Повесть о нашем командире



Скачать 364,46 Kb.
Дата05.01.2018
Размер364,46 Kb.
ПОВЕСТЬ О НАШЕМ КОМАНДИРЕ
Памяти командира подводной лодки С-171,

кавалера ордена Славы трёх степеней

Анатолия Дмитриевича Мосичева
капитан 1 ранга в/о,

доктор технических наук, доцент

Михальский Виталий Александрович

(812) 248-74-27

© Михальский В. А.


  1. Hende hoh!

На торжественном собрании экипажа подводной лодки С-171 в честь двухлетнего юбилея её постройки наш Командир капитан 3 ранга Анатолий Дмитриевич Мосичев впервые за два года почти беспрерывного плавания или нахождения «в боевой готовности» предстал в парадной форме. И мы, молодые офицеры корабля, с изумлением и восторгом увидели на его груди несколько высоких правительственных наград и среди них три ордена Славы.

Шёл 1957 год, память о Великой Отечественной войне жила в нас и во многом определяла наше поведение. Кроме того, против Советского Союза велась холодная война, и мы, неся службу в дозорах и «готовностях» с боевыми торпедами в аппаратах, были её непосредственными активными участниками. Поэтому солдатские ордена Командира вызвали в нас неподдельный интерес.

Через несколько дней, отработав в море свою дневную задачу, подводная лодка стала вечером на якорь. Якорная стоянка давала возможность экипажу лучше отдохнуть, так как состав якорной вахты меньше, чем ходовой, а офицерам пообщаться в кают-компании. И в первый же вечер после чая Командиру с лейтенантской непосредственностью был задан вопрос:

– Товарищ Командир, Вы награждены почётнейшими солдатскими орденами, значит, воевали рядовым или старшиной. А какой путь привёл Вас в моряки? Расскажите, пожалуйста.

Анатолий Дмитриевич улыбнулся своим воспоминаниям:

– Что же, это необычная и довольно весёлая история, поскольку всё закончилось прекрасно.

И начал свою повесть. Анатолий Дмитриевич был очень культурным человеком. Он, к примеру, никогда не употреблял нецензурных слов, и нам не позволял. Осуждающего взгляда его добрых голубых глаз было достаточно, чтобы понять, – ты делаешь что-то не то или не так, как надо. Рассказывал наш Командир интересно, и я постараюсь передать его слова как можно «ближе к тексту».

В начале лета 1944 года наступление нашей армии остановилось у восточного склона Карпатских гор. Немцы в течение года строили и создали здесь прочную линию обороны, прорвать которую с ходу не удалось. Я был старшиной и помощником командира первого взвода разведывательной роты дивизии. Первый взвод в нашей роте состоял из отборных ребят и выполнял самые трудные задания. Второй взвод в основном готовил бойцов и занимался хозяйством. Командир нашего взвода ушёл на повышение, командир роты был ранен и лежал в медсанбате, так что я оказался как бы самым авторитетным в роте разведчиком.

Мы уже две недели с утра до ночи, а иногда и после захода Солнца, вели наблюдение за передним краем обороны противника с нескольких наблюдательных пунктов дивизии. Выявляли, определяли и наносили на карту огневые точки, траншеи, ходы сообщения немцев, искали путь, по которому можно пробраться к ним в тыл. В общем, выполняли основную рутинную работу разведчиков.

И вот однажды утром нашу роту посетил Батя – генерал-майор, командир дивизии. Отличный был человек, спокойный, умный, бережливый, особенно по отношению к бойцам, никогда без хорошей подготовки атаку не начинал и своих полковников учил тому же. Не зря в дивизии его звали Батей.

Он приказал собрать самых опытных разведчиков. Когда все расселись в землянке командира роты, Батя обратился к нам, глядя всем по очереди в глаза:

– Вчера командующий армией собирал командиров дивизий и крепко ругал за то, что за две недели целой армией не взяли ни одного языка и не знаем ничего о немцах. Мы ему доложили, что в обороне врага ни одной щелки нет, через которую можно протащить живого фрица, да и разведчику проползти тоже. Однако, он приказал сведения о противостоящих немецких частях ему доставить, вплоть до разведки боем, да так, чтобы хотя бы раненых захватить. –

Посмотрел Батя мне в глаза, и говорит:

– Анатолий, ты же понимаешь, сколько людей в разведке боем положим. Неужели действительно не нашли прохода? –

Я отвечаю:

– Есть одно место, товарищ генерал, можно попробовать завтра ночью, но риск большой.

Батя отвечает, глядя на всех:

– Ребята, я знаю, что ордена у вас уже есть, и наградой вас не соблазнишь на такое опасное дело идти. Обещаю, что и к орденам представлю, и отпуск дам на месяц, если достанете языка, лучше офицера. Ну, Анатолий, Николай, Иван, соглашайтесь. –

Здесь Анатолий Дмитриевич поясняет:

– Генерал, конечно, мог просто приказать нам идти в тыл к немцам, но тогда и мы на нейтральной полосе могли проявить себя, поднялась бы стрельба, а мы, отсидевшись в воронке, вернулись бы ни с чем. Не знаю, как другие, но наш Батя всё понимал и такие вопросы решал добром. Уверен, и остальные командиры тоже.

И мы втроём согласились ради невиданного блага – отпуска на месяц из самого пекла боёв, отправиться в поиск. Я только спросил Батю:

– Товарищ генерал, я могу сказать захваченному немцу от вашего имени, что он не станет простым пленным, а будет назначен инструктором в нашу разведшколу?

– Если это будет офицер, то да, можешь обещать.

Кстати, продолжал наш Командир, перед войной во всех школах активно работали кружки иностранных языков, и я сносно говорил на немецком, поэтому и попал в разведку.

Ну, так вот, продолжал он рассказ, была у нас на примете одна лощинка, такой глубокий овраг с вертикальным правым берегом, и там не должно было быть мин. Через эту лощинку следующей ночью после тщательной подготовки, включая артиллерийскую, мы втроём прошли к немцам в ближний тыл и взяли офицера – капитана из штаба дивизии, который что-то проверял на передовой, да и остался ночевать. Как мы прошли туда, как взяли капитана, как вышли оттуда, ребята с пленным сразу, а я, их прикрывая, чуть погодя – это другой разговор. Вы же спросили меня, каким образом я моряком стал, верно?

В тот же день в роту пришёл Батя. Собрал нас и говорит:

– Спасибо, друзья мои, выручили меня. Ты, Анатолий, представлен к третьему ордену Славы, а вы, Коля и Иван, ко второму. Но, ребята мои дорогие, в отпуск я вас отпустить не могу, приказ по фронту отдан – в связи с предстоящим наступлением все отпуска запрещены. Но не огорчайтесь, тут пришла разнарядка – выделить от дивизии трёх бойцов для поступления в училище имени Кирова в городе Баку. На подготовку к экзаменам даётся месяц. Погуляете по мирному южному городу, отдохнёте душой и телом от войны, потом завалите экзамены и вернётесь в дивизию. Вы мне, мальчики мои милые, очень нужны, поэтому дайте мне честное слово, что вернётесь. Особенно ты, Анатолий, ты ведь 10 классов успел кончить до войны, можешь и поступить в училище. Без честного комсомольского не отпущу.

Дали мы Бате честное слово вернуться в дивизию, и через три дня были уже в военно-морском училище имени Сергея Мироновича Кирова. Подготовка к экзаменам нас не обязывала, забор вокруг училища был не высокий, а уж если по немецким тылам мы ходили, почти как хотели, то своим родным патрулям не попались ни разу. Да и далеко ходить нам не надо было, там рядом с училищем ткацкая фабрика имени Владимира Ильича Ленина, и в общежитии девчонок … - раздолье.

Но всё хорошее быстро заканчивается, и наступила пора экзаменов. На письменной математике я написал ошибочные результаты в половине задач, но наутро с удивлением услышал, что получил четыре балла. В сочинении, учтя печальный опыт математики, сделал десять сознательных ошибок и ещё сколько-то естественных. На следующий день с ужасом обнаруживаю, что опять заработал четвёрку. Не учёл я, что большинство приехавших ребят школу не успели закончить до начала войны, это знала приёмная комиссия, и выставляла оценки соответствующим образом.

Оставалась последняя надежда – экзамен по иностранному языку. Захожу в класс, где принимают экзамен и с порога докладываю седовласому капитану второго ранга, видимо, председателю комиссии, что никакого иностранного языка в нашей деревенской школе не учили, я ни одного слова по-немецки не знаю и прошу поставить мне двойку. Кавторанг поднялся из-за стола, подошёл ко мне, вгляделся в ордена на гимнастёрке, и спрашивает:

– В разведке их заслужил, или бронебойщик? –

– В разведке, товарищ капитан второго ранга. –

– Тогда скажи мне, пожалуйста, как будет по-немецки «Руки вверх!» –

– «Хенде хох» товарищ капитан второго ранга. –

– Ну вот, а говоришь, что не знаешь немецкого. Пять баллов тебе, дорогой ты наш сынок. А остальную, малозначимую в сравнении с этими двумя великими словами, часть немецкого языка мы изучим с тобой здесь. –

И, положив руку мне на плечо:

– Хватит тебе, сынок, войны. Ты уже за двоих навоевал, или за троих. Ты и в должности командира корабля Родине будешь очень нужен.

И, повернувшись к столу, за которым сидели две женщины:

– Надеюсь, у комиссии нет возражений? –

Вот так я и стал моряком.

А друзья мои, Коля и Иван, прошли войну до конца и остались живы. Мы переписываемся, сообщаем друг другу, когда случается что-нибудь важное.



  1. О-о-о! Мain Gott!

На следующий день после постановки на якорь и вечернего чая Командир был заблокирован нашими телами в тесной кают-компании подводной лодки 613 проекта, и ему был задан естественный вопрос:

– Товарищ Командир, как же Вам всё-таки удалось пройти через неприступную оборону немцев и добыть языка? –

Анатолий Дмитриевич задумался, улыбнулся своим мыслям и ответил:

– Хорошо, про этот случай я вам расскажу, потому что тот поиск закончился на удивление легко, просто и даже весело. Но больше не спрашивайте. Знаете, чем разведчик отличается от пехотинца или артиллериста? Артиллерист посылает снаряд на большое или маленькое расстояние с расчётом уничтожить как можно больше врагов. То же и пехотинец, только он посылает пулю. Танкист стреляет по танку. Конечно, там погибнут немцы, враги, и это хорошо. Мы, если придётся, будем стрелять боевыми торпедами - с целью утопить вражеский корабль. Стрелять из-под воды и с большого расстояния. Тех, кто там пойдёт на дно, мы не увидим.

А разведчику приходится собственными руками убивать врага кинжалом, да так, чтобы он не издал ни звука. Решительно и безжалостно. Тогда мы не думали, что лишаем жизни человека, и часами тренировались выполнять это. Но сейчас вспоминать о тех делах, поверьте, не хочется, и даже невозможно.

Самым здоровенным в нашей разведроте был Иван, о котором я уже говорил. Он мог на тренировке пронести на плече стокилограммовый мешок – - пленного фрица – бегом полкилометра без остановки. Ему выпадало чаще всех нас снимать часовых. Был я у него в гостях не так давно, рождение сына праздновали. И спрашиваю его:

– Если сейчас придётся, пойдёшь в разведку? –

Он отвечает:

– Толя, ну что ты спрашиваешь, мы их не звали в гости с оружием в руках. Они сами к нам пришли убивать и быть убитыми. Но если придётся, лучше пошёл бы заряжающим к пушкам – шестидюймовые снаряды в ствол загонять … А впрочем, куда пошлют, туда и пойду. Мы этих, которые в НАТО, тоже не приглашаем. Бить буду, как немцев бил, хоть бы даже и своими руками. Слушай, Толик, хватит дурацкие вопросы задавать, давай лучше выпьем за мальчонку, за Толеньку, между прочим, чтобы здоровым рос и умным вырос.

Командир продолжал:

– Поэтому не уговаривайте больше. Но тот случай, я уже сказал, исключительный. И мы кое-что умели делать в 1944 году, и Судьба была за нас в ту ночь. Если бы сам не участвовал, и орден тот поиск не напоминал, ни за что бы не поверил. –

(В дальнейшем, совсем в другой обстановке Командир рассказал ещё два эпизода из своей жизни разведчика, но я их плохо помню).

Вот рассказ Командира.

К подготовке поиска мы приступили сразу же, как только согласились идти за языком. Вместе с Батей пришёл начальник штаба дивизии с фотографиями переднего края и ближайшего тыла немцев, полученными аэрофотосъёмкой. Они дополнили нашу карту передовых укреплений врага. Видно было, что та лощина, по которой мы предполагали пройти, изгибается за гору вправо и там, совсем недалеко, располагаются блиндажи. Дальше за узкой полосой леса шла вторая линия обороны.

От обоих берегов лощины вправо и влево по фронту тянулись траншеи с железобетонными перекрытиями, под которые, конечно, спрячутся немцы при артобстреле. Траншеи заканчивались ДОТами (долговременными огневыми точками), амбразуры которых перекрывали путь нашего движения. Правая траншея была короче, её могло удерживать примерно отделение солдат. К ней по верхнему краю лощины вела тропа от блиндажей, за которой поднимался склон горы, заросший соснами и кустарником. Правый берег лощины был почти вертикален и на всю свою высоту, примерно пять метров, зарос ежевикой. Здесь не могло быть мин, и мы надеялись пройти по этому склону.

Когда-то в юности я прочитал книгу «Джура». Её герой на Памире преодолел вертикальную гору по горизонтальному слою земли, пересекавшему её, втыкая в землю руки и ноги. Да ещё и своего громадного пса на плечах пронёс. Спасибо автору книги Георгию Тушкану за идею, которой мы воспользовались. Наши ротные умельцы сделали прикрепляющиеся к сапогам дощечки, вроде коротких лыж, и палочки для рук с подвязками, так что приставными шагами, как говорят физкультурники, втыкая эти дощечки в землю, можно было двигаться по вертикальному откосу. Такую же амуницию заготовили для пленного, если он пойдёт сам под угрозой оружия, и в запас. На случай тащить оглушённого фрица взяли верёвки и пару досок по полтора метра, одна из которых мне потом очень пригодилась. Само собой разумеется, всё было покрашено в чёрный цвет.

Согласовали с начальником штаба артиллерийское обеспечение. В эту ночь спланировали артиллерийские налёты на соседние участки обороны, там подавить ДОТы и разрушить траншеи, чтобы к ним привлечь внимание немцев. Несколько тяжёлых снарядов нужно было как бы случайно положить на нейтральной полосе по линии нашего движения. Эти воронки могли служить нам промежуточным укрытием. После нашего прохода в них должны были расположиться снайперы, ребята из роты для обеспечения и командир второго взвода с телефоном. В первую ночь сапёры должны были скрытно проделать проход в минных заграждениях для нас до самой колючей проволоки, что в три ряда тянулась под траншеями вдоль фронта немецкой обороны.

Ночи стояли безлунные, и мы надеялись при свете звёзд и немецких ракет незаметно доползти до колючки, поднять нижнюю проволоку в каждом ряду специальными распорками, проползти за заграждение до начала крутого склона лощины, обезвреживая мины, если попадутся на пути. Затем надеть дощечки на сапоги, подняться до середины откоса и двигаться вдоль него, пока не выйдем к блиндажам. Всё это надо было проделать без единого звука и незаметно, но быть бесшумными и невидимыми мы умели и проходили много раз.

С нами до колючки шли ещё двое разведчиков – самые меткие стрелки в роте, хотя все мы умели стрелять без промаха. Они оставались с этой стороны заграждения, должны были выкопать себе ячейки, и, лёжа в них, при нужде поддержать нас огнём из автоматов. Кроме того, лягушачьим кваканьем они обозначали место прохода в заграждении.

На обратном пути нас обеспечивали две лучшие батареи дивизии и снайперы в воронках. Они по нашему сигналу должны были подавить левую и правую немецкие траншеи и оба ДОТа, стреляя по амбразурам.

Я так подробно описываю подготовку к поиску, чтобы вы поняли, необстрелянные мои лейтенанты, что всякое серьёзное дело требует тщательной подготовки, без неё ничего не получится. Для вас, сколько бы вы ни плавали, каждый выход в море должен быть серьёзным делом. (Так вышло, что на лодке все офицеры, кроме старшего помощника и замполита, даже механик, были лейтенантами по первому или по второму году службы, ещё неопытные, и Командиру приходилось много возиться с нами, учить уму-разуму и в плане специальности, и в плане службы).

Поэтому и отрабатываем мы с вами очень упорно и Правила предупреждения столкновений судов, и управление подводной лодкой с заклиненными рулями. И если я с вами бываю строгим, так это для вашей же пользы. (Знал бы Командир, как мне однажды пригодится именно эта выучка в управлении лодкой с заклиненными горизонтальными рулями!).

Конечно, это был единственный случай такого тщательного приготовления поиска, потому что им занимался штаб дивизии. Чаще всего поиск планировал и проводил командир разведроты, но артиллерийское, сапёрное и другое обеспечение было всегда.

Командир устал и обратился к вестовому, который стоял в сторонке, прислонившись к перегородке, и слушал, раскрыв рот:

– Миша, сделай нам вечерний чай ещё один раз, пожалуйста. –

После чая рассказ был продолжен.

На первом этапе всё получилось, как рассчитывали, и мы втроём незаметно и бесшумно подобрались кустарником к тыльной стороне ряда блиндажей. До часового оставалось метров шесть, и Иван уже достал кинжал, но вдруг часовой каким-то шестым чувством, или у него было кошачье зрение, обнаружил нас. (Теперь я знаю, что человеческие глаза излучают энергию, и немецкий солдат почувствовал взгляд кого-то из разведчиков). Однако, к нашему удивлению, он не выстрелил и не поднял тревогу. Он повернулся к нам, положил винтовку на землю, поднял руки, сделал три шага и громким шёпотом сказал:

– Ih been soushlist –

Дальше почти всё буду говорить по-русски, так как вы изучали английский, а не немецкий. Солдат сказал, что он социалист, сдаётся в плен и пойдёт с нами. Не знаю, был ли он социалистом, или просто умным человеком и сразу понял, что только таким способом может сохранить жизнь.

Это была огромная удача, можно было возвращаться так же тихо, как мы пришли сюда. Но Батя, которого мы уважали и любили, просил офицера. Пленный солдат показал, где находится офицерский блиндаж, и сказал, что в их роте остался штабной капитан, и его давно уже угощают шнапсом.

У нас ещё было время, поэтому Коля с пленным, которому на всякий случай связали руки и заткнули кляпом рот, отправились к лощине, а мы с Иваном засели в кустах между блиндажём и сортиром. Вскоре из блиндажа вышел офицер и направился в нашу сторону, освещая себе путь фонариком. Капитан собственной персоной шёл к нам в руки. Иван зажал ему рот и схватил в своё медвежье объятие прямо в сортире, когда его руки ещё застёгивали пуговицы. Я приставил к его горлу финку и сказал, что он будет не военнопленным, а инструктором в разведшколе и вернётся домой вскоре после окончания войны, если согласится добровольно пойти в плен. В противном случае мы оглушим его и принесём в наше расположение как обычного пленного. Он кивнул, соглашаясь. В 1944 году все немцы понимали, что война проиграна, никакие укрепления по Карпатам, Висле и Одеру их не спасут, и окончательное поражение является только вопросом времени.

Мы связали капитану руки, засунули кляп в рот и двинулись в обратный путь. Забыл сказать, что в роте у нас был сапожник, который сделал съёмные накладки на подошвы сапог с каблуком, поставленным задом наперёд. Сначала мы сделали несколько шагов до дороги без накладок, чтобы хотя бы в первый момент немцы, разбирая следы, решили, что мы направились в их тыл, в лес. Потом надели накладки, Иван взвалил капитана на плечо, и мы, как могли быстро, двинулись к лощине, понимая, что пропажу офицера и часового скоро обнаружат.

Тревога у немцев поднялась, когда мы пятеро, не преодолели и половины длины лощины. Я приказал ребятам продолжать движение, а сам остался прикрывать их. С теми досками, которые мы взяли с собой, я поднялся к верхнему краю обрыва и стал приспосабливать позицию для стрельбы из автомата. Нащупал большой камень и пару камней поменьше, за которые можно было спрятать голову и продержаться подольше, а, может быть, и спастись, и сложил укрытие рядом с кустом ежевики, одну из досок использовал как упор для ног.

Однако, немцев всё не было, видно, их начальство решило прочёсывать лес или ничего не решило. Наши должны были уже подтягиваться к выходу из лощины, фрицев теперь требовалось задержать ненадолго, и мне пришла в голову спасительная мысль. Я уложил большой камень на середину тропинки, рядом с ним другие, поменьше, опёр на них чёрную доску, конец которой держал в руках, и стал ждать. Не запнуться в темноте об эту преграду было невозможно.

Вскоре послышался топот ног нескольких бегущих человек, растянувшихся в цепочку, и громкое сопение первого. Видимо, отделение солдат бежало на свою позицию в траншее. Я спрятал голову в куст ежевики и крепче взялся за доску. Первым торопился пулемётчик, которому надо было ещё установить своё оружие в траншее. Он зацепился ногой о доску и со всего размаха грохнулся первый, крепко ударившись лицом о пулемёт. «О-о-о! Main Gott! Мой зуб! Donner vetter! Он мне вышиб два зуба! (Видно, пощупал пальцем во рту вместо того, чтобы быстренько встать). Don… А-а-а!» взвыл он не своим голосом, когда на него рухнула туша его второго номера, который тащил ящики с патронами. «Ты расплющишь мои позвонки, болван! Убери ящик! А-а-а! Чтобы вам …» не договорил первый голос. «Ой-ё-ёй, ты оторвёшь мне башку своим автоматом, дубина!», простонал сиплым голосом второй номер, когда на них упал третий солдат, своим оружием ударив второго сзади под каску так, что тот носом въехал в коробку с патронами. «А-а-а! Donner vetter! О-о-о-о! Main Gott! У-у-у-у-у! …» заорали они все трое, когда на них налетел четвёртый и все четверо, когда в кучу врезались пятый и шестой. «Чтобы твою бабушку переехала телега раньше, чем она родила твою маму!», «Убери свою толстую задницу с моей головы, ублюдок!», «Чтобы у тебя на лбу … рог вырос!», «Чтобы тебе сосиски с капустой век не видеть даже во сне!», «Ты же мне глаз выдавишь, недоносок»!

Я давно вытащил доску и опустил голову ниже края обрыва. Я давился от смеха и заткнул себе рот пилоткой, не имея возможности хохотать, как вы ржёте сейчас. По-моему, два последних солдата остановились перед кучей орущих тел, но вместо того, чтобы помочь им подняться, бросились сверху, вызвав новый взрыв воплей, исполненный дружным хором лежащими друг на друге фрицами. Последний из них, бросившись на кучу, наступил ногой или коленом на живот кому-то из барахтавшихся тел. Верхняя часть этого тела выдохнула «Уй-й!», а нижняя одновременно «Пё-р-р-р!».

И раздался взрыв хохота. Смелись все, даже тот, у кого не стало двух зубов. И среди этого смеха откуда-то снизу донёсся сдавленный страдающий голос: «Уйди … с моего живота, … пожалуйста, а то выдавишь остаток ужина». Хохот перешёл в дружный рёв, но куча стала распадаться.

Постепенно они поднялись, кто-то ощупал камни, о которые запнулись первые, проворчал: «Какой идиот положил здесь камни», но не сдвинул их с места, а поправил так, чтобы они оказались на середине тропы. Зная немецкую аккуратность, можно подумать, что они пожелали того же кому-то ещё. Поэтому я остался со своей доской на позиции, а они побрели, переругиваясь и не делая попыток бежать, в свою траншею. Я мог бы положить их всех одной очередью из автомата. Но такова, видимо, сила смеха – у меня не было желания стрелять по людям, которые доставили мне такое неслыханное удовольствие. Хотя они стреляли бы по мне через полчаса, если бы успели.

Вот так, ребята. После любви и доброты третьим по важности является чувство юмора. А знаете, что такое юмор? Это способность и умение смеяться над собой. Насмехаться над другими может всякий.

Продолжаю. Немного погодя послышался размеренный топот ног ещё одного бегуна. Судя по громкому дыханию на четыре счёта, он когда-то занимался лёгкой атлетикой. Видимо, торопился догнать своих подчинённых их начальник, скорей всего фельдфебель, командир взвода. Вот для кого были заботливо уложены камни на тропе. Я изготовил доску. Р-р-раз! Фельдфебель взрыл носом каменистую почву. «О-о, main Gott! Мain Gott! Как я покажусь фрау Эльзе вечером!». Я убрал доску и спрятал голову. Он поднялся со словами: «Что это такое?», и, нащупав руками камни: «Вшивые ублюдки! Чёртовы недотёпы, камни для меня подложили в самом тёмном месте! Я вам покажу, где русские пули свистят! Вы у меня узнаете русский мороз в разгар лета!». С этими словами два камня он сдвинул в сторону, а третий, что поменьше, взял к плечу, как толкатель ядра. Хотел метнуть его в лощину, но, видимо, в последний момент вспомнил, что там мины, и, бросив камень куда-то назад, резво побежал к траншее.

Через несколько секунд полёта камень врезался … не в кусты и не в твердь тропы, а во что-то мягкое. Послышались звуки падения каких-то предметов, и уже привычный сдавленный стон: «О-о-о! Mine Gott! Моя нога! О-о-о, помогите! Кто-нибудь!» Звуки были приглушенные, человек, видимо, лежал на спине и кричал в небо. Я прислушался. Со стороны траншеи доносились звуки шагов убегающего фельдфебеля. Мне пришлось вылезти на тропу и идти к стонущему, чтобы он не привлёк ещё чьё-нибудь внимание. Наклонившись к нему, спросил:

– Что случилось? –

– Откуда-то упал камень и сломал мне ногу. А ты кто? –

– Посыльный. –

– Возьми ракетницу, ракеты и снеси в траншею, а то они там без ракет ничего не увидят. –

– Может быть вывих? Попробую вправить. –

Он захрипел отчаянным голосом:

– Не надо! Ради Бога, не трогай! –

Я с силой дёрнул его за ногу. Он коротко взвыл от боли и потерял сознание. Я оттащил его с тропы в кусты, для верности огрел по каске прикладом, снял с него и забросил в сторону автомат, в другую сторону – ракетницу. Поднял две коробки с ракетами, высыпал их под откос лощины, в другом месте кинул туда же коробки и вернулся на свою позицию. Всё это бегом. Надел на сапоги своё снаряжение и продолжил путь по откосу лощины. Когда пробирался под траншеей, услышал свирепый голос фельдфебеля: «Где ракеты, я вас спрашиваю! Как вы увидете русских разведчиков, чёрт вас подери? Вы же, болваны, свои медали профукаете, и мой орден! Кто нёс ракеты?» – «Фриц». – «Куда делся этот раздолбанный Фриц, чтобы его миска всегда была пустой! Курт, бегом навстречу Фрицу, и скажи ему, чтобы он снял штаны и вползал сюда задом, я забью ему туда первую из ракет, которые он не донёс!».

Я уже был почти на месте, проквакал условленным образом и услышал ответное кваканье. Оставалось пройти по откосу несколько шагов и потом осторожно спуститься вниз, чтобы не повредить суставы ног. Но не успел я злорадно подумать «Болт тебе с левой резьбой вместо ракет», как передохнувший фельдфебель нашёл выход из положения и вновь заорал над моей головой: «Чего сидите, ленивые недоноски, вылезайте из траншеи, ложитесь на землю и смотрите вниз! Shneller! Shneller!». Я услышал чирканье зажигалки и продолжение монолога: «Где им ещё было пройти, если не здесь, не знаю как, но они прошли здесь! Говорил нашему долболобу, что не лес надо прочёсывать, а перекрывать им путь отхода. А он: «Следы, следы в лес ведут».

Я мысленно поставил ему пятёрку за знание своего дела. Прижался спиной к обрыву, снял пилотку, загородил ею электрический фонарик и подал условный сигнал. Одновременно сверху вылетел горящий жгут из свёрнутой газеты, и раздался шепелявый голос обеззубевшего пулемётчика: «Фот он! Я еко фису! Тайте мне ахтомат!». В этот миг в нашем тылу полыхнули залпы двух батарей, и раздался вой приближающихся снарядов. «О-о-о-о! Mine Gott!» завопил над моей головой дружный хор бедолаг, внезапно понявших, что снаряды летят прямо в них, что они очень напрасно вылезли из своей глубокой, надёжной, уютной траншеи, и что туда им никак не успеть вернуться.

Это было последнее, что я услышал, так как всё перекрыли взрывы снарядов, кажется, прямо надо мной. Меня оторвало от стены обрыва и швырнуло вниз.

Очнулся я в первой воронке, куда меня притащили страховавшие нас ребята. По траншее била лучшая батарея дивизии, и она не сделала ни одного недолёта.

Я ещё успел поучаствовать в допросе пленных, прежде чем их отправили в штаб армии. Капитан обстоятельно изложил известные ему сведения, сказав в заключение, что он не считает себя предателем, так как чем быстрее мы прорвём их оборону, тем меньше будет жертв и у немцев, и у русских, а в любом случае “Hitler kaput”.

Остальное вы знаете. Через три дня мы были в Баку.

А напоследок скажу вам, дорогие мои лейтенанты, что Судьба сильно помогла нам в ту ночь, но и вся организация поиска была на высоте. Запомните, молодые люди, до седых волос, что Судьба помогает тем, кто сам себе помогает, на неё не надеясь. Уразумели? Ну, всё, последний чай, и спать.


3. Штурману … на мостик!

Подводная лодка в надводном положении на переходе из южной Балтики в северную. Осенняя ночь. До поворота на новый курс несколько минут. Штурман сидит за своим столиком, уронив голову на руки, готовый после поворота, как положено, определить место по радиопеленгам и проверить глубину под килем. На мостике вахтенный офицер командир минно-торпедной боевой части старший лейтенант Миша П.

Через люк второго отсека проходит Командир подводной лодки. По-видимому, он решил лично присутствовать при выполнении этого несложного манёвра. Штурман показывает Командиру место корабля на карте, докладывает, что до поворота на курс 0о осталось 5 минут. Командир поднимается на мостик.

Совершили поворот. Штурман определил место, рассчитал и доложил на мостик время следующего поворота и уже собрался идти отдыхать, как вдруг с мостика по переговорной трубе раздалась странная команда:

– Внизу! Штурману зигзагом на мостик! –

Вахтенный трюмный матрос ответил:

– Есть штурману наверх, –

И, обращаясь к нему:

– Товарищ лейтенант, вас на мостик вызывают, почему-то зигзагом. –

Штурман был обескуражен и трижды недоволен. Во-первых, он заслужил пару часов сна, во-вторых, он привык выполнять команды «беспрекословно, точно и в срок», а как пройти зигзагом по двум совершенно прямым коротким трапам? В третьих, что это за издевательство глубокой ночью? Почему нельзя просто подняться на мостик, если это требуется? Изобразив на лице чрезвычайную обиду (только так было дано выразить своё недовольство, хотя он знал, что обидчивость – признак неполноценности человека), штурман пошёл по трапу наверх.

Высунувшись наполовину из верхнего рубочного люка, он увидел на правом крыле мостика задыхающегося от сдерживаемого смеха Командира, который, взглянув на лицо штурмана, захохотал, уже не сдерживаясь. На левом крыле мостика стоял Миша, втянув лицо под шапку, как черепаха голову под панцирь.

Потом вахтенный сигнальщик – третий человек на мостике – рассказал, что произошло. Командир, поднявшись на мостик, осмотрел горизонт и приказал:

– Вахтенный офицер, передайте вниз: штурману с секстаном на мостик! –

Миша был прекрасным торпедистом. В том году (1957 г.) к осени наша лодка уже выпустила 18 практических торпед в процессе боевой подготовки и учений. (Шла холодная война, и мы были готовы к настоящей войне не на словах, а на деле). И все торпеды всплыли на своих местах, ни одну не пришлось искать в море, почти как иголку в копне сена без металлоискателя. Конечно, торпеды готовят на торпедном складе, но принимает их при погрузке на лодку командир минно-торпедной боевой части, и то, что все торпеды были в порядке – несомненная заслуга Миши. Однако, Миша сильно не любил штурманское дело и совсем забыл, что такое секстан. (Секстан – высокоточный угломерный инструмент, которым измеряют угол между линией горизонта и небесным светилом – «высоту» светила в известный момент времени). Высоты двух или нескольких светил позволяют наблюдателю определить координаты корабля в открытом море.

Получив команду «Штурману с секстаном на мостик», Миша глубоко задумался о том, какое слово произнёс Командир, и решил на всякий случай промолчать до выяснения сути дела. Через минуту Командир, думая, что вахтенный офицер заснул, громко повторил команду, слегка дотронувшись до Миши сапогом в области таза (рукой не достать, а ногой можно). Вот тогда Миша, набрав побольше воздуха в лёгкие, и произнёс удивившую всех команду с использованием наиболее похожего из известных ему слов:

– Штурману … зигзагом на мостик! –

Отсмеявшись. Командир показал рукой на правую часть горизонта

– Посмотри, штурман, какая красота. –

Действительно, справа по борту высоко в небе стояла полная Луна, освещая треть горизонта так, что его линия выделялась на фоне бездонного неба, как туго натянутая серебряная струна, и над этой струной ярко блестели несколько звёзд, среди них легко опознаваемые Альдебаран, Бетельгейзе, Капелла, Поллукс. Красота для любого человека, а для штурмана – праздник в небе Балтики, обычно затянутом тучами в осенние и зимние месяцы и белесым, почти без видимых звёзд в летние.

Командир продолжал, обращаясь к штурману:

– Давай секстан, поработаем по звёздам, редкий случай. И старайся, посмотрим, чьё место окажется точнее. –

Командир начинал офицерскую службу штурманом и сохранил все навыки.

Штурман спустился вниз, запустил по хронометру секундомер, взял ящик с секстаном и поднялся на мостик. Они с командиром по очереди измерили высоты четырёх ярких звёзд, записывая друг для друга моменты измерений по секундомеру. Закончив, Командир посмотрел на часы, до побудки оставался час, и он скомандовал:

– Вахтенный офицер, передайте вниз: офицерскому составу, несущему ходовую вахту, подъём для тренировки по решению астрономической задачи. –

В то время ещё не существовали радионавигационные и тем более спутниковые системы, астрономия давала единственную возможность определить координат корабля вдали от берегов, как и во времена Христофора Колумба, и ей придавалось большое значение.

Через десять минут на мостике собрались старший помощник, помощник командира и два командира группы. Началась тренировка. Мише, как не умеющему держать в руках секстан, доверили секундомер и записную книжку, чтобы по командам «Товсь! Ноль! Тридцать градусов, восемнадцать и две десятых минуты» он записывал момент времени и измеренную высоту светила. Первым произвёл замеры высоты четырёх звёзд и Луны старпом (по пять значений высоты на каждое светило для повышения точности). За ним помощник и оба командира группы. Все окончательно проснулись, до побудки оставалось время, свежий воздух и красота неба бодрили и вдохновляли на подвиг, и решили продолжать замеры по другим звёздам. Старпом, закончив измерения, закурил и сел на крышу ограждения рубки в кормовой её части, рядом со штурманом. По мере окончания наблюдений и остальные садились рядом. Когда все закончили работать с секстаном, из-под крыши мостика появился Миша и облегчённо сказал:

– Фу-у, слава Богу, конец. А то я страшно устал останавливать и запускать этот секундомер. –

Раздался громкий хохот Командира и мычание (из уважения к старпому) штурмана, не поддержанные, однако, больше никем (хотя бы одна остановка секундомера перечёркивала всю проделанную работу).

– Это тебе конец, – тихо произнёс старпом, бросил за борт недокуренную сигарету и с мрачным лицом стал пробираться к мостику. Внезапно в нём проснулась его одесская молодость:

– Дайте же мне на него поглядеть! Дайте таки стукнуть его так, чтобы ему было даже ещё больнее, чем мне сейчас! Дайте хотя бы бросить его за борт! –

Мы с Командиром смеялись над Мишей, а не над ситуацией, понимая, что момент времени для каждой высоты светила можно восстановить, построив график её изменения.

Когда старпом вплотную приблизился к Мише, Командир перестал смеяться:

– Старший помощник, Евгений Александрович, отставить! Отставить «стукнуть» и отставить «за борт». Мы попросим штурмана, и он для каждой высоты даст всем вам моменты времени. Ну а Мише придётся решить штурманскую норму – 50 астрономических задач за год. А Вы, старпом, будете лично это организовывать и контролировать в своё полное удовольствие. –

Старпом облегчённо проговорил, не скрывая торжества:

– Ну, Миша, скоро ты станешь лучшим астрономом в бригаде. Не сомневайся и готовься. Видишь вон там, справа 25о, ковш на небе? Сразу запоминай – это созвездие Большая медведица. Самая яркая звезда в ней Дубхе – дальний нижний угол. Если этот угол соединить с верхним дальним, мысленно продолжить линию на пять расстояний между ними, то придёшь к Полярной звезде. Когда заблудишься в лесу до ночи, таким способом узнаешь, где север. А продолжив по дуге ручку ковша, получишь Арктур. Завтра мне на бумаге нарисуешь всё это, а также способы отыскания Поллукса, Сириуса, Капеллы, Бетельгейзе и Ригеля. Все вопросы к штурману.

Поняв, что затраченный труд не потерян безвозвратно, засмеялись все.

В следующем году Балтийский флот подвергся инспекции Министерства Обороны. Пришедшему на лодку проверяющему штурман в первую очередь показал две книги бланков астрономических задач, аккуратно заполненных командиром минно-торпедной боевой части. Убедившись, что это не «липа» и исполнено на полном серьёзе, инспектор сказал:

– Вот это да! Никогда бы не поверил, если сам бы в своих руках не подержал. –

И поставил лодке пятёрку, ничего больше не проверяя.

4. Флагшток и рындобулина

Прежде всего поясним, что флагшток, это стальная труба диаметром около 40 мм, устанавливаемая почти вертикально в корме корабля, на которой поднимается флаг при стоянке корабля у стенки или на якоре. Рындобулина, это короткая плетёная снасть с утолщением на конце, прикрепляемая к языку корабельного колокола (рынды). С помощью этой снасти ударяют языком по телу рынды, вызывая звук. Звон колокола при наличии гудка и сирены – не дань средневековой традиции, а сигнал, подаваемый в тумане кораблём, стоящим на якоре.

Итак, у штурмана случилась маленькая неприятность – вышел из строя, или просто говоря, сломался эхолот. Эхолот НЭЛ-3, это прибор, генератор которого формирует короткий ультразвуковой импульс, излучаемый антенной в сторону дна моря. Отражённый от грунта сигнал улавливается антенной, усиливается и поступает на неоновую лампочку. Неонка находится на вращающемся диске, и угол её поворота пропорционален глубине моря под килем корабля. Вспышка лампочки показывает глубину на расположенной впереди диска круговой шкале.

Электронавигационные приборы того времени (1950-е годы) строились по принципу «навесного монтажа», при котором каждый резистор, конденсатор, катушка индуктивности монтировались на отдельных платах и соединялись между собой и с радиолампами проводами. Не было ещё ни макро-, ни микросхем, ни даже транзисторов. Для устранения неисправности нужно было с помощью тестера (вольтметра и амперметра в одной коробке) найти отказавший элемент и заменить его из комплекта запасных инструментов и принадлежностей (ЗИП). Работа была творческой и требовала хорошего знания техники и понимания электрических процессов, в ней происходящих.

Штурман и его штурманский электрик Валя Аверков были мастерами в этом деле и каждую неисправность встречали даже с некоторой радостью, как, например, боксёр видит грозного противника. Но в данном конкретном случае штурман сделал всё возможное, но оказался бессилен. Проклятая неонка давала не одну, а множество вспышек, и определить глубину было невозможно. А без эхолота немыслимо было продолжать плавание, да и документами запрещалось. Ясно было, что неисправен усилитель, но они с Валей заменили все до единой детали усилителя на новые из комплекта ЗИП, а треклятая неонка продолжала давать всё тот же букет глубин вместо одной желанной.

Штурман сидел за своим столиком, тупо переводя взгляд с фейерверка вспышек на электрическую схему эхолота и обратно, не в силах ничего больше предпринять. Придётся докладывать Командиру и возвращаться в базу, не выполнив план похода. Позор!!!

В этот момент ему на плечо легла тёплая рука Командира:

– Что, штурман, совсем измаялся? Вижу, вторую ночь не спишь со своим эхолотом. Покажи, что случилось. –

Штурман от выраженного сочувствия чуть не всхлипнул:

– Усилитель практически новый собрали. Все сменные элементы заменили, и хоть бы что. Пятнадцать глубин показывает вместо одной. –

Командир заинтересовался, покрутил регулятор усиления:

– Дай-ка на схему посмотреть. Регулятор усиления на все вспышки влияет одинаково. Значит, неисправен входной контур. Говоришь, все сменные детали заменили. А вот эту катушку индуктивности? –

– Её не меняли, в ЗИПе нет, считается совершенно надёжной. –

– Значит, снимайте катушку и перематывайте. –

В процессе перемотки обмотки катушки входного котура на катушку из-под ниток, примерно в пятнадцатом слое тонкой проволоки, они обнаружили маленькое, с половинку макового зёрнышка, зелёное вкрапление – окись меди в проводе обмотки. Это был производственный брак. Во влажном воздухе первого отсека подводной лодки зёрнышко становилось всё больше, пока на втором году службы эхолота не разделило обмотку катушки на две части. Через усилитель начали проходить гармоники основной частоты, а на шкале глубины появились зловредные лишние вспышки.

Штурман лодки окончил училище с золотой медалью с барельефом И. В. Сталина, и знал всё, чему его учили целых четыре года весьма опытные педагоги. Но такого глубокого понимания нестандартных процессов ему не дали. Естественно, что при первом же удобном случае в кают-компании Командиру был задан вопрос, каким образом ему удалось так здорово освоить нюансы специальности. Он ответил, что, во-первых, во время войны их учили, по заповеди знаменитого русского флотоводца Степана Осиповича Макарова тому, что надо на войне, и ничему другому. И, во-вторых, ему в бытность штурманом пришлось целый год самому, без штурманского электрика обслуживать электронавигационные приборы. Вот тогда-то он их и освоил досконально.

А вот куда делся его штурманский электрик – это целая занимательная история, и Командир рассказал её.

Вот его рассказ. Штурманским электриком на нашей «малютке» (малая подводная лодка VI серии послевоенной постройки) был Вася Пантелеев – умный и добросовестный парень и очень грамотный специалист, вроде нашего Вали Аверкова. Я был за ним в отношении электронавигационных приборов, как за высоким волноломом. Всё, что надо, он делал сам и во время. Его можно было и не контролировать. Однако, после отпуска (тогда срочная служба во флоте длилась 5 лет и морякам полагался отпуск) парня как будто подменили. Рассеянным стал и неисполнительным.

Поэтому, когда пришло время менять поддерживающую жидкость в гирокомпасе, я решил провести эту сложную работу вместе с ним. Начали поздно вечером, когда на лодке не осталось никого, кроме вахты, чтобы не мешали. Сняли крышку следящей сферы, вынули и разместили на специальной треноге гиросферу, вычерпали старую поддерживающую жидкость, промыли внутреннюю поверхность следящей и гиросферу мягкой губкой сначала детским мылом, а потом спиртом, и приготовили свежую поддерживающую жидкость. Через эту жидкость с контактов следящей сферы на контакты гиросферы подаются разные электрические токи, поэтому рецептура жидкости должна быть выдержана очень строго. Работали мы основательно, и все эти действия заняли несколько часов. Чтобы погрузить идеально чистую гиросферу в поддерживающую жидкость, нужно по инструкции протереть её ещё раз спиртом, дать высохнуть и поднять с треноги с помощью батистовых салфеток.

Хотя руки у меня были промыты спиртом так же хорошо, как и гиросфера, я решил действовать строго по инструкции и спрашиваю Васю, который всю ночь исправно помогал мне:

– Где батист? –

– В трюме. –

(Там было предусмотрено место для хозяйства штурманского электрика, и располагался измеритель скорости корабля – лаг, выдвижной штевень которого полагалось смазывать тавотом).

– Ты сходи за батистом, а я поднимусь на мостик перекурить. –

В летней прозрачной ночи не было слышно ни звука, казалось, вся тишина мироздания опустилась на Либаву. Я посмотрел на часы. До подъёма флага можно было успеть закончить работу, запустить гирокомпас и ещё пару часов поспать.

С таким благодушным настроением я спустился в центральный пост. И что же увидел? Гиросфера, вся вымазанная тавотом, плавает в поддерживающей жидкости, а этот безмозглый идиот, этот морёный дуб радостно улыбается мне навстречу и старательно вытирает руки батистом! Мои кулаки сами собой сжались и поднялись вверх, но эта проворная падла, прочитав в моих глазах своё ближайшее будущее, юркнула мне под левую руку, прыгнула на трап, и как белка взлетела вверх. Когда я поднялся вслед за ним на мостик, Васька уже пробегал мимо меня по пирсу. Я заорал во всю мочь:

– Тропарь тебе в ухо, дубина бестолковая! Чтобы тебе стихирём подавиться! На глаза мне попадёшься, собачий хвост – морду на ухо повешу! –

Вы знаете, что я не ругаюсь нецензурно, и вам не позволяю. Военная привычка. Командир нашей разведроты считал, что разведчика нельзя обижать ни словом, ни делом. Представьте себе, идут в поиске трое. Первый выбирает место, куда ступить, чтобы никакая хворостинка не треснула, и контролирует передний сектор в 90о, второй ступает след в след и наблюдает левый сектор от 45о до 135о, третий – то же по правому борту. Предельное сосредоточение внимания. И вдруг кто-нибудь окажется обидчивым, и на него кто-то грубо накричал. И вместо максимальной чуткости он тешит себя своей обидой. Не знаю, как в других ротах, а в нашей не держали обидчивых, ни на кого не кричали и не ругались. Вернее, употребляли вот эти слова «тропарь тебе в ухо», «стихирь в дурную башку», и другие из этого же словаря. Значения этих церковных терминов не знаю, но они точно ни для кого не обидные.

Но когда этот подлый Васька перескочил с пирса на берег и побежал к казармам, у меня закончился запас православных наименований, и над гаванью и военным городком понеслось: «Чтобы тебе ……………………………………»,

«Чтобы тобой ………………………», «Чтобы тебя………………………………», и так далее, пока он не скрылся за углом казармы.

Говорят, я половину городка разбудил своими театральными выражениями.

В следующую ночь я сам заменил поддерживающую жидкость и привёл гирокомпас в порядок. Васька всё это время где-то скрывался, наверное, у друзей на другой лодке. На третий день, окончательно успокоившись, я приказал боцману доставить его ко мне на беседу.

И спрашиваю его:

– Василий, что с тобой случилось? Ты же специалист первого класса, лучший штурманский электрик на бригаде, тебя уговаривают остаться на сверхсрочную службу флагманским специалистом. Что произошло с тобой? –

У Василия глаза налились слезами:

– Простите меня, товарищ старший лейтенант! Но мне ничего нельзя больше поручать. У меня голова занята только одной мыслью, и ни о чём другом думать не могу. Поверьте, я не нарочно измазал гиросферу тавотом. У меня в дурной голове она как бы объединилась со штевнем лага. –

– Но какая тебе мысль покоя не даёт, Вася, расскажи, может быть, вместе найдём решение? –

– Беда со мной случилась в отпуске, товарищ старший лейтенант. –

– Влюбился, а девушка не ответила взаимностью? –

– Нет, нет, гораздо, гораздо хуже. –

И он рассказал свою историю, для него страшную чуть ли не смертельно печальную, а для меня, понимающего, что весь этот мрак благополучно проходит, очень даже весёлую. Но хохотал я после его ухода, слушал без смеха и с глубоким сочувствием, чтобы ещё больше не обидеть парня.

Итак, приехал он в отпуск в родное южнорусское село, где все его знали, и он всех знал с детства, хотя прошло три года, бывшие девчушки расцвели и превратились в красавиц, а старшие ребята, вернувшиеся из армии, стали взрослыми мужчинами. Село было большое, с клубом, где крутили кино и по субботам и воскресеньям, а иногда и по просьбе трудящихся устраивали танцы. Организовали танцы и на следующий день в честь приезда Василия в отпуск.

Вася расчётливо произвёл рекогносцировку – узнал у друзей, какая из девушек может помочь ему счастливо провести отпуск. Из двух-трёх названных имён он при открытии танцев выбрал Надю. Танцевал только с ней весь вечер, напел песенку о том, что «Надежда – мой компас земной», рассказал, что есть такой прибор гирокомпас, который всегда может показать направление на любимую, как сложно его обслуживать, и какое искусство требуется при экстренном запуске в случае срочного выхода корабля в море. Рассказал ей, какие у неё красивые глаза и губы, и как идёт ей это платье. Намекнул, что очень хотелось бы увидеть, как идёт и комбинация, которая прячется под платьем. Словом, Василий своей искренностью и с трудом скрываемой страстью покорил сердце девушки, и она согласилась, чтобы он проводил её до дому.

По дороге домой они как-то нечаянно свернули в сторонку, к берёзкам, под которыми, спрятавшись в кустах, стоял заветный специально обученный хорошо отполированный топчанчик. И дело у них уже пошло на лад, как вдруг девушка начала сопротивляться. То ли он не сказал ещё чего-то важного, то ли ей нравилось сопротивление, то ли он непозволительно заторопился, но со словами:

– Не надо меня экстренно запускать, как гирокомпас, – она соединила руки в замок и закрылась ими. Но Васе уже кровь ударила и в голову, и в верный, никогда не подводивший его флагшток. Стоя над ней на одном колене и одном локте, он пытался разжать её руки. И в какой-то момент потерял равновесие и сорвался с топчана. Описав пируэт на 270о, он грохнулся на землю, попав правым глазом точно в торчащее сплетение берёзовых корней, твёрдое, как камень. Из правого глаза Васи посыпались искры, казалось, осветившие всё вокруг, как корабельным прожектором. Он с трудом поднялся, опустил голову и при свете искр, излучаемых правым глазом, левым глазом с ужасом увидел, как его гордый флагшток превращается в безвольную, беспомощную потёртую рындобулину!

А девушка сидела на топчане, такая соблазнительная, и смеялась. Она же в темноте не видела деталей и не знала, что правый васин глаз до сих пор сильно искрит и медленно наливается синяком, а сердце его уже переполнилось отчаянием и скорбью. И тут он совершил непростительную ошибку – выдал лично ей те три слова и ещё пару, которые на его месте сказал бы любой парень, но сказал бы в безличную ночь. Надежда обиделась, подхватила одежду, и через несколько секунд её прелестный мраморный силуэт мелькнул в лунном свете за берёзками, и пропал.

Вася же, ощупав топчан и окружающее пространство, с тоской убедился, что злая насмешница прихватила и его форму, так что он остался в одной тельняшке и ботинках. Как тут было не впасть в уныние и панику? Село ещё не уснуло, и гулять по нему в таком виде было невозможно. С другой стороны, к этому обкатанному топчану могла придти другая пара, и найти здесь его, героя-подводника, специалиста первого класса, совершившего много походов в тесном, неуютном и неудобном для жизни «малыше», найти покинутым девушкой, в одном тельнике, да и ещё с фингалом под глазом!

Зрело взвесив все «за» и «против», Василий отправился в опасный путь к дому, за две улицы. Двигался он короткими перебежками от одной тени, оставляемой деревьями в лунном свете, к другой, низко согнувшись, как пехотинец в атаке, чтобы не появляться над заборами. Добежав до очередной тени, опускался на колени и ложился на них грудью, изображая полосатую кучку мусора. Или прижимался к стволу дерева, если он был достаточно толстым.

Наконец, маневрируя таким образом, он благополучно добрался до родного забора. Предусмотрительно заглянув в щель забора, Вася – о, ужас – обнаружил свою четырнадцатилетнюю сестрёнку Люську. Эта заноза сидела на ступеньках крыльца и считала звёзды на небе. Ждала, чертовка, Василия, чтобы точно узнать, когда он вернётся с гулянки. Васю прошиб холодный пот. Не являться же герою-моряку перед ней с рындобулиной, свисающей из-под тельняшки, как из колокола! Ничего другого не оставалось, кроме как ждать.

В тени развесистой вишни он увидел у забора небольшое возвышение почвы и сел на него, прислонившись спиной к забору и подтянув колени к груди. В такой позе надеялся пересидеть Люську. Однако, через полминуты он вдруг почувствовал жучий укус в гениталиях, и почти сразу в ягодицах и в самой рындобулине! Оказывается, его угораздило сесть на муравейник. Вася подпрыгнул, отскочил под вишню, и начал остервенело растирать свою кожу руками, превращая муравьёв в мокрые пятна, и получая от каждого свою порцию яда. При этом старался не производить шума и не поднимать голову над забором. Покончив с муравьями, он заглянул в щель и с горечью убедился, что эта терпеливая зараза всё ещё считает звёзды. Всю нижнюю часть тела нестерпимо жгло, Васе в бессилии хотелось рыдать, ругаться непристойными словами и сломать что-нибудь очень крепкое, но вместо этого он прислонился грудью к стволу вишни, обхватил её руками и едва слышно заскулил.

Ближе к утру над ухом прозудел первый комар, а второй впился в голую часть спины. Вася только прикрыл рукой несчастную рындобулину и остался недвижим. После муравьёв какие-то комары его уже не волновали. Было даже приятно ощущать, что жизнь ещё продолжается. Однако, комары спугнули эту стервозу, хлопнула дверь и бедный парень понял, что фарватер свободен. Медленно-медленно, чтобы не скрипнула, он чуть-чуть отворил калитку, ужом прополз во двор, на четвереньках добрался до крыльца, неслышно проник в дом и успокоился только на своей кровати.

Отпуск прошёл комом. На рыбалку ходил, отремонтировал и привёл в порядок пару списанных электромоторов в колхозной мастерской, позагорал на реке. На танцы больше не ходил. Сестричка Люся что-то поняла. На вечерних посиделках обрушилась на девиц:

– Что вы, кобылы недопереобъезжанные смеётесь над парнем. У него отпуск скоро кончится, и ещё два года на подводной лодке вкалывать, в этой железной трубе дни и ночи проводить в обнимку с торпедой, а он на танцы пойти боится. Ты, Надька, гусыня длинношеяя, что с ним сделала? Зачем поленом фонарь под глаз поставила? Отдавай форму, а то я тебе красивое твоё лицо до самых зубов расцарапаю! –

– Да что ты, Люся, он сам как-то неудачно упал. А форму взяла, чтобы он пришёл за ней. Как удобный повод. Ладно, завтра сама занесу. –

Завтра была суббота, в гости зашла Надежда, позвала на танцы. Потанцевали, но, даже когда она намекнула, что к экстренному пуску готова, рындобулина во флагшток не превратилась.

Это повергло Василия в полное отчаяние, его объял душераздирающий ужас и паника, и в таком состоянии он вернулся из отпуска. Свою печальную повесть он закончил словами:

– Простите меня ещё раз, товарищ старший лейтенант, но ни о чём другом я теперь думать не могу. Мне ничего нельзя поручать, нельзя назначать дежурным по лодке, как бы я её не утопил, нельзя назначать в патруль и давать увольнение. Я пропал. –

Командир продолжал уже от себя. Я попробовал утешить его, что со временем всё вернётся, но безуспешно. Тогда решили рассказать о его беде (без подробностей) врачу, чтобы направил Василия в госпиталь. Однако Вася говорил врачам о бессилии, обходя подробности, поэтому лечили организм, а не психику, и безрезультатно. Из либавского госпиталя перевели в рижский, а оттуда в ленинградский. Там, видя безуспешность усилий врачей, за дело взялась хорошенькая медсестричка, и всё образовалось. Через год после этого получил от Василия письмо. Они поженились и ждали ребёнка.

Ну а мне целый год до следующего выпуска специалистов из учебного отряда пришлось самому ухаживать за техникой, отсюда и умение.

Эти мои рассказы, вызывающие у вас жизнерадостный детский смех, и, возможно, чем-то полезные для службы, кто-нибудь из вас со временем опишет. Думаю и надеюсь, что это будет наш штурман.


ПРИМЕЧАНИЕ. Прошу извинить меня за возможные опечатки, которые являются следствием плохого зрения (инвалид второй группы по зрению с полной потерей трудоспособности), а не небрежности.
ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

Уважаемый читатель, мною разработаны и написаны две книги:

1)«Трагический и героический 1941 год без лжи», которая имеет большое значение для правильного понимания оболганной истории нашей Родины в период подготовки страны к отражению агрессии и первого этапа Великой Отечественной войны (1933 – 1941 гг.). Книга представлена на этом же сайте.

2)«Навигационная безопасность кораблей и судов», которая имеет очень большое значение для Военно-морского и гражданского флотов, так как изложенные в Мореходных таблицах МТ-2000 способы расчёта показателей навигационной безопасности грубо ошибочны и могут привести к катастрофическим последствиям. Издать книгу как положено, через Гидрографическую службу, мне не удаётся.

На издание этих двух книг требуется порядка 400 – 450 тысяч рублей. Таких денег у меня никогда и не будет.

Многие из читателей знают меня как преподавателя Каспийского училища и ВСОК ВМФ. Надеюсь, я не дал ни единого повода сомневаться, что хотя бы 01 рубль будет истрачен не по назначению. С другой стороны, в моём активе свыше 200 научных работ, и эти две книги ничего не значат для моего престижа, то есть лично мне они почти не нужны (конечно, приятно будет держать их в руках, но не менее приятно будет и избавление от хлопот с изданием, а потом с бесплатным распределением книг).

Поэтому очень прошу читателей, которые в состоянии помочь с изданием этих книг, сделать это для пользы и во имя Флота и Родины.
Счёт № 42306 810 9 5508 6707661 34

Сбербанк России, подразделение № 2004/0751 Калининское отделение № 2004.

195427, г. С-Петербург, Светлановский проспект, д. 36, корпус 3, лит. А.
Заранее благодарю, - В. Михальский –

4 февраля 2012 г.








Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница