Ночной дозор



страница14/18
Дата02.06.2018
Размер3,88 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18
Глава 6

 

Выйдя из башни я остановился, засунул руки в карманы. Постоял, глядя на бьющие в небо лучи прожекторов, на освещенную будочку пропускного пункта.



Только две вещи я не понимал в той игре, что вели сейчас Дозоры... точнее -- руководство Дозоров.

Ушедший в сумрак -- кто он был, на чьей стороне? Предупреждал меня -- или запугивал?

Мальчик Егор -- случайна, или нет, наша встреча? Если не случайна -- то что в ней, узел судьбы, или очередной ход Завулона?

Про сумеречных обитателей я не знал почти ничего. Может быть, и сам Гесер не знал.

А вот о Егоре можно подумать.

Он -- несданная карта в игре. Пусть даже шестерка, но козырная, как все мы. А мелкие козыри тоже бывают нужны. Егор уже побывал в сумраке -- первый раз, пытаясь увидеть меня, вторично -- спасаясь от вампирши. Нехороший расклад, если честно. Оба раза его вел страх... и что там говорить, его будущее почти предрешено. Он может еще несколько лет продержаться на грани между человеком и Иным, но дорога ведет его в Темные.

Правде лучше смотреть в глаза.

Скорее всего, он Темный. И не играет никакой роли, что покамест Егор -- обычный, хороший мальчишка. Если я выживу, мне еще предстоит при встрече требовать его документы... или предъявлять свои.

Скорее всего, Завулон может на него воздействовать. Направить в ту же точку, где нахожусь и я. Это подводит к мысли, что и мое месторасположение он прекрасно чувствует -- но к этому я готов.

Вот только был смысл в нашей «случайной» встрече?

Учитывая сказанное оператором -- район ВДНХ пока не прочесывают, был. Мной могла овладеть шальная мысль использовать мальчишку -- затаиться у него дома, или послать за помощью. Я мог направиться к его дому. Так?

Слишком сложно. Чрезмерно. Меня легко взять и так. Что-то я упускаю... что-то самое главное.

Я шел к дороге, уже не оглядываясь на башню, вместившую на сегодня бутафорский штаб Темных, почти забыв об изувеченном теле мага-охранника, валяющемся сейчас где-то у ее подножья. Чего от меня хотят? Чего? Начнем с этого.

Послужить приманкой. Попасться Дневному Дозору. Да еще и так попасться, чтобы сомнений в вине не оставалось... и это, фактически, произошло...

А дальше не выдержит Светлана. Мы можем защитить и ее саму, и ее родных. Мы лишь не в силах вмешаться в ее собственные решения. И если она начнет спасать меня, выдергивать из подземелий Дневного Дозора, отбивать на Трибунале... ее уничтожат, быстро и без колебаний. Вся игра построена ради ее неверного хода. Вся игра была затеяна давным-давно, когда темный маг Завулон увидел в будущем появление Великой Волшебнице и ту роль, которую предстоит исполнить мне. И были заготовлены ловушки. Первая провалилась. Вторая уже раскрыла хищную пасть. Возможно, что впереди еще и третья.

Но при чем тут паренек, еще не способный проявлять магические способности?

Я остановился.

Он ведь Темный, не так ли?

Кто у нас убивает Темных? Слабых, неумелых, не желающих развивать себя...

Еще один навешенный на меня труп... но какой смысл?

Не знаю. Но то, что мальчишка обречен, и что встреча в метро была не случайной, я знал абсолютно ясно. Ко мне то ли опять пришло предвидение, то ли очередной фрагмент головоломки встал на отведенное место.

Егор погибнет.

Я вспомнил, как он смотрел на меня на перроне, насупившись, одновременно желая и спросить что-то, и обругать, в очередной раз выкрикнуть ту правду о Дозорах, которая пришла к нему слишком рано. Как повернулся и побежал к поезду.

«Вас ведь защитят? Ваш Дозор?»

«Попробует.»

Конечно, попробует. Будет до последнего искать Дикаря.

Вот он и ответ!

Я остановился, сжимая голову ладонями. Свет и Тьма, как же я глуп! Как непроходимо наивен!

Пока Дикарь жив -- капкан не захлопнут. Мало выдать меня за психопата-охотника, за браконьера от Светлых. Важно еще и уничтожить настоящего Дикаря.

Темные -- или, по крайней мере Завулон, знают кто он. Более того -- умеют им управлять. Подбрасывают добычу, тех, от кого не видят особого прока. Сейчас у Дикаря не просто очередное героическое сражение с Тьмой -- он с головой ушел в схватку. Темные валятся на него со всех сторон, вначале женщина-оборотень, потом темный маг в ресторане... сейчас -- мальчик. Наверное, ему кажется, что мир сошел с ума, что близится Апокалипсис, что силы Тьмы захватывают мир. Не хотел бы я оказаться на его месте.

Женщина-оборотень была необходима, чтобы заявить нам протест и продемонстрировать, кто под ударом.

Темный маг -- чтобы обложить меня полностью и иметь право на формальное обвинение и арест.

Мальчик -- чтобы, наконец-то, уничтожить сыгравшего свою роль Дикаря. Вмешаться в последний момент, взять над трупом, убить, пресекая побег и сопротивление -- он же не понимает, что мы воюем по правилам, он никогда не сдастся, не отреагирует на приказ неведомого «Дневного Дозора»...

После смерти Дикаря у меня не останется никакого выхода. Либо соглашаться на выверт памяти, либо уходить в сумрак. В любом случае Светлана сорвется.

Я поежился.

Холодно. Все-таки холодно. Мне показалось, что зима умерла насовсем, только показалось.

Вскинув руку я остановил первую же машину. Заглянул водителю в глаза и приказал:

-- Поехали...

Импульс был достаточно силен, он даже не спросил, куда надо ехать.

 

 



Мир близился к концу.

Что-то сдвинулось... стронулось... шевельнулись древние тени... прозвучали глухие слова забытых языков... дрожь сотрясла землю.

Над миром восходила Тьма.

Максим стоял на балконе, курил, краем уха слыша ругань Лены. Она не прекращалась вот уже несколько часов, с того мига, когда спасенная девушка выскочила из машины у метро. Максим услышал о себе все, что только мог представить, и немножко того, что представить был не в состоянии.

То, что он дурак и бабник, готовый подставляться под пули из-за смазливой мордочки и длинных ног, Максим воспринял спокойно. То, что он наглец и сволочь, кокетничающий при жене с затасканной и некрасивой проституткой -- было чуть оригинальнее. Особенно учитывая, что с неожиданной пассажиркой он обменялся лишь парой слов...

Теперь в ход пошла полная чушь. Вспоминались неожиданные командировки, те два случая, когда он заявлялся домой пьяным... действительно пьяным. Делались предположения о количестве его любовниц, о непроходимой тупости и мягкотелости, мешающих служебному росту и хоть мало-мальски приличной жизни...

Максим покосился через плечо.

Лена ведь даже не накручивала себя... что странно. Сидела на кожаном диване перед здоровенным телевизором «панасоник», и говорила, говорила... почти искренне.

Она и впрямь так думает?

Что у него толпа любовниц? Что он спас незнакомую девушку из-за красивой фигурки, а не из-за свистящих в воздухе пуль? Что они плохо, бедно живут? Они, купившие три года назад прекрасную квартиру, обставившие ее как игрушку, на рождество ездившие во Францию?

Голос жены был уверенный. Голос был обвиняющий. Голос был страдающий.

Максим щелчком отправил сигарету вниз. Посмотрел в ночь.

Тьма... тьма надвигается.

Он убил -- там, в туалете, темного мага. Одно из самых отвратительных порождений вселенского зла. Человека, несущего в себе злобу и страх. Выкачивающего из окружающих энергию, подминающего чужие души, превращающего белое в черное, любовь в ненависть. Как обычно... один на один с целым миром.

Вот только раньше такого не случалось. Два дня подряд наталкиваться на эти дьявольские отродья... либо они вылезли из своих зловонных нор, либо его зрение становится лучше.

Вот и сейчас...

Максим смотрел с высоты десятого этажа и видел не ночной город в россыпи огней. Это -- для других. Для людей, слепых и беспомощных... Он видел сгусток тьмы, болтающийся над землей. Невысоко... на уровне десятого-двенадцатого этажа, пожалуй.

Максим видел очередное порождение Тьмы.

Как всегда. Как обычно. Но почему -- так часто, почему подряд? Уже третий! Третий за сутки!

Тьма мерцала, колебалась, двигалась. Тьма жила.

А за спиной Лена усталым, несчастным, обиженным голосом перечисляла его грехи. Встала, подошла к балконной двери, словно сомневаясь, что Максим слышит. Хорошо, пусть так. Хоть детей не разбудит... если, конечно, они спят. Почему-то Максим сомневался.

Если бы он действительно верил в Бога. По-настоящему... Но той слабой веры, что согревала Максима после каждой акции очищения, уже почти не осталось. Не может быть Бога в мире, где процветает зло.

Но если бы он был... или, хотя бы, в душе Максима оставалась настоящая вера... Он упал бы сейчас на колени, на грязный, крошащийся бетон, вскинул руки -- к сумрачному, ночному небу, к небу, где даже звезды горели тихо и печально. И закричал бы: «За что? За что, Господи? Это выше моих сил, выше меня! Сними с меня этот груз, прошу тебя, сними! Я не тот, кто нужен! Я слаб...»

Кричи -- не кричи. Не он возложил на себя этот груз. Не ему и снимать. Пылает, разгорается впереди черный огонек. Новое щупальце Тьмы.

-- Лена, извини...-- он отстранил жену, шагнул в комнату.-- Мне надо уехать.

Она замолчала на полуслове, и в глазах, где только что стояло лишь раздражение и обида мелькнул испуг.

-- Я вернусь,-- он быстро пошел к двери, надеясь избежать вопросов.

-- Максим! Максим, подожди!

Переход от ругани к мольбе был молниеносным. Лена кинулась вслед, схватила за руку, заглянула в лицо -- жалко, заискивающе.

-- Ну прости, прости меня... я так испугалась... Прости, я глупостей наговорила... Максим!

Он смотрел на жену, мгновенно утратившую агрессивность, капитулировавшую, готовую на все -- лишь бы он, глупый, развратный, подлый, не вышел из квартиры. Неужели что-то появилось в его лице -- что-то, испугавшее Лену сильнее, чем бандитская разборка, в которую они встряли?

-- Не пущу! Не пущу тебя никуда! На ночь глядя...

-- Со мной ничего не случится,-- мягко сказал Максим.-- И тише, дети проснутся. Я скоро вернусь.

-- Не думаешь о себе, так подумай о детях! О мне подумай! -- Лена молниеносно сменила тактику.-- А если номер машины запомнили? А если сейчас явятся -- ту стерву искать? Что мне делать?

-- Никто не явится,-- Максим почему-то знал, что это правда.-- А если вдруг... дверь крепкая. Кому звонить -- ты тоже знаешь. Лена... пропусти.

Жена застыла поперек дверей, распростерши руки, запрокинув голову, почему-то зажмурившись -- будто ожидая, что он сейчас ударит.

Максим осторожно поцеловал ее в щеку -- и отодвинул с дороги. Вышел в прихожую, сопровождаемый совсем уж растерянным взглядом. Из комнаты дочери слышалась неприятная, тяжелая музыка -- не спит, и магнитофон включила лишь чтобы заглушить их злые голоса... голос Лены...

-- Не надо! -- умоляюще прошептала жена вслед.

Он накинул куртку, мимолетно проверив, все ли на месте во внутреннем кармане.

-- Ты о нас совсем не думаешь! -- будто по инерции, уже ни на что не надеясь, сдавленно выкрикнула Лена. Музыка в комнате дочери стала громче.

-- А вот это неправда,-- спокойно сказал Максим.-- Как раз о вас я и думаю. Берегу.

Он спустился на один пролет, не хотелось ждать лифта, прежде чем его догнал выкрик жены, неожиданный -- она не любила выносить сор из избы, и никогда не ругалась в подъезде.

-- Лучше бы ты любил, чем берег!

Максим пожал плечами и ускорил шаг.

 

 

Вот здесь я стоял -- зимой.



Все было так же, глухая подворотня, шум машин за спиной, слабый свет фонарей. Только холоднее гораздо. И все казалось простым и ясным, как для молоденького американского полицейского, вышедшего в первое патрулирование.

Охранять закон. Преследовать зло. Защищать невиновных.

Как было бы здорово, оставайся все и всегда таким же простым и ясным, как в двенадцать или двадцать лет. Если бы в мире и впрямь было лишь два цвета -- черный и белый. Вот только самый честный и простодушный полицейский, воспитанный на громких звездно-полосатых идеалах, рано или поздно поймет -- на улицах есть не только тьма и свет. Есть еще договоренности, уступки, соглашения. Информаторы, ловушки, провокации. Рано или поздно приходится сдавать своих, подбрасывать в чужие карманы пакетики с героином, бить по почкам, аккуратно, чтобы не оставалось следов.

И все -- ради тех, самых простых, правил.

Охранять закон. Преследовать зло. Защищать невиновных.

Мне тоже пришлось это понять.

Я прошел по узкой кирпичной кишке, поддел ногой обрывок газеты, валявшийся у стены. Вот здесь истлел несчастный вампир. Действительно несчастный, виновный лишь в том, что позволил себе влюбиться. Не в вампиршу, не в человека -- а в жертву... в пищу.

Вот здесь я плеснул из чекушки водкой... обжигая лицо женщины, которую мы же, Ночной Дозор, отдали на пропитание вампирам.

Как они, Темные, любят говорить: «Свобода»! Как часто мы объясняем себе самим, что у свободы есть границы.

И все это, наверное, абсолютно правильно. Для тех Темных и Светлых, что просто живут среди людей, превосходя их по возможностям, но ничем не отличаясь по стремлениям. Для тех, кто выбрал жизнь по правилам, а не противостояние.

Но стоит лишь выйти на рубеж, тот незримый рубеж, где стоим мы, дозорные, разделяя Тьму и Свет...

Это война. А война преступна всегда. Всегда, во все времена, в ней будет место не только героизму и самопожертвованию, но еще и предательству, подлости, ударам в спину. Иначе просто нельзя воевать. Иначе -- ты заранее проиграл.

Да что же это такое, в конце концов! За что стоит драться, за что вправе я драться -- когда стою на рубеже, посредине, между светом и тьмой? У меня соседи -- вампиры! Они никогда, во всяком случае Костя -- никогда, не убивали. Они приличные люди... с точки зрения людей. Если смотреть по их деяниям -- они куда честнее шефа или Ольги.

Где же грань? Где оправдание? Где прощение?

Я не знаю ответа. Я ничего не в силах сказать, даже себе самому. Я уже плыву по инерции, на старых убеждениях и догмах. Как могут они сражаться постоянно, мои товарищи, оперативники Дозора? Какие объяснения дают своим поступкам? Тоже не знаю. Но их решения мне не помогут. Тут каждый сам за себя... как в громких лозунгах Темных.

И самое неприятное -- я чувствовал, что если не пойму, не смогу нащупать этот рубеж -- я обречен. И не только я один. Погибнет Светлана. Ввяжется в безнадежную попытку спасти ее шеф. Рухнет вся структура московского Дозора.

«Оттого, что в кузнице не было гвоздя...»

Я еще постоял, опираясь рукой о грязную кирпичную стену. Вспоминал, кусая губы, пытаясь найти ответ.

Не было его.

Значит -- судьба.

Пройдя уютным, тихим двором, я вышел к «дому на ножках». Советский небоскреб вызывал какое-то подспудное уныние, совершенно неоправданное, но яркое. Похожее чувство я иногда испытывал, когда проезжал в поезде мимо заброшенных деревень или полуразрушенных элеваторов. Неуместность... слишком сильный замах, кончившийся ударом по воздуху.

-- Завулон,-- сказал я,-- если ты слышишь...

Тишина, обычная тишина позднего московского вечера -- рев машин, кое-где музыка из окон, и безлюдье.

-- Ты все равно не мог рассчитать все,-- произнес я в пустоту.-- Никак не мог. Всегда есть развилки реальности. Будущее не определено. Ты это знаешь. И я... тоже знаю.

Я пошел через дорогу, не оглядываясь по сторонам, не обращая внимания на машины. Я ведь на задании, верно?

Сфера отстранения!

Звякнул, застывая на рельсах, трамвай. Машины сбавили ход, объезжая пустоту, в центре которой был я. Все перестало существовать -- только здание, на крыше которого мы вели бой три месяца назад, темнота, проблески энергии -- невидимой человеческим взором.

И эта мощь, которую дано узреть немногим, нарастала.

Здесь был центр тайфуна, я не ошибся. Меня вели именно сюда? Прекрасно. Я пришел. Завулон, ты все-таки помнишь то маленькое, постыдное поражение. Не можешь ни помнить, как получил пощечину на глазах своих же рабов.

Помимо всех высоких целей -- я понимаю, что для него они высоки, в нем кипит еще одно желание, бывшее когда-то простой человеческой слабостью, а ныне -- неизмеримо усиленное сумраком.

Отомстить. Расквитаться.

Переиграть бой заново. Помахать кулаками после драки.

Во всех вас, великих магах, и светлых и темных, есть эта черта -- пресыщенность обычной схваткой, стремление победить изящно. Унизить противника. Вам скучна простая победа, они в прошлом. Великое противостояние выродилось в бесконечную шахматную партию. Как для Гесера, великого светлого мага, что с таким удовольствием издевался над Завулоном, приняв чужой облик.

Для меня противостояние еще не стало игрой.

Может быть, в этом и скрыт мой шанс.

Я достал из кобуры пистолет, снял его с предохранителя. Вдохнул -- глубоко-глубоко, будто готовясь нырнуть.

Пора.

 

 



Максим чувствовал, что в этот раз все решится быстро.

Не будет ночного бдения в засаде. Долгого выслеживания тоже не будет. Озарение в этот раз пришло слишком яркое, и не только ощущение чужого, враждебного присутствия, а еще и четкая наводка на цель.

Он доехал до перекрестка улицы Галушкина и Ярославской, остановился во дворе многоэтажного здания. Посмотрел на тлеющий черный огонек, медленно перемещающийся внутри здания.

Темный маг -- там. Максим уже воспринимал его реально, почти зримо. Мужчина. Слабые способности. Не оборотень, не вампир, не инкуб. Именно темный маг. Учитывая невысокую силу -- проблем не будет. Проблема в другом.

Максим мог только надеяться и молиться, что это не будет происходить так часто. День за днем уничтожать порождения Тьмы -- тяжело не только физически. Есть еще и тот, самый страшный миг, когда кинжал пронзает сердце врага. Миг, когда все вокруг начинает дрожать, балансировать, краски тускнут, звуки меркнут, движения замедляются. Что он сделает, если однажды -- ошибется? Если не врага рода человеческого ликвидирует, а убьет обычного человека? Он не знал.

Но ведь нет выхода, раз только он в целом мире способен отличить темных от простых людей. Если только в его руки вложено -- Богом, судьбой, случаем, оружие...

Максим достал деревянный кинжал. Посмотрел на игрушку, с легкой тоской и смятением. Не он выстругивал когда-то этот кинжал, не он дал ему громкое звучное имя «мизерикорд».

Им было тогда по двенадцать лет, ему, и Петьке, его лучшему и пожалуй единственному в детстве... да что уж скрывать, единственному в жизни, другу. Они играли в какие-то рыцарские баталии, недолго правда, в их детстве было много развлечений, и без всяких компьютеров-дискотек. Играли всем двором, одно-единственное недолгое лето, выстругивая мечи и кинжалы, рубясь вроде бы в полную силу, но осторожно. Хватало ума понять, что и деревяшкой можно выбить глаз или порезаться до крови. Странное дело, с Петькой они всегда оказывались в разных лагерях. Может быть потому, что тот был чуть младше, и Максим слегка стеснялся юного друга, глядящего на него восторженными глазами и ходящего следом молчаливым влюбленным хвостиком. И это было совсем обыденно, когда в очередной баталии Максим выбил из рук Петьки деревянный меч -- тот ведь почти не отбивался от него -- и закричал: «ты пленен!»

Только потом случилось что-то странное. Петька молча протянул ему этот кинжал... и сказал, что доблестный рыцарь должен покончить с его жизнью этим «мизерикордом», а не унижать пленением. Это была игра... конечно же игра... вот только что-то дрогнуло в Максиме, когда он ударил... изобразил удар деревянным кинжалом. И был нестерпимо короткий миг, когда Петька смотрел то на его руку, остановившую игрушечное оружие у замызганной белой футболки, то ему в глаза. А потом вдруг буркнул: «оставь, это тебе... трофейный будет».

Максим принял деревянный кинжал с удовольствием, без колебаний. И как трофей, и как подарок. Вот только, почему-то никогда не брал с собой в игру. Хранил дома, старался забыть, словно стеснялся неожиданного подарка и собственной слюнявости. Но помнил... всегда помнил. И даже когда вырос, женился, когда стал подрастать собственный ребенок -- не забыл. Игрушечное оружие валялось вместе с детскими фотоальбомами, конвертиками с прядками волос, прочей сентиментальной ерундой. До того дня, когда Максим впервые почувствовал присутствие в мире Тьмы.

Тогда деревянный кинжал будто позвал его. И обернулся подлинным оружием, беспощадным, безжалостным, непобедимым.

А Петьки уже нет. Их развела юность -- разница в один год велика для детей, но для подростков это настоящая пропасть. Потом развела жизнь. Они улыбались друг другу при встрече, жали руки, пару раз хорошенько выпили вместе, вспоминая детство. Потом Максим женился, переехал, связь почти прервалась. А этой зимой, совершенно случайно, донеслось известие. Сказала мать, которой он регулярно, как положено хорошему сыну, звонил по вечерам. «А Петю помнишь? Вы с ним такими друзьями были в детстве, не разлей вода...»

Он помнил. И сразу понял, к чему такое вступление.

Разбился насмерть. Упал с крыши какого-то высотного здания, и зачем его туда понесло посреди ночи? Может быть, хотел покончить с собой... может быть, напился, только врачи говорят, что трезвым был. А может быть, убили. Работал-то в какой-то коммерческой организации, получал немало, родителям помогал, на хорошей машине ездил...

«Наркотиков обкурился»,-- жестко сказал тогда Максим. Так жестко, что мать даже не решилась спорить. «Обкурился, он всегда странноватый был.»

И сердце не екнуло, не сжалось. Вот только вечером он сам зачем-то напился. А потом пошел и убил женщину, чья темная сила вынуждала окружающих бросать любимых и возвращаться к законным женам, убил немолодую ведьму, сводницу и разлучницу, которую безрезультатно выслеживал уже две недели.

Петьки нет, много лет нет того мальчика, с которым он дружил, и три месяца как нет Петра Нестерова, которого он видел раз в год, а то и реже. А подаренный кинжал остался.

Наверное, не зря она была, их неловкая детская дружба...

Максим поиграл в ладони деревянным кинжалом. Ну почему, почему он один? Почему нет рядом друга, способного снять хотя бы часть тяжести с плеч? Так много Тьмы вокруг, и так мало Света.

Почему-то вспомнилась последняя, вдогонку выпаленная, фраза Лены: «Лучше бы ты любил, чем берег...»

«А это не одно и тоже?» -- мысленно отпарировал Максим.

Да нет, наверное, не одно. Только вот что делать человеку, для которого любовь -- сражение, который бьется против, а не за?

Против Тьмы, а не за Свет.

Не за Свет, а против Тьмы.

-- Я страж,-- сказал Максим. Самому себе, вполголоса, будто стесняясь говорить вслух. Это шизики сами с собой разговаривают. А он не шиз, он нормальный, он более чем нормален, он видит древнее зло, ползущее в мир...

Ползущее, или давным-давно здесь поселившееся?

Это сумасшествие. Нельзя, никак нельзя сомневаться. Если он потеряет хотя бы часть своей веры, позволит себе расслабиться, или искать несуществующих союзников, ему конец. Деревянный кинжал не обернется светоносным клинком, изгоняющим Тьму. Очередной маг сожжет его колдовским огнем, ведьма зачарует, оборотень разорвет в клочки.

Страж и судия!

Он не должен колебаться.

Клочок тьмы, болтающийся на девятом этаже, вдруг пополз вниз. Сердце зачастило -- темный маг шел навстречу своей судьбе. Максим выбрался из машины, бегло осмотрелся. Никого. Как обычно... что-то, скрытое в нем, разгоняет случайных свидетелей, освобождает поле боя.

Поле боя? Или эшафот?

Страж и судия?

Или палач?

Да какая разница! Он служит Свету!

Знакомая сила наполняла тело, будоражила. Держа руку за отворотом пиджака, Максим шел к подъезду, навстречу спускающемуся в лифте темному магу.

Быстро, все надо сделать быстро. Все-таки еще не совсем ночь. Могут увидеть. А никто и никогда не поверит в его рассказ... в лучшем случае, светит психушка.

Окликнуть... Назваться... Выхватить оружие.

Мизерикорд. Милосердие. Он страж и судия. Рыцарь Света. Вовсе не палач!

Этот двор -- поле боя, а не эшафот!

Максим остановился перед дверью подъезда. Услышал шаги. Щелкнул замок.

И ему захотелось взвыть от обиды и ужаса, закричать, проклиная небеса, судьбу, и свой небывалый дар.

Темный маг оказался ребенком.

Тонкий, темноволосый мальчишка. Самый обычный внешне -- вот только Максиму был виден дрожащий вокруг ореол Тьмы.

Ну почему? Еще никогда такого не случалось. Он убивал женщин и мужчин, молодых и старых, но никогда еще не попадались дети, продавшие душу Тьме. Максим даже не задумывался об этом, то ли не желая признавать саму возможность подобного, то ли заранее отказываясь принимать решение. Может быть, остался бы дома, зная, что его будущей жертве всего двенадцать лет.

Мальчик стоял в дверях подъезда, недоуменно глядя на Максима. На какой-то миг ему показалось, что пацан сейчас развернется и бросится назад, захлопнув тяжелую кодовую дверь... ну беги же, беги!

Мальчик сделал шаг вперед, придержал дверь, чтобы не хлопнула слишком сильно. Посмотрел в глаза Максиму -- чуть насупившись, но без всякого страха. Совсем непонятно. Он не принял Максима за случайного прохожего, он понял, что его поджидали. И сам идет навстречу. Не боится? Уверен в своей темной силе?

-- Вы Светлый, я вижу,-- сказал мальчишка. Негромко, но уверенно.

-- Да...-- слово далось с трудом, вылезло из горла неохотно, упираясь и отводя глаза. Проклиная себя за слабость Максим протянул руку, взял мальчишку за плечо: -- Я судия.

Он все равно не испугался.

-- Я видел сегодня Антона.

Какого Антона? Максим промолчал, недоумение отразилось в глазах.

-- Вы из-за него ко мне пришли?

-- Нет. Из-за тебя.

-- Зачем?

Мальчишка держался чуть вызывающе, будто у него был когда-то с Максимом долгий спор, будто Максим в чем-то виноват и обязан сознавать свою вину.

-- Я судия,-- повторил Максим. Ему захотелось повернуться и убежать. Все складывалось не так, неправильно! Темный не мог оказаться ребенком, ровесником его собственной дочери. Темный маг должен был обороняться, нападать, убегать -- но не стоять с обиженным видом... будто он имеет на это право.

Будто что-то может служить ему защитой.

-- Как тебя зовут? -- спросил Максим.

-- Егор.

-- Мне крайне неприятно, что так получилось,-- Максим говорил искренне. И никакого садистского удовольствия от оттягивания убийства не испытывал.-- Черт возьми... У меня дочка твоих лет!

Почему-то это обижало больше всего.

-- Но если не я, так кто же?

-- О чем вы? -- мальчик попытался сбросить его руку. Это придало решимости.

Мальчик-девочка, взрослый-ребенок. Какая разница! Тьма и Свет -- вот все различие.

-- Я должен спасти тебя,-- сказал Максим. Свободной рукой он достал из кармана кинжал.-- Должен -- и спасу.
Глава 7

    Вначале я узнал машину.


   Потом - вышедшего из нее Дикаря.
   Накатила тоска, тяжелая, беспросветная. Это был мужчина, спасший меня - когда в облике Ольги я бежал из "Магараджи".
   Должен я был догадаться? Наверное... будь больше опыта, больше времени, больше хладнокровия. Женщина, что ехала с ним... всего-то - глянуть ауру, Светлана ведь описала ее очень подробно. Я мог узнать. Мог закончить все еще в машине.
   Вот только - как закончить?
   Я нырнул в сумрак, когда Дикарь посмотрел в мою сторону. Кажется, это сработало, он двинулся дальше, к подъезду, в котором я когда-то сидел у мусоропровода и мрачно беседовал с белой совой.
   Дикарь шел убивать Егора. Все, как я и думал. Все, как рассчитывал Завулон. Капкан был передо мной, туго растянутая пружина начинала сжиматься. Оставалось сделать шаг и порадовать Дневной Дозор успешным завершением операции.
   Где же ты сам, Завулон?
   Сумрак давал мне время. Дикарь все шел и шел к дому, неторопливо переставляя ноги, а я озирался, выискивал вокруг Тьму. Хотя бы след, хотя бы дыхание, хотя бы тень...
   Напряжение магии вокруг было чудовищное. Здесь сходились нити реальностей, рвущихся в будущее. Перекресток ста дорог, точка, в которой мир решает, куда он пойдет. Не из за меня, не из за Дикаря, не из за мальчика. Все мы - часть капкана. Все мы статисты, одному велено сказать "кушать подано", другому изобразить падение, третьему - с гордо поднятой головой ступить на эшафот. Вторично эта точка Москвы становилась ареной незримой битвы. Но я не видел Иных - ни Темных, ни Светлых. Только Дикарь, но он даже сейчас не воспринимался Иным, лишь на груди его искрился сгусток Силы. Вначале я подумал, что вижу сердце. Потом понял, что это оружие, то самое, которым он убивает Темных.
   Да что же такое, Завулон? Меня охватила обида, нелепая обида. Я пришел! Я ступаю в твою ловушку... смотри, нога уже занесена, сейчас все произойдет... где же ты?
   Или темный маг прятался так искусно, что мне не по силам было его обнаружить... или его здесь вообще не было!
   Я проигрывал. Проигрывал еще до развязки, потому что не мог понять замысел врага. Здесь должна быть засада, Темным ведь надо уничтожить Дикаря, едва тот убьет Егора...
   Как убьет?
   Ведь я уже здесь. Я объясню ему все происходящее, расскажу о Дозорах, которые следят друг за другом, о Договоре, что заставляет нас хранить нейтралитет, о людях и Иных, о мире и сумраке. Расскажу ему все, как рассказывал Светлане, и он поймет...
   Поймет ли?
   Если он и в самом деле не умеет видеть Свет!
   Мир для него - серая безмозглая овечья отара. Темные - волки, что кружат вокруг, выхватывая барашков пожирнее. А он сам - сторожевой пес. Не способный увидеть пастухов, ослепленный страхом и яростью, кидающийся из стороны в сторону, один против всех.
   Он не поверит, не позволит себе поверить...
   Я бросился вперед, к Дикарю. Дверь подъезда уже была открыта, и Дикарь говорил с Егором. Почему он вышел, под самую ночь, этот глупый пацан, уже прекрасно знающий, какие силы правят нашим миром? Неужели Дикарь способен подманивать свои жертвы?
   Говорить бесполезно. Напасть из сумрака. Скрутить. И только потом объяснять!
   ...Сумрак взвизгнул на тысячу раненых голосов, когда на бегу я врезался в невидимый барьер. В трех шагах от Дикаря, уже занося руку для удара, я ударился о прозрачную стену, распластался на ней, и медленно сполз на землю, тряся звенящей головой.
   Плохо. Ой как плохо! Он не понимает сути Силы. Он маг-самоучка, он психопат от Добра. Но когда идет на дело - закрывается магическим барьером. Непроизвольно, но мне от этого не легче.
   Дикарь что-то сказал Егору. И потянул руку из-за отворота пиджака.
   Деревянный кинжал. Что-то я слышал про эту магию, одновременно наивную и могучую, но сейчас не время вспоминать.
   Я выскользнул из своей тени, вошел в человеческий мир, и прыгнул на Дикаря со спины.

   Максима сбили с ног, когда он занес кинжал. Мир вокруг уже окрасился серым, движения мальчишки стали замедленными - он видел, как неторопливо опускаются ресницы, в последний раз перед тем, как широко распахнуться от боли. Ночь превратилась в сумрачный подиум, на котором он привык вершить суд и выносить приговор, на котором ничто не могло его остановить.


   Его остановили. Сбили, швырнули на асфальт. В последний миг Максим успел подставить руку, перекатился, вскочил.
   На сцене появился третий персонаж. Как Максим его не заметил? Как тот подкрался - к нему, занятому важной работой, всегда огражденному от зрителей и лишних участников самой светлой в мире силой, что вела его в бой?
   Мужчина - молодой, чуть младше Максима, пожалуй. В джинсах, свитере, с сумкой через плечо - сейчас он небрежно ее сбросил, шевельнув плечом. С пистолетом в руке!
   Как нехорошо...
   - Остановись, - сказал мужчина, словно Максим собирался куда-то бежать. - Выслушай меня.
   Случайный прохожий, принявший его за банального маньяка? А пистолет, а та ловкость, с которой он подкрался незамеченным? Спецназовец в штатском? Такой бы стрелял, или добил, не дал подняться с земли.
   Максим вгляделся в незнакомца, обмирая от страшной догадки. Если это еще один Темный... ему никогда не доводилось сталкиваться сразу с двумя.
   Тьмы не было. Вот не было, и все, вовсе!
   - Кто ты? - спросил Максим, почти забывая о мальчишке-маге. Тот медленно отступал к неожиданному спасителю.
   - Дозорный. Антон Городецкий, Ночной Дозор. Выслушай меня.
   Свободной рукой Антон поймал пацана и задвинул за спину. Намек был вполне прозрачен.
   - Ночной Дозор? - Максим все пытался уловить в незнакомце дыхание Тьмы. Не находил - и это пугало еще больше. - Ты из Тьмы?

   Он ничего не понимал. Пытался зондировать меня - я чувствовал этот свирепый, неукротимый, и в то же время неумелый поиск. Даже не знаю, возможно ли было закрыться. В этом человеке, или Ином, тут годились оба понятия, чувствовалась какая-то первобытная сила, безумный, фанатичный напор. Я и не закрывался.


   - Ночной Дозор? Ты из Тьмы?
   - Нет. Как тебя зовут?
   - Максим, - Дикарь медленно подходил ближе. Вглядывался, будто чувствовал, что мы уже встречались, вот только я имел другой облик. - Кто ты?
   - Работник Ночного Дозора. Я все объясню, выслушай меня. Ты - светлый маг.
   Лицо Максима дрогнуло, окаменело.
   - Ты убиваешь Темных. Я знаю это. Сегодня утром ты убил женщину-оборотня. Вечером, в ресторане, прикончил темного мага.
   - Ты... тоже?
   Может быть, мне показалось. Может быть, в его голосе и вправду дрогнула надежда. Я демонстративно засунул пистолет в кобуру.
   - Я светлый маг. Не очень сильный, правда. Один из сотен в Москве. Нас много, Максим.
   У него даже глаза расширились, и я понял, что попал в цель. Он не был безумцем, вообразившим себя Суперменом, и гордящимся этим. Наверное, ничего он так сильно не хотел в жизни, как встретить соратника.
   - Максим, мы не заметили тебя вовремя, - сказал я. Неужели удастся решить все миром, без кровопролития, без безумной схватки двух белых магов? - Это наша вина. Ты принялся воевать в одиночку, ты наломал дров. Максим, все еще исправимо. Ты ведь не знал о Договоре...
   Он не слушал меня, ему плевать было на неведомый Договор. То, что он не один, было для него главным.
   - Вы боретесь с Тьмой?
   - Да.
   - Вас много?
   - Да!
   Максим опять посмотрел на меня, и вновь пронизывающее дыхание сумрака сверкнуло в его глазах. Он пытался увидеть ложь, увидеть тьму, увидеть злобу и ненависть - то, что только и дано было ему видеть.
   - Ты ведь не темный, - почти жалобно сказал он. - Я вижу. Я не ошибался, никогда!
   - Я дозорный, - повторил я. Оглянулся - никого. Что-то отпугивало людей. Наверное, это тоже было частью способностей Дикаря.
   - Этот мальчик...
   - Тоже Иной, - быстро ответил я. - Еще не определившийся, либо он станет Светлым, либо...
   Максим покачал головой:
   - Он Темный.
   Я глянул на Егора. Мальчишка медленно поднял глаза.
   - Нет, - сказал я.
   Аура была видна отчетливо - яркая чистая радуга, переливающаяся, обычная для совсем маленьких детей, но не для подростков. Своя судьба, несформированное будущее.
   - Темный, - Максим покачал головой. - Ты не видишь? Я не ошибаюсь, никогда. Ты остановил меня и не дал уничтожить посланника Тьмы.
   Наверное, он не врал. Ему дано немногое - зато в полной мере. Максим умеет видеть Тьму, выискивать самые крошечные ее пятна в чужих душах. Более того - как раз такую, зарождающуюся Тьму, он видит лучше всего.
   - Мы не убиваем всех Темных подряд.
   - Почему?
   - У нас перемирие, Максим.
   - Как может быть перемирие с Тьмой?
   Меня пробил озноб - в его голосе не было ни тени сомнения.
   - Любая война хуже мира.
   - Только не эта, - Максим поднял руку с кинжалом. - Видишь? Это подарок... подарок моего друга. Он погиб, и может быть - из-за таких, как этот мальчик. Тьма коварна!
   - Ты мне это говоришь?
   - Конечно. Может быть ты и Светлый, - его лицо скривилось в горькой усмешке. - Только тогда свет ваш давно потускнел. Нет прощения злу. Нет перемирия с Тьмой.
   - Нет прощения злу? - теперь и я был зол. И еще как. - Когда ты заколол в туалете темного мага... почему бы тебе было не остаться еще на десять минут? Не посмотреть, как будут кричать его дети, как будет плакать жена? Они - не темные, Максим! Они обычные люди, у которых нет наших сил! Ты подхватил из-под огня девушку...
   Он вздрогнул, но лицо все равно не утратило каменного спокойствия.
   - Молодец! А то, что ее готовы были убить из-за тебя, из-за твоего преступления? Этого ты не знаешь?
   - Это война!
   - Ты сам породил свою войну, - прошептал я. - Ты сам ребенок, со своим детским кинжалом. Лес рубят - щепки летят, да? Все дозволено в великой борьбе за Свет?
   - Я борюсь не за Свет, - он тоже понизил голос. - Не за Свет, а против Тьмы. Но это все, что мне дано. Понимаешь? И не думай... для меня это не лес, и не щепки. Я не просил этой силы, я не мечтал о ней. Но если уж она пришла... я не могу иначе.
   Да кто же его упустил?
   Почему мы не нашли Максима сразу, как только он стал Иным?
   Из него вышел бы прекрасный оперативник. После долгих споров и объяснений. После месяцев обучения, после годов тренировок, после срывов, ошибок, запоев, попыток покончить с собой. В конце концов - когда не сердцем, ибо это ему не дано, а своим холодным, бескомпромиссным разумом он бы понял правила противостояния. Законы, по которым Свет и Тьма ведут войну, законы, по которым нам приходится отворачиваться от оборотней, преследующих жертву, и убивать своих, не сумевших отвернуться.
   Вот он стоит передо мной, светлый маг, за несколько лет уложивший больше Темных, чем оперативник со столетним стажем работы. Одинокий, затравленный. Умеющий ненавидеть и не способный любить.
   Я повернулся, взял Егора за плечи - тот так и стоял, тихо, не высовываясь, напряженно слушая наш спор. Вытолкнул вперед, перед собой. Сказал:
   - Он темный маг? Наверное. Я боюсь, что ты прав. Пройдет несколько лет, и этот мальчик ощутит свои возможности. Он будет идти по жизни, а вокруг него поползет Тьма. С каждым шагом ему будет все легче и легче жить. Каждый его шаг оплатит чужая боль. Помнишь сказку про Русалочку? Ведьма дала ей ноги, она шла, а в ступни словно вонзались раскаленные ножи. Так это про нас, Максим! Мы всегда идем по ножам, и к этому не привыкнуть. Только Андерсен не все рассказал. Ведьма могла сделать и по-другому. Русалочка идет, а ножи колют других. Это - путь Тьмы.
   - Моя боль со мной, - сказал Максим. И безумная надежда, что он способен понять, вновь коснулась меня. - Но это не должно... не вправе ничего менять.
   - Ты готов его убить? - я качнул головой, показывая на Егора. - Максим, скажи? Я работник Дозора... я знаю грань между добром и злом. Даже убивая Темных, ты можешь плодить зло. Скажи - ты готов убить?
   Он не колебался. Кивнул, посмотрел мне в глаза - умиротворенно, радостно.
   - Да. Не только готов... я никогда не отпускал порождения Тьмы. Не отпущу и сейчас.
   Невидимый капкан щелкнул.
   Я не удивился бы, увидев сейчас рядом Завулона. Вынырнувшего из сумрака, и одобрительно похлопавшего Максима по плечу. Или насмешливо улыбнувшегося мне.
   А в следующий миг я понял, что Завулона здесь нет. Нет и не было. Поставленный капкан не нуждается в наблюдении. Он сработает и сам. Я попался - причем у любого работника Дневного Дозора есть на этот момент безупречное алиби.
   Либо я позволяю Максиму убить мальчика, который станет темным магом. И превращаюсь в пособника, со всеми вытекающими последствиями.
   Либо я вступаю в схватку. Уничтожаю Дикаря - все-таки, наши силы несравнимы. Своей собственной рукой ликвидирую единственного свидетеля, и, мало того, убиваю светлого мага...
   Максим ведь не отступит. Это его война, его маленькая голгофа, на которую он себя тащил несколько лет. Либо он победит, либо погибнет.
   И зачем Завулону самому лезть в схватку?
   Он все сделал правильно. Вычистил ряды Темных от балласта, подставил меня, нагнал напряжение, даже "изобразил движение" постреляв мимо. Вынудил меня кинуться навстречу Дикарю. А сейчас Завулон далеко. Может быть и не в Москве. Возможно, что он наблюдает за происходящим - существует достаточно и технических, и магических средств, позволяющих это. Наблюдает - и смеется.
   Я влип.
   Что бы я не совершил, меня ждет сумрак.
   Злу вовсе не обязательно уничтожать добро своими руками. Куда как проще позволить добру самому вцепиться в себя.
   И единственный шанс, который у меня еще оставался, был исчезающе крошечным и чудовищно подлым.
   Не успеть.
   Позволить Максиму убить мальчишку... да нет, не позволить, просто не суметь помешать. После этого он успокоится. После этого он пойдет со мной в штаб Ночного Дозора, выслушает и сто раз оспорит, стихнет задавленный железными аргументами и беспощадной логикой шефа, поймет, что совершил, сколь хрупкое равновесие нарушил. И сам отдастся Трибуналу, где у него есть, пусть исчезающе маленький, но все-таки есть, шанс быть оправданным.
   Я ведь не оперативник. Я сделал все что мог. Даже сумел понять игру Тьмы, комбинацию, придуманную кем-то, неизмеримо более мудрым. Мне просто не хватило сил, времени, реакции.
   Максим взмахнул рукой с кинжалом.
   Время вдруг стало тягучим и медленным, будто я вошел в сумрак. Вот только краски не поблекли, даже ярче стали, и сам я двигался в том же ленивом кисельном потоке. Деревянный кинжал скользил к груди Егора, меняясь, то ли обретая металлический блеск, то ли окутываясь серым пламенем, лицо Максима было сосредоточенным, лишь закушенная губа выдавала напряжение, а мальчишка вообще ничего не успел понять, даже не пытался отстраниться...
   Я откинул Егора в сторону - мышцы не повиновались, им не хотелось совершать столь нелепое и самоубийственное движение. Для него, маленького темного мага, взмах кинжала был смертью. Для меня - жизнью. Всегда ведь так было, есть и будет. Что для Темного жизнь - для Светлого смерть, и наоборот. Не мне менять...
   Я успел.
   Егор упал, влетев головой в дверь подъезда, плавно осел - я толкал слишком сильно, мне важно было спасти, а не беспокоиться об ушибах. Во взгляде Максима мелькнула почти детская обида. И все-таки он еще способен был разговаривать:
   - Он враг!
   - Он ничего не совершил!
   - Ты защищаешь Тьму.
   Максим не спорил с тем, кто я, темный или светлый. Он все-таки умел это видеть.
   Просто он сам был - белее белого. И для него никогда не стояло альтернативы - кто должен жить, а кто умереть.
   Взмах кинжала - уже не на мальчишку нацеленного, а метящего в меня. Я уклонился, нашел взглядом тень, потянул - та послушно метнулась навстречу.
   Мир посерел, звуки стихли, движения замедлились. Ворочающийся Егор стал совсем неподвижен, машины неуверенно ползли по улице, рывками проворачивая колеса, ветви деревьев забыли о ветре. Только Максим не замедлился.
   Он шел вслед за мной, сам того не понимая. Соскользнул в сумрак с той же непринужденностью, с которой человек ступает с дороги на обочину. Сейчас ему было все равно - он черпал силы в своей убежденности, в своей ненависти - светлой-пресветлой ненависти, в злобе белого цвета. Он даже не палач Темных. Он инквизитор. Куда более грозный, чем вся наша Инквизиция.
   Я вскинул руки, растопыривая пальцы в знаке Силы, простом и безотказном, ах, как смеются молодые Иные, когда им впервые показывают этот прием, "пальцы веером"... Максим даже не остановился - его чуть шатнуло, он упрямо склонил голову, и снова пошел на меня. Уже начиная понимать, я отступал, лихорадочно вспоминая магический арсенал.
   Агапэ - знак любви - он не верит в любовь.
   Тройной ключ - порождающий веру и понимание - он не верит мне.
   Опиум - сиреневый символ, дорога сна - я почувствовал, как смежаются мои собственные веки.
   Вот как он побеждает Темных. Его неистовая вера, замешанная на скрытых способностях Иного, работает словно зеркало. Возвращает нанесенный удар. Подтягивает до уровня противника. А вместе со способностью видеть Тьму и дурацким магическим кинжалом почти дарует неуязвимость.
   Нет, конечно, все ему не отразить. Удары возвращаются не сразу. Знак Танатоса или белый меч скорее всего сработают.
   Вот только убив его я убью и себя. Отправлю единственной дорогой, что всем нам суждена - в сумрак. В тусклые сны, в бесцветные наваждения, в вечный мглистый холод. Мне не хватит сил признать его врагом, тем врагом, которым он так легко счел меня.
   Мы кружили друг против друга, иногда Максим делал выпады - неумелые, он толком и не сражался никогда, он привык убивать свои жертвы быстро и легко. И где-то далеко-далеко я слышал насмешливый смех Завулона. Мягкий, вкрадчивый голос:
   "Решил сыграть против Тьмы? Играй. Тебе дано все. Враги, друзья, любовь и ненависть. Выбирай свое оружие. Любое. Ты ведь все равно знаешь итог. Теперь - знаешь."
   Может быть я сам придумал этот голос. А может быть он и вправду звучал. - Ты же и себя убиваешь! - крикнул я. Кобура колотила по телу, словно напрашиваясь, предлагая выхватить пистолет и послать в Максима рой маленьких серебряных ос. С той же легкостью, как в сторону собственного тезки.
   Он не слышал - ему это было не дано.
   Света, ты так хотела узнать, где наши барьеры, где граница, на которой мы должны остановиться, сражаясь с Тьмой... Почему тебя нет сейчас здесь - ты бы увидела и поняла.
   Только нет никого вокруг, ни Темных, вдоволь насладившихся бы дуэлью, ни Светлых, что могли бы помочь, навалиться, скрутить Максима, прервать наш смертельный сумеречный танец. Только неуклюже поднимающийся пацан, будущий темный маг, и неумолимый палач с окаменевшим лицом - непрошеный паладин Света. Причинивший зла не меньше, чем дюжина оборотней или вампиров.
   Я сгреб холодный туман, струящийся сквозь пальцы. Позволил ему всосаться в пальцы. И влил чуть больше Силы в правую руку.
   Белый огненный клинок вырос из ладони. Сумрак шипел, сгорая в собственном детище. Я поднял белый меч, простое и безотказное оружие. Максим замер.
   - Добро, зло, - какая-то новая, кривая ухмылка появилась на моем лице. - Иди ко мне. Иди, и я убью тебя. Ты можешь быть трижды светлым, но суть-то не в этом.
   На другого бы это подействовало. Наверняка. Я представляю, что это такое, впервые увидеть возникающий из ничего огненный клинок. А Максим пошел ко мне.
   Он так и прошел разделявшие нас пять шагов. Спокойно, не хмурясь, не глядя на белый меч. А я стоял, все повторяя про себя то, что так легко и уверенно выпалил вслух.
   Потом деревянный кинжал вошел мне под ребра.
   Далеко-далеко, в своем логове, глава Дневного Дозора Завулон зашелся в смехе.
   Я рухнул на колени, потом - навзничь. Прижал ладонь к груди. Было больно, пока только больно. Сумрак возмущенно взвизгнул, почувствовав живую кровь, и стал расступаться.
   Как обидно-то...
   Или это и есть мой единственный выход? Умереть?
   Светлане некого будет спасать. Она пройдет свой путь, долгий и великий... хотя и ей однажды предстоит войти в сумрак навсегда.
   Гесер, может быть, ты это знал? На это и надеялся?
   Мир обрел краски. Темные, ночные краски - сумрак недовольно выплюнул меня, отверг. Я полусидел-полулежал, зажимая кровоточащую рану.
   - Почему ты еще жив? - спросил Максим.
   У него снова была обида в голосе, он разве что губы не надул. Мне захотелось улыбнуться, но боль мешала.
   Он поглядел на кинжал, и неуверенно занес его снова.
   В следующий миг Егор оказался рядом. Встал, заслоняя меня от Максима. Вот тут боль не помешала мне засмеяться.
   Будущий темный маг спасал одного Светлого от другого!
   - Я жив, потому что твое оружие лишь против Тьмы, - сказал я. В груди нехорошо булькало. Кинжал не достал до сердце, но разорвал легкое. - Не знаю, кто тебе его дал. Но это оружие Тьмы. Против меня оно - не более чем щепка... хоть и это больно.
   - Ты Светлый, - сказал Максим.
   - Да.
   - Он Темный, - кинжал неторопливо нацелился на Егора.
   Я кивнул. Попытался оттащить мальчишку в сторону, тот упрямо мотнул головой и остался стоять.
   - Почему? - спросил Максим. - Ну почему, а? Ты Светлый, он Темный...
   Впервые за все время и он улыбнулся, пускай и невесело:
   - А кто тогда я? Скажи?
   - Полагаю - будущий Инквизитор, - раздалось из-за моей спины. - Почти уверен в этом. Талантливый, беспощадный, неподкупный Инквизитор.
   Я скосил глаза назад и сказал:
   - Добрый вечер, Гесер.
   Шеф участливо кивнул мне. Светлана стояла за его спиной, лицо у нее было белее мела.
   - Ты потерпишь минут пять? - спросил шеф. - Потом я займусь твоей царапиной.
   - Конечно потерплю, - согласился я.
   Максим смотрел на шефа - остановившимися, полубезумными глазами.
   - Полагаю, тебе не стоит бояться, - обращаясь к нему произнес шеф. - Да, обычного браконьера Трибунал бы казнил. Слишком много на твоих руках темной крови, а Трибунал обязан беречь равновесие. Но ты великолепен, Максим. Такими не разбрасываются. Ты станешь над нами, над Светом и Тьмой, и даже неважно будет, с какой стороны ты пришел. Только не обольщайся... это не власть. Это каторга. Брось кинжал!
   Максим швырнул оружие на землю, словно оно жгло ему пальцы. Вот что такое настоящий маг. Не мне чета...
   - Светлана, ты выдержала, - шеф посмотрел на девушку. - Что я могу сказать? Третий уровень, по самоконтролю и выдержке. Вне всяких сомнений.
   Я оперся на Егора и попытался подняться. Мне очень хотелось пожать шефу руку. Он опять сыграл по-своему. Использовал всех, кто подвернулся под руку. И обыграл-таки Завулона... как жалко, что тот не присутствует! Как бы я хотел его лицо... лицо демона, превратившего мой первый весенний день в бесконечный кошмар.
   - Но... - Максим попытался что-то сказать, замолчал. На него тоже свалилось слишком много событий. Мне вполне были понятны его чувства.
   - Я был уверен, Антон, абсолютно уверен, что и ты, и Светлана справитесь, - мягко сказал шеф. - Самое страшное для волшебниц такой силы, какая дана ей, потеря самоконтроля. Потеря критериев в борьбе с Тьмой, излишняя поспешность, или наоборот, нерешительность. И этот этап обучения никак нельзя затягивать.
   Светлана наконец-то сделала шаг мне навстречу. Осторожно подхватила под руку. Глянула на Гесера - и на миг ее лицо исказилось яростью.
   - Не надо, - сказал я. - Света, не надо. Он ведь прав. Я сегодня это понял... впервые понял. Где граница в нашей борьбе. Не сердись. А это, - я отнял ладонь от груди, - всего лишь царапина. Мы же не люди, мы гораздо прочнее.
   - Спасибо, Антон, - сказал шеф. Перевел взгляд на Егора: - И тебе, малыш, спасибо. Очень неприятно, что ты встанешь по другую сторону баррикад. Но я был уверен, что за Антона ты все-таки вступишься.
   Мальчик сделал было шаг к шефу, и я сжал его плечо. Вот только не надо, чтобы он чего-нибудь ляпнул! Он же не понимает всей сложности этой игры! Не понимает, что все, совершенное Гесером - лишь ответный ход.
   - Я об одном жалею, Гесер, - сказал я. - Только об одном. Что здесь нет Завулона. Что я не увидел его лица - когда вся игра провалилась.
   Шеф ответил не сразу.
   Наверное, ему было трудно это сказать. Вот только и я не рад был услышать.
   - А Завулон здесь ни при чем, Антон. Ты уж извини. Но он, действительно, совсем ни при чем. Это полностью операция Ночного Дозора.
История третья. Исключительно для своих.
 
Пролог

 

Человечек был маленький, смуглый, узкоглазый. Желанная добыча для любого столичного милиционера. Улыбка -- виноватая, растерянная; взгляд -- наивный, бегающий; несмотря на смертную жару -- темный костюм, старомодный, но почти не ношенный; в довершение всего -- древний, советских времен галстук. В одной руке раздутый обшарпанный портфель, с каким в старых фильмах ходили агрономы и председатели передовых колхозов, в другой -- длинная азиатская дыня в авоське.



Человечек вышел из плацкартного вагона непрестанно улыбаясь. Проводнице, попутчикам, толкнувшему его носильщику, парню, торгующему с лотка лимонадом и сигаретами. Человечек поднял глаза, с восторгом поглядел на крышу, закрывающую Казанский вокзал. Человечек побрел по перрону, временами останавливаясь и перехватывая дыню поудобнее. Может быть ему было тридцать лет, может быть пятьдесят, на взгляд европейца понять трудно.

Парень, покинувший через минуту купейный вагон того же самого поезда, «Ташкент-Москва», пожалуй, одного из самых грязных и разбитых поездов мира, выглядел его полной противоположностью. Тоже восточный тип, пожалуй -- ближе всего к узбекам. Но одет он был скорее по-московски, шорты и футболка, темные очки, на поясе -- кожаная сумочка и сотовый телефон. Никаких вещей. Никакого налета провинциальности. Он не смотрел по сторонам, не искал заветную буковку «М». Быстрый кивок проводнику, легкое покачивание головы в ответ на предложения таксистов. Шаг, другой -- он вступил в толпу, скользнул между суетящимися приезжими, лицо окрасила легкая неприязнь и отстраненность. Через миг он стал частью толпы, органичной и незаметной. Врос в ее тело еще одной клеткой, здоровой и жизнерадостной, не вызывающей вопросов ни у фагоцитов-милиционеров, ни у соседних клеточек.

А человечек с дыней и портфелем пробирался сквозь толпу, бормоча бесчисленные извинения на не очень чистом русском, втягивая голову в плечи, таращась вокруг. Он прошел мимо подземного перехода, покрутил головой, направился к другому, остановился у рекламного щита, где было меньше давки, вытащил, неловко прижимая вещи к груди, какую-то мятую бумажку и погрузился в ее изучение. На лице азиата не отражалось даже тени подозрения, что за ним следят.

Троих, стоявших у стены вокзала, это вполне устраивало. Красивая, яркая, рыжая девушка, в плотно облегающем тело шелковом платье; панковатого вида молодой паренек с неожиданно скучными и старыми глазами; мужчина постарше, длинноволосый, прилизанный, с ужимками голубого.

-- Не похож,-- с сомнением сказал паренек с глазами старика.-- Все-таки не похож. Я видел его давно и недолго, но...

-- Может, прикажешь уточнить у Джору? -- насмешливо спросила девушка.-- Я вижу. Это он.

-- Принимаешь ответственность? -- паренек не выказал ни удивления, ни желания спорить. Просто уточнил.

-- Да,-- девушка не отводила взгляд от азиата.-- Идем. Брать в переходе.

Первые их шаги были неторопливыми и синхронными. Потом они разделились, девушка продолжала идти прямо, мужчины ушли в стороны.

Человечек сложил бумажку и неуверенно двинулся в переход.

Москвича, или частого гостя столицы, удивило бы неожиданное безлюдье. Как-никак -- самый удобный и короткий путь из метро на перрон вокзала. Но человечек не обратил на это внимания. Как люди останавливаются за его спиной, будто наткнувшись на невидимый барьер, и идут в другие переходы он не заметил. Как то же самое происходит с другой стороны перехода, внутри вокзала, он видеть вообще не мог.

Навстречу ему вышел улыбающийся, слащавой внешности мужчина. Со спины догоняла симпатичная молодая девушка и небрежно одетый парень с серьгой в ухе и рваных джинсах.

Человечек продолжал идти.

-- Постой-ка, отец,-- миролюбиво сказал слащавый. Голос у него был под стать внешности, тонкий и манерный.-- Не спеши.

Азиат улыбаясь закивал, но не остановился.

Слащавый повел рукой, будто проводя черту между собой и человечком. Воздух задрожал, дыхание холодного ветра пронеслось по переходу. Где-то на перроне заплакали дети, взвыла собака.

Человечек остановился, задумчиво глядя перед собой. Сложил губы трубочкой, подул, хитро улыбнулся стоявшему перед ним мужчине. Тонко зазвенело, будто билось невидимое стекло. Лицо слащавого исказилось от боли, он отступил на шаг.

-- Браво, девона,-- сказала девушка, останавливаясь за спиной азиата.-- Но теперь тебе точно не следует торопиться.

-- Мне спешить надо, ой, надо...-- скороговоркой сказал человечек. Покосился через плечо: -- Хочешь дыньку, красавица?

Девушка улыбалась, разглядывая азиата. Предложила:

-- А пойдем с нами, уважаемый? За достарханом посидим. Съедим твою дыньку, чай попьем. Мы давно тебя ждем, нехорошо сразу убегать.

На лице человечка отразилась напряженная работа мысли. Потом он закивал:

-- Пойдем, пойдем...

Первый же его шаг сбил с ног манерного. Будто перед азиатом теперь двигался невидимый щит, стена -- не материальная, скорее, из бушующего ветра -- мужчину волокло по полу, длинные волосы развевались, глаза щурились, из горла рвался беззвучный крик.

Похожий на панка парень взмахнул рукой -- и блики алого света ударили в человечка. Ослепительно-яркие, едва срываясь с ладони, они начинали тускнеть на полпути, и достигали спины азиата тусклым, едва видимым мерцанием.

-- Ай-яй-яй,-- не останавливаясь сказал человечек. Подергал лопатками, будто на спину уселась надоедливая муха.

-- Алиса! -- выкрикнул парень, не прекращая своего бесполезного занятия. Пальцы его шевелились, комкали воздух, зачерпывали из него сгустки алого света и бросали в человечка.-- Алиса!

Девушка наклонила голову, вглядываясь в уходящего азиата. Что-то тихо шепнула, провела рукой по платью -- в ладони невесть откуда появилась тонкая прозрачная призма.

Человечек ускорил шаг, засновал влево и вправо, смешно пригнул голову. Слащавый тип продолжал катиться перед ним, но кричать уже не пытался. Лицо его было изодрано в кровь, конечности изломаны и безвольны -- будто не три метра по ровному полу он прокатился, а три километра его волочило по каменистой степи, то ли безумным ураганом, то ли за пришпоренной лошадью.

Девушка посмотрела на человечка сквозь призму.

Вначале азиат замедлил шаг. Потом застонал, разжимая руки -- дыня с хрустом раскололась о мраморный пол, мягко и тяжело шмякнулся портфель.

-- Ох,-- сказал тот, кого девушка назвала девоной.-- О-хо-хо...

Человечек оседал, уже в падении съеживаясь. Ввалились щеки, заострились скулы, руки стали по-стариковски тонки и обтянулись сеткой вен. Черные волосы не поседели, но подернулись серой пылью, проредились. Воздух вокруг него задрожал -- невидимые жаркие ручейки потекли к Алисе.

-- Данное не мной, будет моим отныне,-- прошипела девушка.-- Все твое -- мое.

Ее лицо наливалось румянцем столь же стремительно, как усыхал человечек. Губы причмокивали, шептали глухие, странно звучащие слова. Панк поморщился, опустил руку -- последний алый луч ударил в пол, заставив камень потемнеть.

-- Крайне легко,-- сказал он.-- Крайне.

-- Шеф был очень недоволен,-- пряча призму куда-то в складки платья сказала девушка. Улыбнулась. Лицо ее дышало той силой и энергией, что порой появляется у женщин после бурного сексуального акта.-- Легко... но нашему Коленьке не повезло.

Панк кивнул, глядя на неподвижное тело длинноволосого. Особого сочувствия в его тусклых глазах не было, как, впрочем, и неприязни.

-- Вот уж точно,-- сказал он. Уверенным шагом пошел к ссохшемуся трупу. Провел над ним ладонью -- тело рассыпалось в мелкий прах. Следующим движением, парень превратил в липкую кашу расколотую дыню.

-- Портфель,-- сказала девушка.-- Проверь портфель.

Взмах ладони -- потертый кожзаменитель треснул, портфель развернулся, будто жемчужная раковина под ножом умелого ныряльщика. Вот только, судя по взгляду парня, ожидаемого перла там не оказалось. Две пары застиранного белья, дешевое хлопчатобумажное трико, белая рубашка, резиновые тапочки в полиэтиленовом пакете, пенопластовый стаканчик с сухой корейской лапшой, футлярчик с очками.

Парень сделал еще несколько пассов, заставляя стаканчик лопнуть, одежду расползтись по швам, футлярчик раскрыться. Выругался.

-- Он пустой, Алиса! Совсем пустой.

На лице ведьмы медленно проступило удивление:

-- Стасик, но ведь это девона... Курьер не мог доверить груз -- никому!

-- Значит смог,-- вороша ногой прах азиата сказал парень.-- Я ведь предупреждал, Алиса? От Светлых всего можно ожидать. Ты взяла ответственность. Я, может быть, и слабый маг. Но опыта у меня больше твоего -- на полсотни лет.

Алиса кивнула. Растерянность уже ушла из ее глаз. Рука вновь скользнула по платью, отыскивая призму.

-- Да,-- согласилась она мягко.-- Ты прав, Стасик. Но через полвека мы сравняемся в опыте.

Панк засмеялся, присел возле трупа длинноволосого, начал быстро обшаривать карманы:

-- Думаешь?

-- Уверена. Зря ты настоял на своем, Стасик. Ведь я предлагала проверить и остальных пассажиров.

Парень обернулся слишком поздно -- когда жизнь десятком невидимых горячих нитей стала покидать его тело.

 



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница