскому правительству. Можем ли мы быть уверены в этом? Можем ли мы рассчитывать, что при малейшем намеке на недовольство со стороны Советов нам не прикажут прекратить радиопередачи?

Ему возражал сотрудник Северного отдела МИДа Джеффри Вильсон, ныне ‡ председатель оксфордского Комитета помощи голодающим:

Если Советы будут выражать недовольство нашими передачами для их бывших граждан, мы, полагаю, можем это игнорировать, но я не понимаю, как нам удастся избежать возвращения после войны на родину русских военнопленных, если Москва будет на этом настаивать. Если гарантии такого рода являются непременным условием радиопередач, то, по-моему, от этой затеи следует отказаться.

В спорах и обсуждениях прошло два месяца, а дело все не сдвигалось с мертвой точки. Начальник Вильсона, Кристофер Уорнер, передал «дело наверх для принятия решения» о том, будут ли русские, откликнувшиеся на призыв англичан дезертировать, переданы советским властям, и если да, то возможно ли получить какие-либо действительные гарантии того, что в СССР с ними будут прилично обращаться. День высадки приближался, напряжение росло, и генерал Эйзенхауэр опасался, что высадка станет вторым Дьеппом §. Следовало сделать все возможное, чтобы ослабить немцев или внести замешательство в их ряды. Из штаб-квартиры Верховного командования экспедиционными силами союзников (ВКЭСС) в Буши-Парке Эйзенхауэр послал срочную телеграмму Объединенному комитету начальников штабов с просьбой выяснить у советских властей, что именно можно обещать русским во Франции. В телеграмме говорилось, что любые меры, которые могут заронить хоть какие-то сомнения в умы этих иностранных помощников немцев, послужат союзникам на благо *42.

В результате такого нажима военных властей посол Англии в Москве, сэр Арчибальд Кларк Керр, в письме Молотову от 28 мая 1944 года предложил амнистировать тех русских, которые были вынуждены (как молчаливо подразумевалось) служить немцам и которые сдадутся союзникам при первой же возможности. Специально оговаривалось, что эти условия не распространяются на предателей, добровольцев и членов отрядов СС *43. Через три дня в Объединенный комитет начальников штабов пришла телеграмма от союзных военных миссий в Москве. Текст звучал лаконично и жестко:

От советского наркомата иностранных дел получен ответ относительно амнистии русским, принужденным поступить на службу к немецким силам на Западе. Советская сторона заявила, что, согласно имеющейся у нее информации, число таких лиц незначительно и с политической точки зрения специальное обращение к ним не может представить никакого интереса *44.

Поскольку, по оценке англичан, число таких лиц достигало 470 тысяч человек, Виктор Кэвендиш-Бентинк заметил, что ответ русских «является, как это хорошо понимает советское правительство, ложью». И английский МИД счел нужным эту ложь проглотить *45.

СССР отказался заключить и соглашение с ВКЭСС относительно проблемы беженцев, которая, как предполагалось, возникнет в результате высадки союзников в Нормандии *46. В результате, английский МИД и ВКЭСС решили отказаться — по крайней мере, официально — от плана подорвать боевой дух русских, служивших у немцев. Время шло, и близящиеся события отодвинули все споры на задний план. Через неделю после получения ответа советского НКИД началось грандиознейшее в истории морское вторжение. В ночь на 6 июня 1944 года союзные войска, численность которых превышала 100 тысяч человек, захватили плацдармы на побережье Нормандии.

Два дня спустя военное министерство сообщило в МИД, что английские солдаты взяли в плен с полдюжины русских. Джеффри Вильсон ответил, что пока с ними следует обращаться, как с обычными (то есть немецкими) военнопленными. В то же время он рекомендовал допросить их, чтобы выяснить обстоятельства, при которых они присоединились к немецкой армии, узнать, как они относятся к возможности возвращения в СССР, как оценивают боевой дух своих соотечественников, воюющих на стороне Германии. Таким образом, МИД уже в это время получил множество «историй болезни» этих несчастных сталинских подданных.

Как вскоре выяснилось в ходе допросов *47, при записи в немецкую армию русские руководствовались различными мотивами. Но ясно было, что у большинства фактически не было выбора и что они вовсе не жаждали сражаться за Германию. Даже добровольцы выказывали явное недовольство тем, что им приходится воевать против англичан и американцев: ведь они пошли в немецкую армию, чтобы избавить свою страну от коммунизма. В большинстве своем это были запуганные и запутавшиеся люди, которые радовались, что наконец-то попали в плен к таким гуманным противникам.

Многие тяжко пострадали от немцев. 28 июня корреспондент «Тайме» опубликовал репортаж об одной душераздирающей истории:

Сегодня в госпитале в Байе я услышал ужасный рассказ о том, как немцы обращаются с русскими на Нормандских островах, куда их вывезли для работы на укреплениях. Через шесть месяцев из группы в 2 тысячи человек осталась всего тысяча, из них только 500 могли держаться на ногах. Вместо одежды и обуви им выдали мешки; охранники нещадно избивали их резиновыми дубинками. В конце концов 500 умирающих повезли через Шербур на континент, но союзная авиация разбомбила паровоз поезда, в котором они ехали. Пятерым удалось выползти в поле. Там их нашли французы и передали этих несчастных, умиравших от голода, на попечение монахинь. Долгие месяцы в плену эти русские получали по 20 граммов хлеба в день. У одного в трех местах сломана челюсть, его тело сплошь покрыто шрамами. Слезы текли по их лицам при известии об освобождении Шербура *48.

Эти несчастные не разбирались в политике. Всю жизнь их бросало из стороны в сторону во имя чужой им Иден, по приказу командиров, язык которых они зачастую не понимали. В Имперском Военном музее есть фотография, которая символически запечатлела судьбу этих заблудших душ. Бывший житель Туркмении стоит перед двумя взявшими его в плен в Нормандии офицерами британской 51-й Горной дивизии. На рукаве у него — знак его формирования: вышитое изображение мечети, сверху — обращение к Аллаху. Он добродушно улыбается, словно наивный ребенок. Он не понимает этих английских офицеров, как до этого не понимал немецких командиров своего полка, а еще раньше, наверное, — советско-русских правителей своей родины *49.

Джордж Оруэлл, писавший репортажи о событиях в Нормандии, рассказал не менее грустную и еще более странную историю. Среди «русских», взятых в плен во Франции, были двое явно восточного происхождения, национальность которых никто не мог определить. Наконец, после длительного допроса, было установлено, что они из Тибета. Задержанные со стадами на советской территории, они были мобилизованы и попали в плен к немцам. Новые хозяева послали их на работу в Северную Африку, а затем присоединили к части, воюющей во Франции. Там они сдались англичанам. Все это время они могли разговаривать только друг с другом, так как владели одним лишь тибетским языком *50.

Описанное Оруэллом подтверждают воспоминания немца, сидевшего в 1949–54 годах в исправительно-трудовом лагере на Воркуте. Вместе с ним сидел тибетец по имени Баби, история которого очень похожа на рассказанную выше. *51.

Русские, взятые в плен во время боев в Нормандии, были вскоре перевезены в Англию и размещены в лагерях, где раньше квартировали войска, занятые в операции «Оверлорд» **. Через месяц после высадки в Нормандии в Англии находилось уже 1200 русских пленных *52. Надо было срочно решать, что с ними делать.

За те два дня, что продолжалась высадка в Нормандии, в Кемптон-Парке была допрошена группа русских. Большинство их попало в плен к немцам в 1942 году и было направлено в трудовые батальоны. Немецкие сержанты обращались с ними жестоко, их жизнь сводилась к изнуряющей работе и побоям. Переписка с родными была запрещена, иностранных языков они не знали и были полностью отрезаны от внешнего мира. «Когда союзники начали бомбить побережье, они просто сидели, выжидая, что же будет. Немецкие сержанты не вмешивались и даже не пытались заставить их оказать какое-либо сопротивление». Теперь, оказавшись в плену у англичан, русские проявляли все ту же привычную покорность судьбе, не оставлявшей им выбора. «Но многие, похоже, чувствовали, что после службы в немецкой армии, пусть даже и вынужденной, их соотечественники будут обращаться с ними как с предателями и могут даже расстрелять» *53.

Далеко не всегда дело ограничивалось мрачными предчувствиями. Довольно скоро английские власти получили первый пример того, как реагирует русский человек на возможность насильственного возвращения в первое в мире социалистическое государство. 17 июля военное министерство сообщило в отдел военнопленных МИДа о самоубийстве двух русских пленных, Агафонова и Мельникова. Агафонов утопился, Мельников умер от нанесенных себе ран. Последний, как сообщалось, страдал «острой депрессией» *54.

Однако большинство было настроено по-другому. Следует иметь в виду, что эти пленные оказались в весьма специфическом положении. Сейчас им жилось в каком-то смысле гораздо лучше, чем когда-либо раньше. После долгих лет мук и лишений при Сталине и Гитлере, скудное спартанское существование в военном лагере на берегу унылого йоркширского болота казалось им отдыхом, и они были благодарны за самые скромные удобства.

И все же они понимали, что будущее их туманно и угрожающе. В маленьких тесно спаянных сообществах, среди людей, изолированных от внешнего мира и относительно плохо информированных, распространялись всевозможные слухи. Как объяснил мне Чеслав Иесман, большой знаток лагерной психологии, эти вконец запутавшиеся люди чувствовали, что оказались «в преддверии гулаговского ада». Они почти ничего не знали о реальном политическом положении в мире: ведь вся их жизнь прошла при двух политических системах, которые считали одной из своих главных целей подавление «вредной» информации. Кроме того, в большинстве своем это были люди малообразованные. Наверное, попадая в английские лагеря, они поначалу испытывали чувство облегчения.

Но даже при полном отсутствии информации они все же не могли не понимать, к чему идет дело. Еще раньше, во время их службы у немцев, пропаганда союзников наивно обещала им в качестве награды за дезертирство репатриацию в СССР *55. Немецкая пропаганда, стоявшая на более реалистичных позициях, подхватила это обещание в качестве предостережения — вот, мол, что ждет тех, кто сдастся в плен союзникам.

Страхи и гадания пленных подогревались таинственным молчанием советских властей, которое мало-помалу становилось зловещим. Первые советские представители появились в лагерях только через три месяца после доставки пленных в Англию. Британские официальные лица не могли постичь причин такой задержки, пленные же были запуганы до крайности. Многие подозревали, что англичане сами препятствуют контактам. Опасаясь, что вынужденное молчание лишь усугубит их вину в глазах советских властей, они начали требовать встречи с работниками посольства СССР или другими советскими представителями. На протяжении многих лет советская пропаганда внушала им, что англичане — само воплощение вероломства и коварства; многие этому искренне верили, и теперь им чудилось, что затевается грандиозный обман, который им дорого обойдется. Полковник Бакстер из военного министерства, озабоченный всем этим, писал в МИД Патрику Дину: «Если бы было возможно убедить представителей советских властей приехать в лагерь на территории Кэнонс-Парка в северной части Лондона, где содержатся эти люди, это бы очень облегчило положение» *56.

Чувствуя, что оказались в двусмысленном положении, пленные отчаянно старались довести до сведения советских властей свою историю, объяснить, почему они попали в плен. В одном из посланий коменданту лагеря, подписанном тремя младшими офицерами, сказано прямо: «Мы, нижеподписавшиеся, хотим знать, возможно ли связаться с советским представителем в Англии, чтобы уяснить наше положение». Другие подробно описывали свои страдания в немецком плену, заявляли, что ими «движет горячее желание возобновить борьбу против фашизма, которую ведет весь советский народ», и адресовали письма прямо в советское посольство. Хотя письма и передавались по назначению, ответом по-прежнему было зловещее молчание *57.

Создавалось впечатление, будто советские власти продолжают считать, что никаких русских, служивших в немецкой армии и взятых в плен англичанами, просто не существует и не стоит заводить разговор на эту тему. В начале июля сам генерал Эйзенхауэр был вынужден под советским давлением опровергнуть безобидное сообщение для прессы по этому вопросу, сделанное одним из его штабных офицеров *58. Понять поведение советских властей несложно. Диктатура террора слишком долго заявляла всему миру, что представляет волю угнетенных миллионов, тогда как другие правительства удерживаются у власти благодаря обману и жестокости, а их подданные только того и ждут, чтобы освободиться от власти своих капиталистических правительств. Ленин, Троцкий и Сталин, каждый в свой черед, внушали себе, что немецкий рабочий класс скорее восстанет против своих хозяев, капиталистов и милитаристов, чем пойдет воевать со своими братьями — гражданами государства рабочих. Но действительность не соответствовала этой картине. Советский Союз стал единственной европейской страной, почти миллион граждан которой записались во вражескую армию. (Длительная кампания по созданию аналогичных формирований среди английских пленных кончилась тем, что в них записалось 30 опустившихся алкоголиков) *59. Ленин хвастливо заявлял в свое время, что дезертировавшие в 1917 году с фронта русские армии «голосовали ногами» против Временного правительства и его политики, направленной на продолжение войны. Что же в таком случае сказать о тех, кто дезертировал из армии Сталина, кто поднял против него оружие, а теперь зачастую, чем возвращаться в СССР, кончал жизнь самоубийством или наносил себе увечья? Западу внушили, что правление коммунистической партии в Советском Союзе основано на воле народа. Что сказали бы сторонники этого мнения, столь важного для послевоенных экспансионистских планов Сталина, если бы увидели тысячи русских за рубежом, настроенных враждебно по отношению к собственному правительству? К тому же, вне всякого сомнения, представителей рабочего класса, живших на родине в такой нищете, какую привыкший к комфорту Запад не мог и представить. Это были русские, которые могли бы поведать Западу об ужасах ГУЛага *60.

Несмотря на прежнее советское заявление о том, что в вермахте русских нет, МИД Великобритании вскоре пришел к выводу о необходимости обсуждения этой проблемы с советским правительством. Пленных было столько, что настала пора срочно что-то предпринимать. 17 июля Кабинет военного времени собрался для обсуждения этого вопроса. Министр иностранных дел Антони Иден открыл краткую дискуссию, объяснив, что в настоящее время в стране находится около полутора тысяч русских пленных. Он высказался за то, чтобы передать их Советам. Уинстон Черчилль подытожил обсуждение, предложив известить советские власти о русских, находящихся в Англии. При этом, добавил он, надо попытаться изобразить двусмысленность их положения как бывших союзников немцев в самых мягких тонах, а их возвращение следует по возможности оттягивать.

Члены кабинета явно испытывали некоторую неловкость при мысли о том, какой прием будет оказан пленникам при возвращении на родину. Иден предложил такое условие: «Чтобы не отбить у русских охоту сдаваться нам в плен, следует просить [Советы] не предпринимать в отношении возвращаемых никаких мер до окончания военных действий» *61.

Через три дня Иден, по решению кабинета, написал письмо советскому послу. Разъяснив обстоятельства, при которых пленные попали к англичанам, он подчеркнул трудности содержания такого числа заключенных в транзитных лагерях и предложил советской военной миссии в Лондоне как можно скорее связаться со своими коллегами из военного министерства на предмет достижения удовлетворяющего обе стороны соглашения *62.

В письме ни словом не упоминалось о том, что члены кабинета надеются на воздержание советского правительства от суровых мер по отношению к пленным до окончания войны. Английские государственные мужи решили до получения ответа от советского посла промолчать об этом условии, опасаясь, как бы его не сочли провокационным *63. Как мы уже говорили, министру иностранных дел пришлось ждать ответа больше месяца; тем временем число пленных все росло и связанные с этим спорные вопросы продолжали накапливаться.

Русские военнопленные впервые попали в руки английской армии задолго до высадки в Нормандии. В 1942–43, продвигаясь с боями к Тунису с разных концов Северной Африки, англичане захватили немалое число этих вездесущих русских, большинство которых, как и в Нормандии, было вывезено на принудительные работы. Все эти люди обычно проводили неделю в транзитном лагере в Александрии, затем их отправляли по железной дороге и на машинах в Хайфу, Багдад, Тегеран и далее до советской границы. В каждой группе были люди, открыто выражавшие ужас перед тем, что ждет их в СССР. Но другие заверяли английских офицеров в Багдаде, занимавшихся репатриацией пленных, что, несомненно, дома их встретят как героев. Некоторые исхитрялись бежать, но благодаря присутствию сотрудников НКВД большинство все же оказывалось на родной земле *64. Там их незамедлительно помещали в лагерь за колючей проволокой у пустынной бухты Каспийского моря, и оттуда в вагонах для скота увозили в северные лагеря *65.

Б. Липтон, служивший тогда в контрразведке в Иране, видел проходившие через Адмеш поезда, набитые репатриируемыми русскими. Он слышал, как в его присутствии советский офицер связи сказал пленным (в большинстве своем — рабочим организации Тодта): «Мы расстреляем только каждого десятого». Многие, ужаснувшись такой перспективе, кончали с собой, бросаясь под встречные поезда.

После вторжения в Италию число русских в транзитных лагерях в Египте существенно увеличилось *66. Однако здесь ситуация отличалась от той, что сложилась в Нормандии. 9 июля 1944 года лорд Мойн, министр-резидент в Каире, сообщал: «У нас в плену нет русских, служивших в немецких формированиях, как это имеет место во Франции. Те же, кто служил там раньше, все дезертировали» *67. Среди находившихся в Египте русских было много беглецов из немецкого плена и дезертиров из немецких соединений в Греции *68.

15 июня, когда первые пленные прибывали из Нормандии в Англию, лорд Мойн известил МИД, что беженцы из Греции в количестве 41 человека репатриируются через Алеппо и Тегеран *69. Министерство, занятое обсуждением той же самой проблемы в Лондоне, тянуло с ответом две недели. В конце концов Мойну была отправлена телеграмма. Рассудив, что приостановить высылку тех, о ком писал посол, уже не удастся, МИД предлагал ему воздержаться от дальнейшей отправки русских, которым, скорее всего, на родине грозит суровое наказание, что, в свою очередь, может вызвать ответные репрессии со стороны немцев в отношении английских военнопленных *70.

Тем временем в Египте советская миссия во главе с генералом Судаковым занималась отбором русских, подлежавших репатриации. Как указывал Мойн в телеграммах в МИД и военное министерство, очень трудно понять, кто из русских действительно хочет вернуться на родину, а кто предпочел бы остаться. Текст телеграммы лорда Мойна, и сам по себе показательный, весьма важен для понимания ситуации, которая в дальнейшем возникала снова и снова во все более широких масштабах:

Из группы в 408 бывших военнопленных, подлежащих репатриации в СССР, решили остаться три офицера и шесть рядовых и около пятнадцати выразили намерение сбежать по дороге. Те, кто хотел бы остаться, опасаются, как бы дальнейшие изменения в британской политике не привели к тому, что они будут переданы советским властям до окончания войны, и в этом случае их судьба будет отягощена еще и отказом… вернуться в СССР. Остальным заявить о своем желании остаться помешало, вероятно, присутствие в этой группе трех политруков… Судаков признал, что около пятнадцати человек из группы в 2006 военнопленных содержатся по его приказу под арестом. Один из них, по его словам, подозревается в службе в гестапо… таких ждет особое наказание. Пока не решится судьба этих 2006, Судаков оставил в лагере майора Белобокова. То, что столь небольшое число пленных открыто заявили о решении остаться, несомненно, объясняется присутствием майора и политруков. Таким образом, невозможно гарантировать, что репатриируемые… по возвращении на родину не подвергнутся наказаниям, а это, в свою очередь, может вызвать ответные репрессии немцев в отношении английских военнопленных *71.

На позицию английского МИДа в вопросе репатриации русских немалое влияние оказала возрастающая день ото дня неизбежность поражения Германии. Решение МИДа складывалось постепенно. Сначала речь шла об отказе отправлять назад тех пленных, которые могли подвергнуться наказанию до прекращения военных действий, что привело бы к немецким контрмерам *72. Сделать это можно было только одним способом — выполняя индивидуальные пожелания военнопленных. Затем было решено отсылать всех пленных, поставив перед советскими властями условие, чтобы к ним не применялось никаких мер до капитуляции Германии. Однако такое условие не было выдвинуто, да и в любом случае обещание Советов вряд ли «стоило бы бумаги, на которой написано» *73. Наконец, утратив последнюю робкую надежду добиться от СССР каких бы то ни было обязательств в этом вопросе, МИД принял решение о всеобщей и безусловной репатриации, независимо от желания пленных.

Весь этот процесс завершился в течение лета 1944 года, причем его в значительной степени обусловили события тех дней. Во-первых, советские власти хранили полное молчание о судьбе уже возвращенных граждан. Во-вторых, немцы не проявляли к этому ни малейшего интереса. К тому же власть немецкого правительства слабела с каждым месяцем, так что с его позицией можно было считаться все в меньшей и меньшей степени.

К июню 1944 года МИД пришел к выводу, что всех русских следует в конце концов вернуть на родину, какая судьба их бы там ни ждала. Джеффри Вильсон еще в марте предвидел такой исход. 24 июня Патрик Дин, помощник юридического советника МИДа, подтвердил:

В обусловленные сроки все те, с кем желают разобраться советские власти, должны, при соблюдении нижеследующего условия, быть им переданы, и нас не касается то обстоятельство, что эти люди могут быть расстреляны или претерпеть более суровое наказание, чем предусмотрено английскими законами.

В «нижеследующем условии» оговаривалась необходимость избежать опасности немецких репрессий по отношению к английским военнопленным *74.

Но военное министерство заняло другую позицию. 17 июля, в тот самый день, когда кабинет впервые собрался для обсуждения этого вопроса, МИД получил следующее сообщение:

Военное министерство склонно согласиться на передачу советским властям только тех русских, которые изъявили желание вернуться, и не согласно давать советскому правительству какие бы то ни было другие обязательства *75.

Впрочем, в письме МИДа к советскому послу Гусеву это условие, даже в сильно смягченном виде, было опущено *76.

До получения ответа от Гусева оставалось лишь по-прежнему размещать в лагерях на территории Англии русских военнопленных, число которых все возрастало, а статус и судьба все еще были неопределенны. Именно в это время узники «преддверия ГУЛага» обрели могущественного союзника в лице лорда Селборна, который отвечал за группы саботажа и шпионажа Службы специальных операций (ССО), действовавшие в оккупированной Европе. Лорд Селборн был ревностным христианином и высокопринципиальным государственным деятелем, и его ужасала мысль о преступлении, которое, как он понимал, вот-вот совершится. 21 июля он написал резкое письмо министру иностранных дел Антони Идену:

Я глубоко обеспокоен решением кабинета отослать назад в СССР всех русских подданных, служивших в немецкой армии и попавших к нам в плен на европейском театре военных действий. Я намерен обратиться по этому поводу к премьер-министру, но прежде чем это сделать, я хотел бы изложить вам причины моих возражений в надежде, что мы сможем достичь согласия по этому поводу.

Как вы, вероятно, знаете, один из моих офицеров в течение последних четырех недель опросил значительное число русских пленных, и все они рассказали примерно одно и то же. Прежде всего, попав к немцам, они подверглись невероятно жестокому обращению. По дороге в лагеря многих не кормили по нескольку дней подряд. Их разместили в концентрационных лагерях в ужасающих антисанитарных условиях, они голодали. Их мучали вши и отвратительные болезни, а голод довел их до такого состояния, что в их среде развилось людоедство. Немцы не раз снимали в пропагандистских целях их людоедские трапезы *77.

После нескольких недель такой жизни, писал лорд Селборн, пленным предлагали добровольно идти на службу в немецкие трудовые батальоны. Отказавшихся расстреливали, так что ничего удивительного, что многие становились добровольцами. Теперь, оказавшись в руках у англичан, почти все русские выражают величайший страх перед перспективой возвращения на родину. Всего было опрошено 45 человек из трех лагерей, и все они говорили примерно одно и то же: что по прибытии их расстреляют или, по меньшей мере, отправят в Сибирь; что, как известно, советское правительство даже не признало наличия русских военнопленных в немецком плену. Те, кто носил немецкую форму, считали, что вконец скомпрометировали себя, и почти не сомневались в том, что их расстреляют. Наконец, они собственными глазами видели несравненно более высокий уровень жизни трудящихся на Западе, и одно это, как они понимали, навсегда сделает их политически неблагонадежными.

Лорду Селборну эти рассказы казались убедительными, и его очень беспокоила «перспектива послать несколько тысяч человек на смерть либо от пули, либо в Сибири…» Это, по его словам, было бы не только негуманно, но еще и неразумно: те русские, что еще служат в немецкой армии, откажутся сдаваться в плен англичанам или переходить в Сопротивление. По мнению Селборна, кабинет на этой стадии не должен вступать в какие бы то ни было соглашения относительно судьбы пленных.

В заключение лорд Селборн писал, что, по словам Эммануэля д'Астье, министра внутренних дел Временного правительства Французской Республики, французы, вероятно, предоставят традиционное политическое убежище тем русским, которые пожелали присоединиться к свободной французской армии — в Иностранном легионе, на Мадагаскаре или в какой-либо другой французской колонии. Как бы то ни было, советские представители не интересуются пленными (требование Гусева дошло до Идена двумя днями позже) и могут подозрительно отнестись к любым предложениям англичан.

Вследствие этого я полагаю, — писал Селборн, — что дух человечности предписывает нам не связывать себя обещаниями в вопросе о том, как поступить с русскими пленными после войны. Если их численность не будет слишком велика, их можно без всяких трудностей разместить в какой-нибудь малонаселенной стране.

Копию этого письма лорд Селборн направил майору Десмонду Мортону, помощнику Уинстона Черчилля, для передачи премьер-министру. В сопроводительной записке он подчеркнул: «Я глубоко возмущен этим делом» *78. Передавая письмо по назначению, Мортон сообщил Черчиллю о недавнем ответе из Москвы с требованием вернуть всех пленных и добавил, что «решение, предлагаемое лордом Селборном, вероятно, запоздало». Премьер-министр сразу же ознакомился с посланием лорда и на другой день написал Идену:

Я думаю, мы несколько поспешно обошлись с этим делом в кабинете, и точка зрения, высказанная министром экономической войны, бесспорно, заслуживает рассмотрения. Даже если мы в чем-то и пошли на уступки [СССР], мы можем использовать все средства для задержки решения. Полагаю, эти люди были поставлены в непереносимые условия *79.

Черчиллю явно не хотелось обрекать несчастных на новые страдания. Не совсем понятно лишь, как могло ему показаться, будто англичане «в чем-то и пошли на уступки». До тех пор британское правительство лишь однажды сносилось с советскими властями по этому делу — в письме от 20 июля, в котором просто выражалось желание англичан «как можно скорее узнать, что думает советское правительство об устройстве своих подданных». Решение кабинета от 17 июля о принудительном возвращении пленных, если таково будет советское требование, еще не было доведено до сведения советских властей, так что английское правительство — по крайней мере, в теории — могло избрать любую линию поведения.

Идену пришлось рассматривать веские аргументы против предложенной им политики насильственной репатриации, выдвинутые лордом Селборном и поддержанные премьер-министром, совесть которого явно была неспокойна. Первой реакцией Идена было раздражение. На полях письма Селборна он написал: «Отделу: что вы на это скажете? Здесь не обсуждается вопрос о том, куда деть этих людей, если они не вернутся в Россию. У себя мы их иметь не хотим». Однако для победы над премьер-министром и кабинетом этого было мало. Главная трудность для Идена заключалась в том, что доводы министра экономической войны были справедливы, больше того, он еще весьма сдержанно писал о страшной судьбе русских пленных и о выборе, перед которым их ставили немцы. В неофициальном письме лорду Селборну Иден признавал его правоту:

Я понимаю, что многим из них пришлось перенести адские муки в немецком плену, но ведь нельзя отрицать и тот факт, что их присутствие в немецких войсках как минимум помогает задержать продвижение наших собственных сил *80.

Вряд ли это могло удовлетворить лорда Селборна, смысл предложения которого сводился к тому, что русских следует склонить к работе на союзников.

В своем письме лорд Селборн упоминает офицера, допрашивавшего пленных. Это майор Л.X. Мандерстам. Его семья была родом из Южной Африки, сам он родился в Риге и прекрасно говорил по-русски. Когда разразилась война, присущий Мандерстаму авантюризм забросил его в Африку, где он участвовал в самых рискованных и отчаянных операциях. Он был просто рожден для работы в ССО и, действительно, быстро стал одним из самых отважных оперативников. Вскоре после высадки в Нормандии его послали во Францию опрашивать пленных, захваченных английскими войсками. Затем, вернувшись в Англию, он продолжал заниматься допросами пленных в английских лагерях. У Мандерстама были свои причины переживать за русских военнопленных: многие из них сдались в плен, начитавшись листовок ССО, где добровольно сдавшимся вполне искренне обещалось предоставить убежище на Западе, если они того пожелают.

Мандерстам верил ужасным историям, которые слышал от пленных, тем более что их рассказы во многом совпадали. После того, как лорд Селборн отослал Идену и Черчиллю свои письма, основанные на сообщениях Мандерстама, МИД поручил лучшим своим сотрудникам проверить содержащиеся в них сведения. Узнав об этом, Мандерстам по собственному почину нанес визит заведующему Северным отделом Кристоферу Уорнеру, отвергшему сообщения майора как неточные и наивные. Это вызвало бурный протест Мандерстама, который, в отличие от Уорнера, видел потенциальных жертв депортации и говорил с ними. Надменный Уорнер выставил посетителя из своего кабинета и послал в ССО рапорт о происшествии, не имевший, впрочем, никаких последствий *81.

Однако для того, чтобы составить адекватное представление о будущей судьбе пленных, МИДу, в отличие от лорда Селборна, не было нужды опираться исключительно на свидетельство майора Мандерстама. 21 июля, в тот самый день, когда лорд Селборн отправил свое заявление Идену, МИД получил от лорда Мойна из Каира чрезвычайно важное сообщение, отрывок из которого был приведен выше. Русские пленные, доставленные сюда на кораблях из Греции и Италии, целиком и полностью подтверждали рассказы своих друзей по несчастью, взятых в плен в Нормандии. Более того, сообщение Мойна доказывало верность предположений Мандерстама, опиравшегося на беседы с пленными, многие из которых «не сомневались в том, что, если их возвратят на родину, их ждет там расстрел». Лорд Мойн собственными ушами слышал от советского генерала Судакова, занимавшегося вопросами репатриации, что многие пленные «по возвращении подлежат ликвидации» *82.

Для сотрудников МИДа не было секретом, что советское правительство задолго до того бросило на произвол судьбы всех своих граждан, попавших в руки к немцам. В феврале 1942 года Международный комитет Красного Креста известил Молотова, что Великобритания дала СССР разрешение закупить продукты для пленных, находящихся в британских колониях Африки; канадский Красный Крест предложил в дар 500 флаконов с витаминами, а Германия согласилась принимать продукты для военнопленных коллективными партиями. «На все эти предложения Международного комитета Красного Креста советские власти не дали ни прямого, ни косвенного ответа», — говорится в сообщении Красного Креста. Точно так же остались без ответа все призывы комитета и параллельно ведущиеся переговоры государств-протекторов, а также нейтральных и дружественных стран *83.

В Англии МИД, рассмотрев обращения различных групп общественности, желавших помочь русским, заключил, что, к сожалению, сделать тут ничего нельзя. В сентябре 1942 года Антони Иден сообщил сэру Стаффорду Криппсу:

…советское правительство… постоянно проявляет поразительное равнодушие к судьбе своих пленных. Его последовательность в этом вопросе доказывает, что за этой позицией стоят важные политические мотивы… *84.

Вопрос был вновь поднят год спустя — с тем же результатом *85. В мае 1942 года Молотов точно так же отверг предложение Рузвельта о заключении с немецким правительством соглашений о гуманном обращении с пленными *86. Английский МИД не мог позволить себе дальнейшее вмешательство в эти дела; к тому же далеко не всем оно было по душе. Как сформулировал один из служащих министерства, Дональд Маклин:

Лично мне кажется, что мы и без того уже раздули дело с посылками, превратив его в фарс и посылая своим собственным пленным по посылке в неделю; нам вовсе ни к чему поднимать вопрос о посылках для русских военнопленных, которых, вероятно, около 3 миллионов, если только русские сами не попросят нас о помощи.

Его начальники единодушно согласились с этим мнением *87, тем более, что позиция Сталина в вопросе о помощи пленным, как ни странно, была не столь уж и жесткой. Он не возражал против посылок Красного Креста английским военнопленным, и тысячи тонн продуктов и лекарств выгружались во Владивостоке под наблюдением Красного Креста и перевозились через советскую территорию в японские лагеря, где содержались английские, американские и голландские военнопленные *88. Сталин отказывал в помощи и поддержке одним лишь русским.

Итак, когда Иден и его помощники принялись составлять для премьер-министра ответ на обращение лорда Селборна, они располагали вполне достаточной информацией о положении русских военнопленных. И все-таки в своем письме, датированном 2 августа, Иден выступил с зашитой политики насильственной репатриации, приведя в обоснование своей позиции развернутые и с виду вполне убедительные доводы. Прежде всего Иден отверг оценку лордом Селборном принудительной высылки пленных как негуманной:

Вопреки сообщению, на которое ссылается министр экономической войны, у нас имеются другие отчеты и свидетельства, доказывающие, что значительная часть пленных по различным причинам согласна и даже хочет вернуться в Россию. Они были взяты в плен во время службы в немецких военных и полувоенных соединениях, которые часто безобразно вели себя во Франции. Мы не можем позволить себе излишние сантименты на их счет.

Если учесть, что в списке пленных, посланном Патрику Дину в МИД 26 июля, фигурировали гражданские лица, которые все время пребывания во Франции провели в больнице либо сидели в тюрьме за отказ помогать немцам; если подумать о том, что в этом списке были также работники госпиталей, врачи, бежавшие из лагерей для военнопленных, и несколько детей *89, — трудно не придти к выводу, что, наверное, Иден мог бы позволить себе хоть какие-то «сантименты». Кроме того, хотя солдат некоторых частей обвиняли в «безобразном поведении», подавляющее большинство русских не отличалось склонностью к жестокости. К тому же не менее 8 тысяч человек присоединились к французскому Сопротивлению и, согласно советским источникам, вывели из строя три с половиной тысячи немцев *90.

Из обширных документов, доступных ныне историку, следует, что в то время имелось только одно свидетельство, способное дать повод для осуждения поведения русских солдат (помимо того факта, что они решили присоединиться к немцам и были захвачены в немецкой форме). Инцидент этот по своей жестокости превосходит все мыслимые пределы, но сомнительно, чтобы по нему можно было судить о поведении всех русских военнопленных, оказавшихся в Англии.

Немедленно после высадки в Нормандии французское Сопротивление в долине Роны с исключительной готовностью, хотя и с излишней горячностью, откликнулось на инструкции союзников, переданные по Би-Би-Си. Бойцы Сопротивления совершили целый ряд актов саботажа на немецких объектах, в основном в долинах Роны и Дрома. Месть немцев была внезапной и ужасной. Самая страшная операция имела место в старинном городке Сен-Дона, на Дроме. 15 июня 1944 года в город вошли около двух тысяч «немецких» солдат в сопровождении бронемашин. Когда рассеялась поднятая колесами пыль, напуганные жители разглядели у пришельцев широкие скулы и раскосые глаза, свойственные восточной расе. Разнузданные солдаты производили впечатление дикарей. Со страшными криками эта орда набросилась на город, учинив настоящую оргию грабежей и разрушений. Когда рейд закончился и городские власти смогли подсчитать убытки, выяснилось, что нанесенный ущерб оценивается в 7–8 миллионов франков. Но это было далеко не самое ужасное. Налетчики зверски изнасиловали не менее 53 женщин и девушек, многим из которых было всего по 13–14 лет. Среди них была дочка мэра Шанселя, со слов которого я записал эту историю. Она умерла через несколько недель.

Аналогичные преступления были совершены во всем районе. Шансель воззвал к помощи епископа, монсеньора Пика, который тут же обратился к местному немецкому коменданту. Офицер принес свои извинения и объяснил, что эти отряды сформированы из «монголов», взятых в плен на русском фронте и теперь служивших в подсобных войсках у немцев. После двухчасового спора с монсеньором Пиком немецкий генерал согласился, ради сохранения репутации немецкой армии, отозвать эти отряды и по возможности вернуть награбленное *91.

По-видимому, на этом случае «возмутительного поведения» — а оно и в самом деле было возмутительным — и основывался МИД, отказывая в предоставлении убежища на Западе всем русским. Но эти разнузданные грабежи и насилия вовсе не были собственным изобретением антисоветского «власовского» формирования — это был спектакль, от начала до конца разыгранный нацистами. В Сен-Дона и соседнем городке висели в ту пору расклеенные немцами объявления: «Французы, вы любите русских коммунистов: так познакомьтесь с ними».

Из миллионов русских пленных, попавших к ним в руки, немцы отобрали несколько сотен самых примитивных людей, которые, верно, и русского-то не знали *92, не говоря уже о французиком, и, скорее всего, не имели ни малейшего представления о том, в какой стране находятся и против кого и почему воюют.

Как замечает один из руководителей Сопротивления, де Сен-При, ясно, что нацисты набрали эту ужасную банду с единственной целью — запугать французов и одновременно показать им варварство их советских союзников. После протеста епископа Валанского немецкий генерал приказал отозвать этих жутких «помощников», и нацисты больше не могли найти для них применения. Когда 31 августа в этом районе началось немецкое отступление, о «монголах» никто и не вспомнил. Вскоре они попали в руки французов и были посажены в тюрьму. Их освободил некий майор Иванов, раньше сотрудничавший с немцами, а в сентябре 1944 года назначенный советскими властями комендантом сборного лагеря для русских в окрестностях Парижа. Отсюда после окончания военных действий «монголов» должны были отправить сушей в СССР *93, так что среди находившихся в Англии пленных, чья судьба решалась в те дни, этой банды не было. Однако по логике МИДа получалось, что преступления «монголов» в Балансе бросают тень и на измученных пытками инвалидов Байе. Умозаключения такого рода и заставили Черчилля на совещании кабинета 4 сентября 1944 года и на Потсдамской конференции год спустя преодолеть сомнения насчет нравственных аспектов репатриации.

Еще одним аргументом Идена в пользу насильственной репатриации было то, что «значительная часть пленных по различным причинам согласна и даже хочет вернуться в Россию». В качестве довода это утверждение могло бы показаться неосновательным, поскольку в обращении лорда Селборна речь шла только о тех, кто не желает возвращаться. Однако поучительно было бы разобраться, что скрывается за словами «по различным причинам».

Иден основывался на отчете от 1 июля, составленном по результатам допросов русских пленных. В отчете отмечается, что буквально все они были вынуждены присоединиться к немецким войскам и в немецкой армии подвергались самому жестокому обращению. Хотя большинство русских боится наказания, говорится далее в отчете, они все же хотят вернуться в СССР. Кристофер Уорнер написал: «Большинство русских хочет вернуться назад, если им дадут шанс отличиться». Однако через два дня он получил письмо от неугомонного майора Мандерстама, который тоже допрашивал русских пленных в Кемптон-Парке и тоже написал в отчете, что пленные выразили желание вернуться в СССР, сказав ему, что перед возвращением в ряды Красной армии получат недельный либо двухнедельный отпуск. Мандерстаму, однако, казалось сомнительным, чтобы такое удивительное единодушие и уверенность могли возникнуть сами собой, и другой английский офицер, работавший с пленными, подтвердил его подозрения: как писал Мандерстам, «поведение русских, опрошенных мной, было в высшей степени необычным, и офицер объяснил это присутствием среди них сотрудника НКВД» *94.

Хотя Уорнер категорически отверг утверждение Мандерстама, что пленные высказывались под давлением, он, однако, косвенно признал его правоту. Похоже, он и не возражал против оказания на пленных такого нажима. Когда на совещании 16 августа было внесено предложение о том, чтобы американцы отсылали назад только добровольцев, Уорнер, как говорится в отчете, «высказал сомнение по поводу этой возможности и сказал, что после встречи с советскими представителями почти все пленные выразят желание вернуться в Советский Союз» *95.

Вот что стояло за фразой Идена о том, что значительная часть пленных желает вернуться на родину. Разумеется, некоторые действительно хотели вернуться, надеясь, быть может, что участие в антифашистском Сопротивлении облегчит их участь. Но ведь лорд Селборн возражал не против отправки таких людей.

Касаясь предположения, будто репрессии советских властей по отношению к репатриированным могут отразиться на обращении немцев с английскими военнопленными, Иден заметил, что русских вот уже несколько месяцев вывозят из Египта безо всяких условий и пока это не имело никаких дурных последствий. Это заявление было попросту ложью, так как русских начали отправлять из Египта только после 15 сентября, то есть через полтора месяца после письма Идена премьер-министру *96. А на предложение Селборна предоставить убежище русским, отказывающимся возвращаться на родину, Иден возразил следующее:

Мы, несомненно, не желаем, чтобы эти люди повисли на нас вечным бременем. Если мы их не отправим на родину, нам придется решать, что с ними делать, и не только здесь, но и на Ближнем Востоке.

Разумеется, такая задача действительно могла оказаться сложной, но похоже, что Идену она представлялась просто неразрешимой. Он уже столкнулся с аналогичной дилеммой в прошлом году, когда государственный секретарь США Корделл Хэлл.

…поднял вопрос о 60–70 тысячах евреев в Болгарии, которым грозит уничтожение, если мы не сумеем их оттуда извлечь. Хэлл настаивал на немедленном ответе. Иден ответил, что проблема евреев в Европе вообще очень сложна и к предложению вывезти всех евреев из такой страны, как Болгария, следует отнестись с крайней осторожностью. Если мы это сделаем, тогда евреи всего мира захотят, чтобы то же самое было предпринято в отношении польских и немецких евреев. Гитлер вполне может поймать нас на слове, а потом во всем мире не хватит кораблей и транспортных средств, чтобы их вывезти *97.

Не удивительно, что с еще меньшим энтузиазмом отнесся Иден к идее тратить и без того довольно истощенные ресурсы союзников на помощь людям, которые к тому же были в его глазах предателями. Однако возражения, выдвинутые Черчиллем и Селборном, опирались в общем на соображения этического порядка; поэтому МИД считал необходимым устранить все моральные претензии, которые русские пленные могли бы предъявить к англичанам. Причины такой необходимости сжато изложены Иденом в заключительных абзацах письма:

Отказ выполнить требование советского правительства вернуть советских граждан может вызвать серьезные проблемы. В любом случае у нас нет на это права, а наши гуманные мотивы советское правительство не поймет. Ему станет ясно лишь то, что в этом вопросе мы обращаемся с ним не так, как с другими союзными правительствами, и это породит у него самые серьезные подозрения.

Наконец, в этом вопросе существенно также положение наших собственных пленных в Германии и Польше, которые, вероятно, будут освобождены русскими войсками. Самое главное, чтобы с ними хорошо обращались и как можно скорее вернули домой. В этом вопросе нам приходится в значительной степени полагаться на добрую волю советских властей; и если мы будем чинить какие-либо препятствия в деле возвращения их граждан… это отрицательно повлияет на их готовность помочь нам в скорейшем возвращении наших пленных, которых они освободят…

По этим причинам я убежден, что, если советское правительство хочет получить этих людей, чтобы использовать их в своих войсках или на работе для фронта, нам следует согласиться отослать их из Европы и с Ближнего Востока, обусловив сроки и возможности возвращения наличием транспорта и гарантией советских властей, что их действия не спровоцируют немецких репрессий по отношению к нашим гражданам, находящимся в немецком плену *98.

Эти два соображения, разумеется, были чрезвычайно важны. Конечно, английское правительство не могло рисковать тем, что советские власти в ответ задержат возвращение английских пленных, а любая акция, которая могла бы серьезно угрожать союзу между Англией и СССР, естественно, считалась опасной в этот решающий период войны. МИД был убежден, что не пойти навстречу советским пожеланиям — опасно; и потому, как это часто бывает, он постарался убедить себя и всех прочих в том, что британская политика не только разумна, но и морально оправдана.






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница