Николай Дмитриевич Толстой-Милославский Жертвы Ялты Николай Толстой



страница9/29
Дата17.10.2016
Размер7,08 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   29

Главными их развлечениями в лагере были, как поется в старом романсе, карты, женщины и вино. Каждую неделю им выдавали по 5 шиллингов на карманные расходы, но после азартной картежной игры все деньги оказывались у немногих счастливчиков *302, и те тут же бросались с приятелями в лагерную столовую за пивом. На вопрос, сколько налить, они отвечали по-немецки: «Ailes» ‡‡. Или же они отправлялись на автобусе в Лидс — зайцами, потому что кондукторше никак не удавалось втолковать им, что за проезд нужно платить. Там они проводили счастливые часы в самых низкосортных пивных, на обратном пути расплачиваясь рвотой в поздних автобусах. Некоторые ухитрялись получать дополнительный доход: переспав с солдатками, они возвращались в лагерь с честно заработанной фунтовой банкнотой.

Днем пленные работали на соседних фермах. Их не охраняли (во всем лагере было 13 невооруженных английских солдат), работали они с удовольствием и часто пели красивые песни. Стояла суровая зима 1944–45 года, и они настояли на том, чтобы печи в их бараках топились круглосуточно. В результате они вскоре не только извели весь запас угля, но и сожгли большую часть лагерной мебели. Эта страсть к теплу странным образом сочеталась с излюбленным развлечением: обливать друг друга на морозе ледяной водой из шлангов.

Жизнь английского персонала тоже напоминала дурацкую музыкальную комедию. Один из старших офицеров в свободное время подрабатывал торговлей одеждой и вел дела прямо из лагерной штаб-квартиры, заваленной мотками шерсти. Другой офицер, ирландец, появлялся в лагере крайне редко, поскольку «крутил роман» с девицей в соседнем городке. Остальные занимались обычными делами — разворовывали склады и потихоньку сбывали русским пиво, наживая на этом по три пенса с пинты. Никому ни до чего не было дела, и каждый развлекался как умел.

Гарри Льюис свел знакомство с пленными, и они рассказывали ему о том, что им пришлось пережить в Красной армии и в войсках вермахта, говорили о своем нежелании возвращаться в СССР. Будучи бухгалтером, он имел возможность убедиться в неграмотности подавляющего большинства пленных: получая деньги, они вместо подписи ставили крестик. Это случайное открытие кое-что говорит нам о западных специалистах, в свое время принявших на веру официальные советские утверждения, будто неграмотность в СССР сведена до 2 % *303. В общем Гарри Льюис сохранил о русских очень теплые воспоминания: «Они были азартными игроками, страшными пьяницами, жуткими бабниками, среди них свирепствовали венерические болезни… но при всем том они были очень симпатичные ребята!».

Впрочем, национальная склонность к горячительным напиткам поощрялась далеко не во всех лагерях. Вот что рассказывает Вайолет М. Дай, жившая весной 1945 года в Уортинге, где русским пленным выделили гостиницу:

Их не пускали в питейные заведения, и они без конца толклись в аптеках, жестами показывая, что у них прострелы и радикулит, и аптекари выдавали им метиловый спирт, пока не обнаружили, что русские используют его вовсе не для растираний, а для внутреннего употребления. Тогда всем аптекарям был разослан циркуляр, призывающий к осторожности.

Здесь, как и повсюду, русские пленные приходили в ужас от одной мысли о репатриации.

Однако русские пленные вовсе не были однородной массой младенчески наивных крестьян, привыкших к лишениям и страданиям, для которых свобода и удобства значили куда меньше, чем для англичан. Среди офицеров, общавшихся с ними, были люди, которые могли понять русский характер. Это, в первую очередь, Чеслав Йесман, о котором я уже писал. Вторым был мой старый друг, князь Леонид Ливен. Он родился в Курляндии, переехал в Англию, стал военным. К концу войны многие русские эмигранты, английские подданные, благодаря знанию русского языка получили назначения на работу в лагеря, где размещались русские пленные. Для этих новонабранных служащих соучаствовать в отправке соотечественников навстречу судьбе, каковую они, эмигранты, прекрасно себе представляли, было непередаваемо тяжко. Многие из них сошли в могилу, так и не простив себе этого. Свободно владея русским, эмигранты легко общались с пленными, и для них это была не просто безликая масса, от которой, по выражению Черчилля, Идена и Моррисона, следовало как можно скорее «избавиться».

Князь Ливен был назначен в группу связи при бригадире Файербрейсе; в октябре 1944 года он оказался в лагере в Тирске. Два обстоятельства поразили его по прибытии. Он увидел настоящих русских крестьян, бородатых, печальных, неприхотливых. Они, к тому же, часто выражали удивление при виде погон у офицеров военной миссии, приезжавших в лагерь. Большинство их попало в плен в 1941–42 годах, до того, как Сталин ввел в армии погоны *304, и потому они заключили, что в лагерь приехали царские офицеры мобилизовывать их на войну с Советами.

Но далеко не все в лагере были простолюдинами. Князь Ливен познакомился с русским врачом, человеком умным и образованным. Тот рассказал, что служил в Белой армии у Деникина; после разгрома Врангеля он решил воспользоваться амнистией, которую тогда объявили Советы, и остаться в России, чтобы помогать своему народу. Попав в немецкий плен, он по той же причине согласился работать с немцами — хотел лечить своих соотечественников в плену. Он хорошо понимал природу советского государства и догадывался о том, какая судьба ждет его по возвращении, но был готов принять ее. Однажды он признался Ливену: «Смерти я не боюсь: меня пугают пытки».

Ливен пытался уговорить коменданта лагеря спасти несчастного от репатриации. Поляки из другого лагеря предложили помочь: например, они могли бы доказать, что этот врач — украинец, живший западнее линии Керзона. Но комендант понимал, что сделать ничего не удастся, и весьма раздраженно приказал Ливену больше не поднимать этот вопрос.

— Вы ведь, Ливен, белогвардеец, — добавил он. — Если будете настаивать на этом безумном плане, вас и самого арестуют.

Несмотря на предупреждение, Ливену удалось заинтересовать этим делом другого офицера, но тут ему неожиданно приказали выехать на судно «Герцогиня Бедфордская» в Ливерпуль, и врач был репатриирован вместе со всеми.

Иные пленные, по рассказам Ливена, были людьми редкой душевной чистоты и доброты, какие встречаются только в России. Один солдат три часа простоял перед фасадом Йоркского собора, завороженный его красотой. Другой рассказывал Ливену о том, как в лесу на Украине повстречался с Богом. Незадолго до немецкого вторжения Господь предстал пред ним в образе старика и сказал: «Спрячься, сын мой, ибо грядет сатанинское время». Крестьянин послушался и таким образом, вероятно, избежал смерти. В Англии он беспрестанно поражался свободе и богатству тамошней жизни: «Как в раю», — повторял он. Однако МИД решил, что ему стоит дожить свои дни совсем в другом месте.

В лагере в Тирске был весьма беспокойный обитатель по фамилии Шараватов. Сначала он считался старостой лагеря, но его карьере помешало участие в волнениях, которые учинил один татарин, обвинивший коммунистов в том, что те якобы украли все лагерное мясо. Татарина перевели в лагерь для итальянских фашистов; в Тирске был назначен новый староста, а Шараватов, как другие пленные, стал работать на близлежащих фермах. Эта беззаботная жизнь его вполне устраивала, но все рухнуло в один прекрасный день, когда он увидел дочь местного сквайра верхом на прекрасном коне. Это видение юности и красоты возникло перед ним среди ржавых листьев, запахов и туманов английской осени. Вряд ли он мог видеть что-нибудь подобное на бескрайних просторах России. Мимо него проносились на лошадях участники охоты. Но бедный Шараватов стоял как пораженный громом. Затем он беспробудно запил и как-то лунной ночью добрался до особняка сквайра. Утром военный патруль обнаружил в хлеву его бесчувственное тело. По лицу спящего бродила широкая улыбка; рядом, в соломе, валялись опорожненные бутылки.

Вспоминал ли Шараватов об аккуратных живых изгородях в деревнях вокруг Тирска, когда замерзал на Колыме? Являлась ли ему в камере на Лубянке или в лагерных снах дочь сквайра, уверенно сидящая в седле, юная и задорная? И сколько раз нарушался этот сон звоном рельса, поднимавшего зеков? Впрочем, вряд ли Шараватову снились сны. Он ведь уже «отличился» в лагерном бунте против коммунистов. Его имя, вероятно, попало в черный список генерала Ратова, переданный на судно, которое везло его и тысячи таких же, как он, русских пленных в Одессу. И скорее всего, последнее, что видел Шараватов на земле, это ухмыляющегося энкаведешника, нацелившего ствол автомата ему в живот.

В Бексхилле, на побережье залива, тоже был устроен лагерь. Во время войны в этом курортном местечке было малолюдно. Большинство его обитателей разъехалось. В числе оставшихся были супруги Бэксхол, которые подружились с несколькими русскими пленными. Русские гости любили посидеть у камина с чашкой чая или сыграть в биллиард с Биллом Бэксхолом. Они не переставали удивляться жизни английских солдат.

— Представляете, они каждую субботу чистят ботинки, наводят марафет и идут себе домой, — говорил пораженный Александр Коркин. — В Красной армии мы считали счастьем побывать дома раз в полгода. В немецкой армии было сносно; но в Англии — просто житуха. Никто никого ни к чему не принуждает, никто не голодает, все добрые, приветливые, каждый живет как хочет. Да в СССР такое житье и представить себе трудно.

Коркин вполне сносно владел английским. Его родителей, крестьян, убили в 20-е годы коммунисты, а сам он пополнил ряды армии беспризорных, существование которой являлось неотъемлемой частью жизни довоенного СССР. Его другу, Федору Чернышуку, было 26 лет, и оба они часто говорили о том, какая ужасная участь ожидает их по возвращении в Союз. «Всем капут!» — подытоживал Федор эти рассуждения.

После долгих бесед с новыми друзьями Бэксхол начал понимать, что эти страхи — не пустые слова. А ведь в тогдашней атмосфере союзничества далеко не всякий мог осознать, что в России у власти стоит правительство, которое, захватив власть силой, в буквальном смысле слова объявило войну своим собственным гражданам. Новые друзья Бэксхола были люди простые, политика их не интересовала, о своей жизни на родине они рассказывали просто, ничего не преувеличивая и не скрывая, и эти бесхитростные истории глубоко запали в душу англичанина.

Во время встречи Рождества 1944 года пленные спросили Бэксхола, не может ли он помочь им остаться в Англии. Разумеется, возможности Бэксхола были весьма ограничены. Тем не менее 1 января 1945 года он написал в министерство внутренних дел Великобритании письмо, интересуясь «процедурой, в соответствии с которой эти русские могли бы получить английское гражданство».

Сам того не зная, Бэксхол вызвал настоящий скандал в благородном семействе. Патрик Дин послал копию письма Генри Филлимору, прося его подробнее ознакомиться с делом. «Если, — пи сал он, — эти люди советские граждане — а так оно, скорее всего, и есть — им придется репатриироваться, хотят они того или нет». Но необходимо было проверить все до мельчайших деталей, так как «с юридической точки зрения положение этих людей… несколько сомнительно, и именно частые запросы такого рода могут в конечном счете привести к неприятностям». Через пять дней МИД подучил сообщение от чиновника военного министерства:

В соответствии с договоренностью по телефону, прилагаю к сему перевод прошения, подписанного 42 советскими гражданами из трудовой роты 631, о том, чтобы английское правительство оградило их от репатриации в Россию. Прилагаю также копию рапорта офицера… Поскольку эти люди признали себя советскими гражданами, мы полагаем, что они будут репатриированы в Россию независимо от их желания. Пока же можно рекомендовать и впредь, как и раньше, содержать их в изоляции в вышеуказанной трудовой роте.

Очевидно, не слишком рассчитывая на помощь Бэксхола, Коркин, Чернышук и их товарищи сами обратились в министерство. А через несколько дней Бэксхол написал еще одно, более пространное письмо в министерство внутренних дел. Подробно описав надежды и страхи двух своих русских друзей, он предлагал предоставить этим людям кров, пока они не найдут работу. Профессия у них хорошая — они делают игрушки.

Но все усилия были, разумеется, тщетны. 8 февраля сотрудник МИДа Джон Голсуорси писал сотруднику военного министерства майору Джеймсу:

Спасибо за ваше письмо Дину… от 25 января относительно группы 42 советских граждан из трудовой роты 631, которые попросили английское правительство взять их под свою защиту. Являясь советскими гражданами, эти люди, разумеется, должны быть репатриированы в СССР при первой возможности и независимо от их желания. Более того, они сами признались в том, что перешли к врагу, чтобы воевать против союзников, и у нас нет подтверждений их словам, будто они сдались нам добровольно. Нам кажется, что они не заслуживают сочувствия, и мы полагаем, что наша главная цель — сделать все, чтобы из-за них не возникло никаких осложнений между нами и советскими властями. Если имеется опасность таких осложнений или же руководство лагеря проявляет к ним сочувствие, мы считаем нужным соответствующим образом проинструктировать ответственных лиц.

Одновременно Бэксхол получил короткий ответ из МИДа, извещавший, что его просьба не может быть удовлетворена: русские находятся под советской юрисдикцией, вне английского контроля *305.

5 февраля Бэксхолы ждали своих русских друзей в гости. Их сын Роланд, как обычно, поехал за ними на велосипеде в лагерь, но найти их не смог. Мальчик обратился к часовому-канадцу, стоявшему у ворот, и тот протянул ему записку, в которой, с жуткими ошибками, было по-английски написано: «Мистер Билл! Нас сегодня в 12 часов переводят в лагерь в 50 милях отсюда. Извините, что не можем придти. Времени нет. Федор, Александр». Это была последняя весточка от русских друзей; и только через тридцать лет Бэксхолы узнали некоторые подробности того, что произошло.

Петиция русских военнопленных возымела самые неожиданные последствия. Военное министерство запросило работников советской военной миссии, не считают ли они целесообразным включить в следующую партию репатриантов, которая тогда как раз компоновалась, «предателей из 631 трудовой роты». («Предатели», разумеется, были те, кто подписал петицию и был изолирован от других пленных.) Получив утвердительный ответ, военное министерство дало следующую директиву:

Советских граждан из 631-й трудовой роты — в количестве 41 человека, — отказавшихся вернуться в СССР, следует, не информируя их о предстоящей репатриации, немедленно перевести в лагерь для военнопленных № 9 *306.

16 февраля Александр Коркин, Федор Чернышук и их товарищи, подписавшие роковую петицию, были под конвоем доставлены в Ливерпуль. Серым февральским вечером они вместе с сотнями своих соотечественников поднялись на борт «Герцогини Бедфордской» и двух других кораблей, идущих в СССР, — под наблюдением английских охранников, действовавших по инструкции, то есть «как можно незаметней». Здесь были пленные из лагерей, где работали князь Ливен и Гарри Льюис, и из многих других. Как только в лагерях начали распространяться слухи о предстоящей репатриации, среди пленных возникла паника. Гарри Льюису пришлось принять участие в погоне за сбежавшим русским офицером. В лагере в Брэмхеме 5–8 человек, по достоверным сведениям, покончили с собой. В Тирске многие пленные бежали в Пеннинские горы, но страшный холод погнал их назад. Избежать репатриации удалось только одному: его тело обнаружили в лагере уже после того, как пленных увезли на судно. При посадке на набережной произошел отвратительный инцидент, о котором мне рассказал Гарри Льюис:

На долю моих сослуживцев, с которыми я очень подружился, выпало очень неприятное испытание. Когда они приехали в Ливерпуль, один из русских, увидев корабль, понял, что их обманули и что всех их сейчас отправят в Россию. Выхватив из кармана ржавый нож, он попытался перерезать себе горло. Когда ему не удалось перерезать яремную вену, он зажал пальцем трахею и попытался сломать ее, но его остановили. На борт судна втащили уже не человека, а какое-то кровавое месиво. Мои друзья отнесли его в лазарет. Это зрелище не вызвало ни малейшего сочувствия у советских солдат на судне, один из них сказал: «Собаке собачья смерть». Это мне рассказали люди, которым я абсолютно верю и которые вернулись с корабля совершенно больными.

Льюис добавил, что нести русского в лазарет пришлось английским солдатам, потому что советские офицеры просто бросили его валяться на палубе *307.

Но у Коркина, Чернышука и их сотоварищей не было времени задумываться над тем, что они видели. Заподозрив, что их везут на корабль, отправляющийся в СССР, они отказались надеть выданную им форму. Английские офицеры предложили передать советским коллегами недостающие предметы одежды, но «те не проявили особого интереса». В английском отчете говорится:

Пленные были доставлены к месту назначения без всяких осложнений и приняты на борт в 22.00. Пятеро зачинщиков были помещены в камеры, остальные — на небольшой палубе под советской охраной. Перед отходом судна к ним обратился с речью генерал Ратов. Он выразил сожаление по поводу их поведения и сказал, что все их страхи лишены оснований и по возвращении на родину они все получат прощение *308.

Леонид Ливен, находившийся на борту «Герцогини Бедфордской», живо запомнил все подробности путешествия. Один из пяти зачинщиков, очевидно, не убежденный посулами генерала Ратова, бритвой разрезал себе живот: ему недавно удалили аппендикс. Имя этого несчастного неизвестно.

Конвой прибыл в Одессу в начале марта 1945 года. Не успели суда пришвартоваться, как на борту появились сотрудники НКВД. Им были вручены списки пленных и рапорта советских офицеров, находившихся на судах, и они немедля приступили к работе. Пленных построили на палубе, офицер выкликал по списку фамилии, мертвенно-бледные люди выходили из строя. После короткого допроса пленных, в сопровождении сотрудников НКВД с автоматами, группами уводили с корабля. Покончив со специальными списками, приступили к выгрузке оставшихся.

Английские моряки равнодушно наблюдали за происходящим с палубы. Во всех портах, в которые они заходили, толпились солдаты, громоздилось военное оборудование, гудели сирены кораблей, кричали люди, в небе кружили чайки. От Неаполя и Констанцы Одесса отличалась разве что количеством разрушенных бомбежкой зданий.

Вдруг глубокое гудение разрезало воздух, в небе появились два бомбардировщика и начали кружить над бухтой. Моряки инстинктивно втянули головы в плечи, потом выпрямились, завидев на крыльях красные звезды. Тем не менее самолеты вели себя как-то странно. Примерно с четверть часа они кружили над портом, и стоило морякам притерпеться к их гудению, как к нему добавился пронзительный механический визг: это запустили лесопилку на набережной. В режущем слух вое пилы и гуле самолетов потонули все прочие звуки. Англичане машинально заткнули пальцами уши. Этот адский шум продолжался минут двадцать.

Юный князь Ливен, сообразив, что происходит, в ужасе помчался к полковнику Дэшвуду, которому предстояло принять на борт возвращающихся на том же судне английских военнопленных, освобожденных Красной армией. Бледное, перекошенное ужасом лицо князя потрясло полковника:

— В чем дело, мой мальчик?

— Сэр, они убивают пленных! — заикаясь от волнения выдавил Ливен.

— Этого не может быть! — прокричал в ответ полковник.

Ливен стал было настаивать, но быстро сообразил, что протестовать все равно бесполезно — чем мог тут помочь полковник Дэшвуд?

Через несколько минут шум прекратился, бомбардировщики скрылись за крышами; пила, выполнив, вероятно, свою утреннюю норму, остановилась, и порт снова зажил привычной жизнью. Выгрузка пленных с судна продолжалась без инцидентов, и только Ливен не мог отделаться от мысли о том, что в недавнем грохоте потонули стаккато автоматных очередей, крики и стоны жертв.

Догадка князя Ливена представляется вполне правдоподобной. Бывший узник Лефортово, финн, рассказывает, что возле тюрьмы,

наверное, находилась мастерская по ремонту самолетных двигателей, и мы денно и нощно слушали гул запускаемых двигателей… Но вечерами и ночью эти звуки часто перекрывались доносившимися до нас криками из следственного отдела, хотя он был от нас довольно далеко *309.

О «работе» палачей-расстрелыциков пишет и А.И. Солженицын: «Под какой-нибудь сопроводительный машинный грохот неслышно освобождая пули из пистолета в затылки…» *310.

Эти методы, которым обучали в школе НКВД в Бабушкине, применялись повсеместно *311. Так что вряд ли можно серьезно воспринимать заключительные строки статьи в лондонской «Тайме», посвященной этой репатриации, в которых автор пишет о «трогательных сценах, разыгравшихся после того, как русские вступили на свою родную землю» *312.

На этом, насколько мы можем судить, закончилась история несчастных русских пленных, которые всего за несколько недель до того сидели за рождественским обедом в уютном доме Бэксхолов. Эта страшная участь постигла их лишь по одной-единственной причине: английские власти сочли нужным сообщить генералу Ратову о петиции, написанной в Бексхиллском лагере. Как месяцем раньше заметил Джон Голсуорси: «Нам кажется, что они не заслуживают сочувствия…».

Остальным пленным, выгруженным в Одессе, но не расстрелянным тут же на набережной, предстояло пройти еще некоторые формальности перед тем, как отправиться «в неизвестном направлении». Напомним, что английское правительство было очень озабочено тем, чтобы полностью экипировать репатриируемых новым зимним обмундированием. Самое горячее и заинтересованное участие в этом деле принял глава советской миссии генерал Васильев. 20 октября 1944 года на совещании отдела по делам военнопленных он жаловался начальнику отдела генералу Геппу, что «некоторым пленным выдали новую форму, а другим — старую и рваную». Генерал Гепп обещал это проверить *313. Уже на следующий день была издана соответствующая директива. Тем не менее советские власти продолжали настаивать на своих требованиях от имени «советских военнопленных и граждан СССР, депортированных немецкими захватчиками в фашистские лагеря и освобожденных союзными войсками» *314. 21 декабря 1944 года штаб ВКЭСС сообщил:

Советские представители на этом театре военных действии информировали нас, что они рассчитывают получить от союзников новое обмундирование для всех своих пленных… Речь идет о следующих вещах.

Одежда: по куртке военной на каждого, подшлемник, шинель, шерстяной свитер, пара ботинок, шерстяные перчатки, брюки военные. По паре шерстяных кальсон, нательных рубашек, носков.

Снаряжение: по одеялу на каждого, кисточку для бритья, расческу, рюкзак, бритву, жестяную миску, мыло, бутылку для воды, зубную щетку, вилку, нож, ложку, полотенце *315.

Незадолго до описанного выше путешествия Васильев в письменном запросе осведомился о готовности обмундирования и его соответствии самым высоким стандартам *316. Через два дня, 7 февраля 1945 года, в письме генералу Геппу он выразил недовольство тем, что.

репатриируемым выдается всего лишь по паре нижнего белья на человека… Советская военная миссия просит принять во внимание климатические особенности Советского Союза зимой и учесть, что репатриируемым предстоит покрыть значительные расстояния. Поэтому мы считаем, что в добавление к другим предметам одежды следует выдавать по крайней мере по два комплекта нижнего белья на человека *317.

Обмундирование, которого столь настойчиво добивалась советская сторона и которое столь любезно было предоставлено англичанами, сопровождало пленных в их долгом морском путешествии до самой Одессы. Но там им пришлось расстаться со своими вещами. Мы располагаем пятью разными свидетельствами, в которых описана любопытная церемония, имевшая место всякий раз по прибытии советских граждан на родину. Приведем одно из них — Дж. К. Гамильтона, освобожденного Красной армией из немецкого плена и проделавшего вместе с товарищами опасное путешествие через Польшу и Украину в Одессу, откуда их должны были отправить на родину на тех же судах, на которых были доставлены русские пленные. Вот что он пишет:

Я имел несчастье попасть в руки к Советам в 1945 году, и мне довелось собственными глазами увидеть, что сталось с советскими гражданами, репатриированными из восточной Германии. Наша группа бывших английских военнопленных прибыла в Одессу 8 марта 1945 года. Отсюда нам предстояло отплыть на судне «Принцесса гор», прибывшем в Одессу с большим количеством бывших русских военнопленных, попавших в руки к союзникам во Франции. По словам корабельной команды, этим пленным была выдана полная смена обмундирования, и они вышли на берег в английской форме. Будучи в казармах в Одессе, мы видели, как группу этих людей вели к вокзалу, чтобы отправить на восток: они были одеты в лохмотья, а на ногах у них было нечто и вовсе невообразимое… Прочитав «Архипелаг ГУЛаг» А. Солженицына, я понял, что он описывает именно то, что мы наблюдали в Одессе. Правда, мы не были непосредственными свидетелями того, как у них отбирали английское обмундирование и белье, ботинки, носки и т. д. — все это происходило в помещении склада. В двери склада входили хорошо одетые люди — а выходили оборванцы в некоем подобии обуви, столь живо описанном А. Солженицыным… *318.

О том же рассказала мне и другая моя соотечественница, свидетельница событий. В ту пору она была юной девушкой (как и английских пленных, её освободила Красная армия) *319. Подтверждают это и свидетельства трех английских офицеров связи, сопровождавших транспорты с репатриированными и не раз присутствовавших при подобных жестоких и унизительных сценах *320.

Стоит задаться вопросом, почему советское правительство так злоупотребило доверием своего союзника. Очевидно, одежда сама по себе представляла в то время действительно некую ценность: в СССР её катастрофически не хватало *321. И все же — абсурдные требования лишней пары кальсон в сочетании с полным отсутствием каких бы то ни было попыток скрыть последующую конфискацию вещей выглядят довольно странно.

Впрочем, не менее странно и другое противоречие. С одной стороны, многие англичане имели возможность наблюдать за тем, что происходит, и докладывать об этом английским властям. С другой, советские власти порой доходили буквально до абсурда в попытках скрыть что-либо от иностранного наблюдателя. Приведем всего лишь один пример: вице-президент США Генри Уоллес во время визита в СССР побывал на Колыме. Чтобы создать благоприятное впечатление у простодушного визитера, НКВД за одну ночь снесло деревянные наблюдательные вышки вдоль дорог к Магадану, построенному зэками. Тысячи заключенных были на три дня заперты в бараках. Иностранного гостя отвезли в образцовый колхоз, где в роли свинарок выступали «секретарши» офицеров НКВД. В магаданском театре ему показали спектакль, в котором играли заключенные, привезенные в театр на грузовиках и сразу же после представления отправленные назад. В магазины завезли товары, которых никто из русских в тех краях, исключая чекистов, не видел уже много лет *322. Поэтому нам кажется вполне вероятным, что советские власти старались — и не без успеха — утереть союзникам нос. Да и в самом деле — кто бы мог подумать, что удастся с такой легкостью заставить англичан репатриировать тысячи пленных и что они беспрекословно будут сносить нескончаемый поток советских оскорблений! А коли так — то почему бы не заставить этих английских задавак поплясать под советскую дудку: пусть потратятся на одежку для приносимых в жертву русских. А если потом они обнаружат, что их надули, — так поделом им. Сталин сам ведь сказал однажды про Черчилля: «…Он такой, что если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет» *323. Легко представить себе, как в маленькой комнате в Кремле, где по ночам горел свет, он и Берия потешались над Черчиллем, карманы которого они так ловко обчистили…

На протяжении первых шести месяцев 1945 года английские конвои регулярно отправлялись из Англии в СССР. На одном из судов приключился забавный случай, о котором рассказал мне Чеслав Йесман. 27 марта из Глазго в Одессу вышло судно «Альманзора»; на борту, кроме советских военнопленных из лагерей в Йоркшире, находились также члены чешского правительства в изгнании, отправленные вперед для установления контроля над страной сразу же после освобождения. (Доктора Бенеша, будущего президента страны, еще раньше вывезли самолетом).

Маршрут «Альмазоры» пролегал через Средиземное море и Дарданеллы. В Константинополе судно подобрало трех-четырех русских, бежавших с предыдущего корабля. Советский консул доставил их на судно и передал офицеру НКВД, майору Шершуну, находившемуся на борту, а тот, в свою очередь, передал их своему одесскому начальству.

Чешские министры должны были сойти на берег в черноморском порту Констанца. Перед этим советские офицеры устроили в их честь прием. Все шло как положено: произносились торжественные речи, провозглашались тосты, и вот один чешский министр поднялся, чтобы поблагодарить хозяев. Сказав о тех дружеских чувствах, которые связывают их с русскими, он под конец пригласил офицеров в ближайшем будущем наведаться в Прагу. Лейтенант Иесман ясно слышал, как один из сидящих поблизости от него саркастически пробормотал: «Очень нам нужно ваше приглашение — мы и так там будем».

18 апреля 1945 года «Альманзора» пришвартовалась в одесском порту. О том, что случилось дальше, лейтенант Йесман писал бригадиру Файербрейсу в донесении, переданном затем заведующему Северным отделом МИДа:

Во время выгрузки советских граждан в одесском порту из-за строений на пирсе донеслись две автоматных очереди. Позже охранник сказал мне, что двое из прибывших были расстреляны на месте. По его словам, это были «плохие люди», которые «продались капиталистам». Охранник был узбеком или туркменом, и я завоевал его расположение, произнеся несколько слов по-узбекски и подарив ему пачку сигарет. Об инциденте я сразу же сообщил полковнику Бойлу и капитану корабля Баннистеру *324.

Позже, проезжая в джипе по разрушенному городу, Йесман наткнулся на место, где как раз готовились расстрелять человек десять. Его советский спутник лаконично поведал ему, что это «предатели». На улицах повсюду валялись трупы. «А что ожидает тех, кого оставили в живых? Майор Шершун честно признался, что их пошлют, как он выразился, в исправительно-трудовые лагеря и лишь немногим разрешат служить в армии» *325.

МИД в это время столкнулся с новой проблемой: что делать с теми, кто отказался признать себя советским гражданином? В Ялтинском соглашении речь шла о «советских гражданах», и вопроса о насильственном возвращении тех, кто таковым не был, МИД не рассматривал. Поначалу было решено дать советским представителям возможность самим определять принадлежность к советскому гражданству *326. Однако уже в октябре 1944 года военное министерство получило сообщения о том, что среди пленных, отобранных Васильевым для репатриации, были люди, назвавшиеся поляками, латышами, немцами или имеющие нансеновские паспорта *327, а некий Антонас Вацискас заявил, что является гражданином США. Патрик Дин заметил по этому поводу: «В довершение всего нам только не хватает получить жалобу от правительства США, что мы отослали в СССР американского гражданина, — в особенности, если его там расстреляют» *328.

Дело было чревато неприятностями, и МИД решил проявить твердость — во всяком случае, на данном отрезке времени. Советскому послу сообщили, что в тех случаях, когда военнопленный не считает себя советским гражданином, его заявления о гражданстве будут проверены, и, если они подтвердятся, он не будет отослан в СССР *329. При этом было использовано такое определение: «Советскими гражданами считаются все лица, жившие в пределах границ Советского Союза, установленных до начала войны» *330.

Разумеется, советская сторона тут же обрушила на несчастный МИД поток обвинений. Главное состояло в том, что «английские военные власти произвольно и без всяких причин вывезли советских граждан из некоторых лагерей» (а англичане еще не решили, считать ли им этих людей советскими гражданами). В другой жалобе говорилось, что какой-то английский офицер сказал военнопленным, находившимся в лагере, будто из 10 тысяч пленных, вернувшихся в СССР, половину расстреляли. Были и довольно нелепые обвинения: некая англичанка, секретарь общества «Друзья Советского Союза» в Нормантоне, посетив лагерь, в котором работал Гарри Льюис, якобы назвалась участницей нелегальной антиимпериалистической организации и попросила одного пленного помочь практическими советами в налаживании подпольной борьбы против помещиков и капиталистов. В жалобе, впрочем, не объяснялось, что вызвало тут возражения советских представителей.

Вокруг лагерей, где содержались военнопленные, вели «подрывную деятельность» и другие женщины, проникавшие, по утверждениям генерала Васильева, в лагеря единственно для того, чтобы «бесконтрольно вести там антисоветскую пропаганду неприкрыто враждебного характера». Английский генерал, отвечавший на эту жалобу, заметил:

У коменданта есть основания подозревать, что обитатели лагеря иногда в нарушение правил проводят к себе тайком местных женщин. Однако он полагает, что эти женщины приходят вовсе не ради пропаганды.

В другой жалобе майор Флетчер, служивший в лагере Хаттон Гейт, обвинялся в том, что высказывал русским пленным замечания такого рода: «Русский офицер — не хорошо, русский офицер — дети, русский офицер — пьяница, русский офицер — как свинья». Сотрудники военного министерства немало повеселились над этой якобы буквальной записью слов англичанина *331.

Но вернемся к вопросу о спорном гражданстве. Тем, кто выдавал себя за граждан другого государства, приходилось это доказывать, в противном случае их отправляли в Советский Союз. Мне известен только один случай, когда от этого правила отступили. Рассказал о нем бригадир Файербрейс:

Я играл в эту игру по всем правилам и исключение сделал только для одного человека, поразившего меня своей смелостью. Он прекрасно говорил по-русски, но я тем не менее сказал, что он поляк. Он бросил нам прямо в лицо: «Вернуться в эту страну? Но там убили моего отца, изнасиловали мою сестру. Лучше смерть, чем возвращение». Вытянувшись передо мной по стойке смирно, он сказал мне: «Лучше застрелите меня на месте, но не отсылайте назад». И я взял грех на душу, сказал, что он поляк. Да простит меня Господь! Генерал Ратов был в бешенстве, но я знал, что стоит пленному попасть в спорный список — и он будет спасен.

Это произошло после того, как английское правительство организовало проверку потенциальных репатриантов. До этого не существовало никаких ограничений, которые могли бы помешать Васильеву или Ратову включить несоветских граждан в списки пленных, обреченных на возвращение в СССР. В письме МИДа от 31 марта 1945 года бригадир Файербрейс писал:

До сих пор советская военная миссия пользовалась фактически неограниченными правами при определении гражданства русских военнопленных, находящихся в лагерях; и они объявляли советскими гражданами всех без разбору. Я видел копию анкет, заполняемых пленными. Там не было графы с вопросом о гражданстве, был только пункт «национальность».

Таким образом, таинственное обозначение «русский» могло с равным успехом относиться и к советскому гражданину, и к русскому эмигранту, не имеющему гражданства, обладателю нансеновского паспорта, установленного Лигой наций для лиц, не имеющих гражданства.

Весна и лето 1945 года были нелегким временем для Патрика Дина, Джеффри Вильсона и прочих сотрудников МИДа, сторонников принятой линии в вопросе репатриации. 28 марта Дин, касаясь в служебной записке случаев самоубийства среди репатриантов, писал:

Бригадир Файербрейс и полковник Тэмплин делают все, чтобы избежать огласки. Они просили, чтобы МИД обратился к отделу новостей с предложением любой ценой скрывать информацию либо о самих инцидентах, либо о слушаниях по этому делу на предварительном следствии. Может быть, Северный отдел проследит за этим и сделает все возможное… Эти самоубийства (нам известно по крайней мере о четырех-пяти) могут привести к политическим неприятностям. Сэр О. Сарджент, очевидно, пожелает, чтобы его держали в курсе событий.

Сослуживец Дина, Джеффри Вильсон, обсудил эти проблемы с сэром Дж. Камероном из отдела новостей. Последний, признав невозможность проведения следствия in camera или отстранения прессы от этого дела, высказал остроумное предложение:

Нужно представить дело в суде коронера таким образом, чтобы было ясно, что эти люди [самоубийцы] боялись возмездия за сотрудничество с немцами. Возможно, так оно и есть… и, повернув дело в эту сторону, нам удастся избежать осложнений.

Однако начальник Дина и Вильсона, сэр Орм Сарджент, счел это решение слишком хитроумным и недостаточно надежным. «Мне бы хотелось провести это дело по пункту 18 В или по какому-нибудь другому закону военного времени», — писал он. Вильсону, впрочем, удалось немного успокоить начальство сообщением, что военные власти получили инструкции предложить коронерам рекомендовать прессе не сообщать ничего об этих случаях, «поскольку раньше такой подход неизменно срабатывал». В заключение Дин сетовал на то, что замолчать самый факт рассмотрения дела в британском суде крайне трудно *332.

Но в конечном итоге у МИДа, как выяснилось, не было оснований тревожиться: общественность мирилась с происходящим, хотя случаи самоубийства множились. Особенно популярным местом стала набережная в Ливерпуле. Она буквально притягивала к себе страдающих «острой депрессией», как формулировало судебное заключение в одном из случаев *333.

Чеслав Йесман еще находился на борту «Альманзоры», еще четыре дня пути отделяли его от трагедии в Одессе, а бригадир Файербрейс уже столкнулся с первыми случаями спорного гражданства, представленными на рассмотрение новосформированного совета, в который, кроме него, вошел также генерал Ратов. 14 апреля 1945 года бригадир писал Уорнеру:

В четверг мы с генералом Ратовым занимались вопросом о гражданстве лиц, внесенных в список. После восьми часов напряженной работы мы решили 50 дел. Не буду сейчас вдаваться в подробности (я представлю полный отчет о проделанной работе после её завершения). Генерала Ратова сопровождали четыре советских офицера, советский консул Кротов и стенографист, записывавший буквально каждое слово. Большинство опрошенных были прибалты и поляки из восточной части страны, а также один молдаванин. Остальные признали себя советскими гражданами, и с ними не было никаких сложностей, хотя многие энергично протестовали против отправки в СССР. Тем не менее все они были переданы советским властям, и их отошлют в лагеря под советским контролем, за исключением десяти человек, которые временно содержатся под арестом по требованию генерала Ратова. Из тех, что назвались польскими гражданами, подавляющее большинство настаивало на своих утверждениях, и их оставили в спорном списке. Но двоих, явно лгавших, перенесли в советский список. У меня лично не было никаких сомнений, что они советские граждане…

Вы дали мне чрезвычайно неприятное поручение, так как, за немногими исключениями, эти люди, независимо от того, польскими или советскими гражданами они себя признают, горячо возражают против отправки их в СССР или даже в Польшу. Многие из них настоятельно стремились ознакомить комиссию с причинами, по которым они не желают возвращаться, и подробно рассказали о своей жизни в Советском Союзе или в Польше после прихода Красной армии. Все эти рассказы складываются в одну нескончаемую историю о расстрелах, арестах, жестокостях и депортациях семей. Они утверждали, что не желают возвращаться в страну, где возможны такие вещи и где человек не имеет никаких прав. Среди них были дети кулаков, которым приходилось годами скрываться от ареста, быть постоянно в бегах. Один молодой человек рассказал, что с 12 лет сидел в тюрьме и освободили его только перед призывом в Красную армию. Большинство говорили, что предпочитают смерть возвращению в Советский Союз, некоторые даже предлагали англичанам расстрелять их на месте, только не отсылать назад. Никогда еще мне не доводилось видеть такого отчаяния, такой меры человеческого горя. Все их рассказы звучали в высшей степени правдиво, и генерал Ратов чувствовал себя, как рыба на сковородке, хотя и не делал попыток остановить их. Ему явно не нравилось, что пленные в присутствии английских офицеров рассказывают правду о советских методах. Прилагаю запись трех дел, сделанную бывшим со мной офицером. Остается лишь надеяться, что удастся каким-то образом воспрепятствовать репатриации лиц со спорным гражданством: поскольку каждое их слово было зафиксировано, это значило бы послать их на верную смерть *334.

Дальше шли три дела:



535 118 Качин, В.  — советский гражданин (находится под арестом). Когда Качину было 10 лет, его отца расстреляли, а мать вместе с мальчиком оказалась в тюрьме НКВД. Они провели несколько лет в женской тюрьме, где содержались женщины с детьми, часто это были молодые матери с новорожденными. Через несколько лет мать умерла, но мальчика не освободили, хотя он был несовершеннолетним. Ему удалось бежать во время бомбежки (при этих словах генерал Ратов сказал: «Ерунда, из тюрем НКВД убежать невозможно» *335) и перебраться через линию фронта к немцам.

5709 Батщаров, А.  — советский гражданин (содержится под арестом). Батщарову под сорок. Сначала он очень волновался, но потом успокоился и на вопрос генерала, почему он не хочет возвращаться назад, ответил, что ему стыдно быть советским. Его отец, священник, в 1929 году был арестован; сначала у него вырвали язык, чтобы он не мог больше произносить проповеди, затем расстреляли. Мать умерла от потрясения. Мальчик убежал и какое-то время скрывался, но потом его схватили и бросили в тюрьму, где он провел несколько лет. Затем он бежал и до самого начала войны жил в лесу, как загнанный зверь. Он по своей воле пришел к немцам, чтобы бороться против коммунистов, но его послали на Западный фронт, где он и попал в плен к англичанам.

В50 797 Бойко, Леонид — гражданство спорное. Бойко не хочет возвращаться домой, если район, где он жил, отошел к СССР. С него довольно советской власти. После 1918 года часть его семьи оказалась в СССР. Его родители и братья были расстреляны, ему самому пришлось долгое время скрываться. В 1939 году, когда он работал вдали от дома, до него дошло известие, что дома неладно: жена и ребенок пропали. По словам соседей, их забрало НКВД. Бойко снова начал скрываться и в конце концов попал в руки к немцам. (Бойко немного путался в своем рассказе, его явно пугало присутствие генерала Ратова.) *336.

23 мая в Одессу на корабле «Гордость Империи» была отправлена новая партия русских. Среди них были те, жизнеописания которых мы только что привели, и еще «несколько русских, не видевших Россию с царских времен». Это плавание описал в своих записках канадский офицер, капитан Юматов:

Нижняя палуба была обнесена колючей проволокой. На ней были устроены четыре камеры, с расчетом каждая на двух человек. Сразу по прибытии на борт советские офицеры затолкали в эти камеры всех, кто содержался под арестом, — 51 человека, отказавшись размещать их на палубе, где было много свободного места.

Через несколько дней, по настоянию капитана, камеры немного разгрузили. Капитан приказал также немедленно покончить с бесконечными воплями, доносившимися из камер *337. 30 мая, когда судно огибало Гибралтар, пленный по фамилии Данченко бросился за борт, и вытащить его не удалось. Еще один русский попытался покончить с собой в Босфорском проливе, но его спасли. Наконец судно прибыло в Одессу.

Высадка началась в 18:30 и продолжалась четыре с половиной часа. На пароходе было много больных, но советские представители отказались от носилок, и даже умирающим пришлось самим спускаться по трапу с вещами в руках. Несли только двоих: у одного была ампутирована правая нога и сломана левая, второй был без сознания. С пленным, покушавшимся на самоубийство, обращались очень грубо, рана его открылась, он истекал кровью. Его увели с корабля за пакгаузы в доках, затем раздался выстрел, но никто ничего не видел. Группу из 32 человек отвели в склад, в 50 ярдах от корабля, откуда минут через 15 последовала автоматная очередь. Еще через 20 минут из склада выехал в направлении города грузовик с крытым кузовом. Позже, когда поблизости никого не было, мне удалось заглянуть в склад, и я увидел на каменном полу темные пятна. Стены на высоте примерно пяти футов были испещрены дырками *338.

Это были не единственные жертвы. Около 150 человек были отделены от прочих пленных и отведены за сараи на набережной. Там их расстреляли, причем среди палачей было, по рассказам, много подростков в возрасте 14–16 лет. Один узник ГУЛага вспоминал через несколько лет:

В конце войны карательная команда была укомплектована какими-то белобрысыми, низкорослыми, совсем юными и слабосильными птенцами… Ходили слухи, что это были дети чекистов, которым родители сумели заменить фронт безопасной работой палача *339.

Тед Хансон, стюард на «Гордости Империи», наблюдавший за высадкой пленных, записал рассказ старшины Уотсона из военной охраны. Старшина видел, как под руководством юных палачей тела расстрелянных грузили на телеги. Эта картина привела его в ужас. По причалу сновали детишки в лохмотьях лет трех-пяти, выпрашивавшие у английских моряков еду и одежду. Но стоило англичанам бросить им с корабля кое-что, как непонятно откуда вдруг взялся милиционер и начал гоняться за мальчишками. «Он поймал малыша лет трех, — рассказывает Тед Хансон, — ударил его кулаком по лицу и швырнул на землю».

Может показаться странным, что советские власти не предприняли никаких усилий к тому, чтобы скрыть от сторонних глаз эти сцены. Ведь поначалу они это делали: например, в Мурманске в ноябре 1944 года. Репатриантов встретили там торжественно, с флагами и речами. Но с тех пор прошло несколько месяцев, английское правительство молчало, хотя вполне могло догадываться о том, что происходит; и советские власти решили, что настала пора действовать в открытую и расправляться со своими гражданами по своему усмотрению.

Бригадир Файербрейс отправил полный отчет в МИД и в отдел по делам военнопленных, приложив к нему также рапорт Юматова. В беседе с автором этой книги он вспоминал об ужасе, который внушала ему возложенная на него задача; и действительно, этот ужас звучит в каждой его строке:

В рапорте А вы несомненно заметите, что на скорую расправу были обречены люди, преступление которых состояло не в том, что они служили в немецкой армии — как делали остальные 99 %, но в том, что они либо отказывались вернуться в Советский Союз, либо пытались избежать насильственной репатриации, выдавая себя за солдат Польской армии. Из анализа списка людей, которые, я уверен, были расстреляны, следует, что из 33 человек 20 были русскими, отрицавшими советское гражданство и попытавшимися в Англии вступить в Польскую армию. Один был арестован на борту судна по неизвестной причине, прыгнул за борт в Дарданелльском проливе и покушался на свою жизнь, вскрыв бритвой вены. Шестеро — немцы Поволжья, выразившие нежелание возвращаться в СССР. Пятеро — русские, отказавшиеся вернуться и описывавшие в присутствии генерала Ратова Советский Союз в самом черном свете. Наконец, последний — это охранник, случайно снабдивший незадачливого самоубийцу бритвой. С него немедленно сорвали знаки различия, бросили в камеру и высадили вместе с прочими арестованными, так что он, скорее всего, разделил их судьбу. Следовательно, насколько мне известно, все те, кто отказывался вернуться в СССР, были расстреляны. Должен признать, что из этого рапорта я сделал вывод о необходимости самой тщательной проверки всех сомнительных случаев, и я могу лишь надеяться, что никто из занесенных в спорный список не будет отправлен в СССР, поскольку, отказавшись вернуться, они скорее всего разделят судьбу тех, о ком идет речь в рапорте. Следует помнить, что советские власти считают лиц со спорным гражданством своими подданными. Несколько человек из этого списка высказывались против Советского Союза в моем присутствии и в присутствии советских офицеров и приводили примеры жестокостей, совершавшихся Красной армией после раздела Польши в 1939 году. Эти люди, несомненно, будут расстреляны сразу же по прибытии в СССР.

В рапорте Д есть интересное замечание майора Шершуна, что большинство военнопленных будет отправлено в исправительно-трудовые лагеря. Между тем, все советские офицеры в беседах с этими людьми неизменно обещают им, что немедленно по прибытии в Советский Союз тех отпустят домой *340.

Рапорт Файербрейса прочитали Кристофер Уорнер, Патрик Дин, Томас Браймлоу и другие сотрудники МИДа. «Сложность в том, что по условиям Ялтинского соглашения мы обязаны отослать всех советских граждан назад», — заметил Дин *341. Но через четыре месяца он же признал, что в Ялтинском соглашении не было ни слова об «определенных обязательствах правительства его королевского величества репатриировать в Советский Союз советских граждан, не желающих возвращаться…» *342.

Расскажем теперь об истории Софьи Полещук. Её родителей выслали в 1930–31 годах в Сибирь, девочку вырастил местный врач. Он обучил её своей профессии, и она сдала экзамен на медсестру, участвовала в финской и польской кампаниях, вышла замуж за военврача — капитана Гусейнова. В августе 1941 года она попала в плен. Её муж тоже оказался в плену, но их сразу разлучили. Проведя год в лагере, Софья бежала, но её поймали в 1943 году и вывезли в Германию. Там она попросила у немецких властей разрешения воссоединиться с мужем, который в то время был врачом в лагере для советских военнопленных в Силезии, в городе Нейхаммер. Здесь она стала работать в прачечной, муж регулярно навещал ее. В мае 1944 года он бежал из лагеря. Софье он сказал, что хочет пробраться в Югославию и ни за что не вернется в СССР. Позже она получила весточку, что он жив и здоров, но увидеться им больше не довелось. Она осталась одна с ребенком, родившимся через месяц после побега мужа. Через восемь месяцев город взяла Красная армия, и находившимся там русским было приказано пешком пробираться на восток. За линией фронта царила полная анархия: убийства, грабежи, насилия *343. Молодая женщина, пусть даже с крошечным ребенком, легко могла стать добычей разнузданных солдат. Но Софье повезло: она попала в маленькую группу английских военнопленных, освобожденных Красной армией и пробиравшихся в Одессу. Один из солдат, Джонс, работал на немецких фермах и немного говорил по-немецки, так что он мог общаться с Софьей. Она рассказала ему свою историю, и он до сих пор живо помнит молодую женщину с ребенком на руках и их долгие беседы (он пересказал их мне во время нашей встречи) на пыльных дорогах Польши и Украины.

Джонс взял Софью под свою опеку: назвавшись её мужем, он защищал её от посягательств других. В Одессе ему удалось уговорить английского консула отправить его «жену и ребенка» в Англию. Каким-то образом посреди всего хаоса до Софьи дошли вести о муже: он воевал в антикоммунистическом партизанском отряде и попал к союзникам. Софья твердо решила разыскать его в Англии, даже если ей придется для этого снова оказаться в лагере. Но она так и не увидела своего мужа, а ребенок — своего отца. Едва капитан Гусейнов оказался у союзников, к нему было применено Ялтинское соглашение.

Софья прибыла в Глазго 5 мая 1945 года и была опрошена иммиграционными властями. Вот что писал об этом офицер службы иммиграции:

Беженка не хочет возвращаться в СССР. Она утверждает, что в лучшем случае её арестуют, но несомненно она опасается более сурового наказания, так как её муж воевал в антикоммунистическом отряде. Кроме того, по прибытии в Одессу она сознательно избегала всякого контакта с советскими властями. По её словам, собственная судьба мало её волнует, но она надеется дать ребенку возможность жить в свободной стране. Местонахождение её мужа пока что неизвестно, но если он попал в Англию в качестве военнопленного, он, несомненно, сейчас в руках у советских… Гусейнова, очевидно, имела антикоммунистические настроения задолго до начала войны. Трудно обрекать женщину, волей обстоятельств попавшую в этот хаос, на смерть в Сибири, но, вероятно, другой возможности у нас нет. Прошу ваших инструкций относительно этой беженки.

Инструкции МИДа не замедлили прибыть, и сотрудник британского МИДа вскоре сообщил следующее: «…Женщина и ребенок сегодня утром выехали из… Ливерпуля, и я надеюсь, что их отъезд станет последней главой этой эпопеи». Так оно и было. Софья с ребенком была посажена 22 мая на судно, идущее в СССР, а мидовский чиновник лаконично резюмировал: «Грустная история, но мы ничего не могли поделать» *344. Как заметил ранее Иден, он и его коллеги не могли позволить себе «сантименты».

Нам неизвестна судьба Софьи Гусейновой и её ребенка, но в то время многие женщины в такой же ситуации попадали на Колыму. Еврейка немецкого происхождения, отбывавшая там срок, вспоминает прибытие в лагерь сотен девушек, которые, как и Софья Гусейнова, работали на немцев или каким-либо другим образом «изменили» родине: «Вначале это были робкие подростки, но Колыма быстро превратила их в законченных проституток». Среди прибывших были украинские националистки, и с ними обходились особенно жестоко.

Почему советскому офицеру, допрашивавшему семнадцатилетних девочек, понадобилось ломать им ключицы и бить тяжелыми армейскими сапогами по ребрам, так что они плевались кровью на койках колымских тюремных больничек?

Жизнь женщин на Колыме была ужасна, но непродолжительна: туберкулез, сифилис, недоедание, самоубийства косили их сотнями *345. А что стало с ребенком? Софья не могла оставить его в Англии, как предложил однажды мидовский чиновник в отношении другого ребенка *346, чья мать заявила: «Моему мальчику всего пять месяцев, и я точно знаю, что они его отберут у меня» *347. И она была права. Поляки, попавшие в советские лагеря в 1941 году, пишут: «Дети, родившиеся в лагерях, несколько месяцев остаются с матерью, а затем их увозят в специальные учреждения». Первые два года мать еще может навещать ребенка; затем детей отсылают в детские дома *348. При этом многие дети тяжело заболевают, а то и умирают, и матерей не всегда пускают даже на похороны. «Другого заведешь!» — сказал охранник матери, только что потерявшей ребенка *349.

В Магадане Элинор Липпер посетила детский комбинат. Там были дети, родившиеся всего неделю назад. Матерям разрешали месяц отдохнуть, а потом они возвращались на работы (валить лес летом и чистить снег зимой). Несколько раз в день их строем приводили в комбинат, они кормили детей, а потом под дулами автоматов возвращались на работу. Няньками в таких детских комбинатах назначались уголовницы, но даже при самых лучших намерениях они успевали только протереть полотенцем бритую головку ребенка и сунуть ему какое-нибудь отвратительное варево:

Эти дети почти не знают игрушек, они редко улыбаются. Они поздно начинают говорить, и им неизвестна ласка. Маленькие дети забывают своих матерей от раза к разу, и только они начинают немного оттаивать, как охранник кричит: «Пора, кончайте». И матери слышат со двора, как плачут оставленные ими дети. Дети в комбинате всегда плачут, и каждой матери кажется, что она слышит своего ребенка. Ребята постарше, прижимаясь носами к окнам, следят за тем, как их матери уходят от них шеренгой, пятеро в ряд, а сзади идет солдат с автоматом наизготовку *350.

Несмотря на недопустимость «сантиментов», МИД иногда все же отступал от своей генеральной линии. Среди советских граждан, попавших к англичанам в том же месяце, что и Софья Гусейнова, был всемирно известный профессор. Я не могу назвать ни имени, ни области занятий профессора, так как его родственники до сих пор живы. Его сын ответил на мой запрос так:

За исключением нескольких незначительных эпизодов сразу же после крушения Германии, моей семье ни разу не угрожала репатриация. Более того, англичане сообщили отцу, что советские разыскивают его, и предложили взять под защиту. Они сделали это потому, что Кембридж был заинтересован в отце как в специалисте, а кроме того, его хотели заполучить американцы.

И профессор репатриирован не был. С этой благополучной судьбой ученого резко контрастирует мрачная история Александра Романова, находившегося в лагере для русских военнопленных в Ньюкасле. Романов попал к немцам в 1941 году, когда был совсем еще мальчиком; позже его вывезли на работы во Францию. После высадки союзников в Нормандии он был взят в плен американцами и вместе с тысячами других пленных оказался в Англии. Наслушавшись в лагере рассказов о том, что ждет его на родине, он дважды пытался бежать, но всякий раз его ловили и возвращали назад. Так что в случае репатриации он становился верным кандидатом в смертники. Вероятно, понимая это, английский офицер, работавший в лагере переводчиком, посоветовал юноше снова бежать и пойти к представителям русской эмигрантской общины в Лондоне; там де ему помогут. Скопив немного денег, Александр добрался до Лондона и явился по адресу площадь Бричин-Плейс, 5, в Русский дом, которым владел представитель антикоммунистического движения русских эмигрантов в Лондоне Саблин. Александр позвонил в дверь, ему открыли, и он оказался в большой комнате. В ожидании хозяина квартиры он рассматривал огромный портрет своего знаменитого тезки, царя Александра I, изображенного вместе с Николаем I. На стенах висели иконы, гравюры с видами России, фотографии убитого большевиками Николая II. О том, что произошло дальше, нам известно из отчета МИДа.

В комнату вошел элегантный, щегольски одетый господин. Это был Саблин. Указав Александру на стул, он сел рядышком и осведомился, чем может служить. Александр принялся рассказывать о своих страхах, двух побегах, о совете английского офицера и надежде на то, что русская община его спрячет. Саблин внимательно выслушал гостя, задал пару вопросов насчет английского офицера и, сказав, что ему надо позвонить, вышел из комнаты. Действительно, он направился в свой кабинет и позвонил в министерство внутренних дел и в военное министерство.

Саблин, на визитных карточках которого значилось «Представитель общины русских беженцев в Соединенном Королевстве, бывший поверенный в делах Российской Империи в Великобритании», к тому времени уже перешел на службу к Советам *351. Примерно через час после телефонного разговора раздался звонок в дверь, и в комнату торопливо вошел капитан Солдатенков, служивший, как сказано в отчете военного министерства, «связным между министерством и советскими властями *352. Задав юному Романову несколько вопросов, он отправился писать отчет. Саблин, между тем, оказался в весьма щекотливом положении. Как сказано в отчете МИДа, «оставлять юношу у себя он не хотел, но и отсылать его прочь тоже было неразумно». Ведь уйдя из дома Саблина, Романов мог просто исчезнуть или же повстречать человека, который сообразит, что в данном случае уместно обратиться к «Закону о союзных вооруженных силах». Поскольку Романов никогда не служил в Красной армии, адвокат без труда мог доказать суду, что юноша не член иллюзорных советских сил на британской территории. Саблин, конечно, мог предложить Романову «убежище» в Русском доме, однако «опасался, что ему это будет в высшей степени неудобно сделать, поскольку у него сложились хорошие отношения с представителями советских властей». Позиция британского МВД тоже была сложной. Романова нельзя было арестовать как «дезертира». И МВД предложило Саблину подыскать гостю жилье и продолжать следить за ним, пока МВД не сочтет возможным его арестовать. Это, в свою очередь, не устраивало Саблина, который боялся, что русские эмигранты могут заподозрить его в сотрудничестве с Советами, а недоверчивое советское посольство — в антисоветских намерениях. Поэтому Саблин решил действовать на свой страх и риск.

Саблин пригласил юного беглеца к столу. К тому времени он уже завоевал полное доверие Александра Романова, которого трогало и подкупало расположение элегантного господина, такого внимательного, такого многоопытного и к тому же без конца подливавшего гостю вина. Парень совсем потерял голову. Тогда Саблин начал втолковывать ему, что единственный разумный выход — вернуться в лагерь. Все равно власти в конце концов его найдут, и тогда ему не избежать крупных неприятностей. А если он вернется добровольно и скажет, что хочет служить в Красной армии, с ним, несомненно, будут хорошо обращаться по возвращении домой. Конечно, сам он, Саблин, будучи эмигрантом, находится в оппозиции к советскому режиму, но, сам того не желая, пришел к выводу, что Сталин за последние годы сильно изменился. После победы над немецкими захватчиками в России забрезжит новая эра благополучия и законности, так что — кто знает — может, и он, Саблин, в один прекрасный день вернется на родину.

Саблин взглянул на часы. Если Саша поторопится, он к вечеру доберется до своего лагеря, и никто не узнает о его побеге. Саблин сунул в карман юноши немного денег. И не надо отказываться. Если мы, русские, не будем помогать друг другу — кто же тогда нам поможет! Кстати, не запомнил ли Саша фамилии офицера, посоветовавшего ему бежать. Высокий, в очках? Нет? Жаль, он, Саблин, хотел бы поблагодарить его, хотя совет и оказался не очень удачным.

Все прошло как по маслу. Бормоча слова благодарности, Александр ушел. Саблин проследил за тем, чтобы он действительно сел на поезд, идущий в Ньюкасл. Побег завершился, завершилась и история Александра Романова. Некролог ему написал Патрик Дин: «Романов убегал из лагеря трижды. Когда он вернется в СССР, его ждут трудные времена» *353. Джон Голсуорси в декабре высказался более определенно: «Человек, заслуживший верную смерть своими попытками бежать…» *354.

Поскольку весь этот эпизод произошел 9 марта, Романов, скорее всего, оказался вместе с другими пленными на борту судна «Альманзора», отплывшего из Глазго в Одессу 27 марта, и, вероятно, был в числе тех, кого расстреляли немедленно по прибытии (те, кто безуспешно пытался избежать репатриации, были обречены на смерть).

Трем латышам, бежавшим 1 мая 1945 года из лагеря в Нью-ландс Корнер, в Гилдфорде, повезло больше. Догадываясь, какая участь уготована незадачливым претендентам на включение в «спорный» список, они доказывали генералу Ратову и бригадиру Файербрейсу, что являются латвийскими гражданами. Недалеко от лагеря жила латышка, вышедшая замуж за англичанина, Анна Чайлд. Она посоветовала своим соотечественникам бежать и явиться прямо в латышскую миссию на Итон-Плейс. Те так и сделали, но чиновники, встретившие их в миссии, были напуганы ничуть не меньше самих беглецов. Как рассказывала мне госпожа Чайлд, «насколько я поняла, там даже разговаривать с ними опасались, не говоря уже о том, чтобы помочь им». Сотрудники миссии страшно боялись, как бы английское правительство, стараясь угодить Сталину, заодно не репатриировало бы и миссию. Но все обошлось. Как выразился Джеффри Вильсон, МИД «счел необходимым немедленно предпринять какие-то действия во избежание серьезного публичного скандала». Беглецов заверили, что поскольку они являются латвийскими гражданами, их никто не станет репатриировать насильно. Они провели несколько дней в миссии, после чего их отправили в лагерь для военнопленных, не являвшихся советскими гражданами, и в конце концов они были освобождены *355.

К середине 1945 года большинство русских из английских лагерей были отосланы на родину. Необходимость в длительных морских перевозках отпала. После падения Германии пленных можно было отправлять сушей. Последняя, восьмая по счету, крупная партия пленных в 355 человек выехала из Англии в августе 1945 года. Путь их лежал из лагеря в Ньюлендс Корнер в советскую зону Германии, через Дувр и Остенде. Их сопровождал капитан Крайтон из группы связи с СССР. В своем отчете он уделяет особое внимание поведению трех советских офицеров, сопровождавших пленных. Как и английский МИД, советские офицеры боялись, что общественность Англии узнает о происходящем. «Майор Груздев… обвинил подполковника Ладфорда в том, что тот умышленно остановил грузовик с пленными и заставил их идти на виду у прохожих». Капитан Крайтон тоже удостоился замечания Груздева: английский офицер в простоте душевной предложил во время путешествия разместить офицеров вместе с репатриантами. Правда, позднее, когда они прибыли в Люнебург, Крайтон, к немалому своему удивлению, оказался свидетелем ареста советской военной администрацией всех трех офицеров.

В Дувре один репатриируемый бежал. В Голландии пытался бежать другой. Его поймали и вернули назад, но наутро обнаружился еще один побег, а на другой вечер разыгралась трагедия:

Когда поезд, в 19.00 выйдя из Целля, шел по мосту, я увидел, как из окна бросился человек и упал вниз, пролетев около 30 футов. Поезд остановился, и, пока подбирали беглеца, я позвонил военному коменданту в Целле и попросил немедленно прислать скорую помощь. Вернувшись в поезд, я увидел, что русские несут несчастного в вагон, к величайшему негодованию английских солдат, ехавших в этом же поезде. На мое сообщение о скорой помощи [советский] майор ответил, что берет этого человека в поезд. Я сказал ему, что считаю это бесчеловечным и что беглеца надо отправить в больницу. Меня поддержал еще один английский офицер, и майор Груздев согласился. Позже мне сказали, что этот человек (Г. Функ) умер в больнице.

Всего по пути было совершено восемь попыток побега, из них только две оказались удачными. В бараках в Люнебурге, где был устроен сборный пункт для репатриируемых, 140 человек были по приказу советских властей помещены под строгий арест *356.

В Англии репатриация русских подходила к концу. 12 ноября 1945 года военное министерство организовало в лагерях для военнопленных «последний розыск» советских граждан *357. Было обнаружено 66 человек, которых 12 декабря отправили через Остенде в Союз. Но попытка советских представителей включить в эту группу еще 60 украинцев польского происхождения провалилась. Англичане на сей раз решили твердо держаться буквы Ялтинского соглашения *358.

Однако для пленных, остававшихся в Англии, этот «последний розыск» отнюдь не означал, что все их волнения и страхи позади. Так, в декабре 1946 года, т. е. более чем через год, через Дувр и Кале в лагерь для советских граждан под Парижем была под вооруженной охраной отправлена группа из четырнадцати человек *359.

Всего в 1944–46 годах в Англии содержалось и было отослано в СССР 32 295 русских военнопленных *360. Большинство их составляли члены «восточных легионов» и трудовых батальонов Тодта, взятые в плен в Нормандии и привезенные в Англию до сентября 1944 года *361. Многих из них можно было счесть «предателями», но другие таковыми не были и быть не могли, особенно женщины и дети, составившие немалую часть репатриированных *362.

А. Солженицын упрекнул английский народ в том, что тот без всяких протестов позволил совершиться преступлению — насильственной репатриации. Примечательно, однако, что об этой огромной операции, охватившей тысячи человек и сопровождавшейся грубыми нарушениями английских законов, самоубийствами и похищениями людей, знали лишь немногие. Если хотя бы часть общественности узнала о том, что происходит в их стране, и выразила протест, возможно, британская политика в этом вопросе была бы пересмотрена, по крайней мере — на территории Англии. Но бдительность МИД, в сочетании с изоляцией пленных в «преддверии» ГУЛага, позволила сработать весьма двусмысленному «Закону о союзных вооруженных силах». Нам остается лишь надеяться, что в Англии больше не повторятся времена, когда сотрудники СМЕРШа свободно рыскали по стране в поисках добычи, поскольку в следующий раз их жертвами едва ли станут русские.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   29


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница