"при всей огромности дарования нигде не довоплощен "



Скачать 352,53 Kb.
Дата21.10.2016
Размер352,53 Kb.
"ПРИ ВСЕЙ ОГРОМНОСТИ ДАРОВАНИЯ НИГДЕ

НЕ ДОВОПЛОЩЕН..." –

Д.С. Мережковский

в критике и литературоведении


Творчество Дмитрия Сергеевича Мережковского (1866 -1941) - поэта, прозаика, критика, философа, лите­ратуроведа - до недавних пор было известно у нас только узкому кругу специалистов и поклонников "серебряного" ве­ка русской литературы. Между тем в начале века он был одним из самых популярных писателей России. Работы Д.Мереж­ковского печатались в журналах и отдельными изданиями, переводились на многие европейские языки. С 1911 по 1914г. вышли два Полных собрания сочинений писателя: в 17-ти и 24-х томах. Не было ни одного сколько-нибудь известного критика в России, который бы ни высказался о Мережковском и его творчестве. Составленный О.Лариным хронологический указатель основной литературы о Д.С.Мережковском (30) включает в себя 200 наименований, а более подробный библиографический список А.Фомина (53) состоит из 500 названий. Собрание сочинений в 24-х томах, вышед­шее в издательстве И.Д.Сытина, содержит и перечень наибо­лее значительных зарубежных откликов того времени на кни­ги писателя.

После Октября, когда Мережковские эмигрировали в Париж, их имена стали появляться в советский печати только с негативными оценками. Исключение составляли статья А.Луначарского "Цари на сцене"(32) и прочитанная им же в 1926 г. в Коммунистическом университете им. Я.М.Свердлова лекция, где нарком высоко оценил дореволюционное творче­ство и 3.Гиппиус, и Д.Мережковского (31, с.463).

С 30-х годов имя Мережковского исчезло из работ совет­ских литературоведов (если не считать систематических сопоставлений романов о Петре Первом Д.Мережковского и А.Толстого в работах толстоведов; разумеется, сопоставле­ния эти были не в пользу Мережковского и содержали весь­ма упрощенные трактовки его произведения).

Зарубежный читатель находился в несколько лучшем по­ложении: в 195I г. в Париже вышла книга 3.Гиппиус-Мережковской "Дмитрий Мережковский" (17); в 1963 г. две статьи канадского филолога и политолога К. Бедфорда (61, 62); в 1970 г. в Вашингтоне вышла монография В.Злобина "Тяже­лая душа" (22); в 1973 г. в Вашингтоне же исследование твор­чества писателя опубликовал И.Ильин в монографии "Русские писатели, литература и художество" (26).

У нас в стране заговор молчания вокруг имени Д.Мереж­ковского был нарушен выходом в свет четвертого тома "Краткой литературной энциклопедии" (1967), где в статье С.И.Григорьянца1 приводились сведения о жизненном пути и об основных произведениях писателя с учетом изданных в эмиграции. Автор статьи в КЛЭ стремился (в меру дозво­ленного цензурой того времени) к объективности изложения. С тех пор имя Д.С.Мережковского эпизодически появлялось в советском литературоведении и мемуарной литературе.

1989-1990 гг., ознаменовавшиеся публикацией ряда про­изведений Д.С.Мережковского, обусловили и выход статей об авторе трилогии "Христос и Антихрист". Появились первые научные комментарии текстов писателя.

Можно говорить о трех этапах изучения его творчества: прижизненный этап; 40-70-е годы; современный этап - начи­ная с 80-х годов.

В основу отбора литературы для данного обзора легли следующие принципы. Во-первых, представить позиции различных общественно-литературных группировок. Во-вторых, вы­делить наиболее интересные сборники, так как именно в них были включены лучшие, содержательные работы (в том числе и публиковавшиеся в периодике), и лишь в редких случаях давать принципиально значимые журнальные публикации (га­зетные материалы в обзор не включены). В-третьих, в случae совпадения оценок и выводов различных критиков подроб­нее представить хронологически более ранние работы, что помогает установить приоритет того или иного критика. В-четвертых, выбрать такие материалы, которые позволяют осветить биографию писателя, философские взгляды, эволю­цию его критического и литературного творчества.

В задачу обзора не входил анализ статей и исследова­ний, относящихся к современному этапу изучения творчества писателя. Читатель найдет их обобщение в PЖ ИНИОН АН СССР за 1990 г.1).
* * *
Творческая биография писателя до 1914 г. была изложена им самим для издания "Русской литературы XX века, 1890-1910", выходившей под редакцией С.А.Венгерова. Писатель сообщал, что родился он 2(14) августа 1866 г. в Петербурге. Прадед его Федор Мережки - войсковой старшина на Украине, дед Иван служил в Измайловском полку уже в России и придал украинской фамилии русский вид. Отец, Сергей Иванович, был чиновником при Министре Двора Александра П; мать - Варвара Васильевна Чеснокова - дочь управляющего канцелярией петербургского оберполицмейстера.

С детства увлекаясь чтением, сочиняя стихи, мальчик имел и редкую возможность воочию видеть и познакомиться почти со всеми корифеями русской литературы. Он лично знал Гончарова, слышал Салтыкова-Щедрина, был знаком с Надсоном, Плещеевым. В 1880 г; читал свои стихи перед Достоев­ским, не высоко, правда, оценившим юного поэта. По призна­нию Мережковского, автор "Братьев Карамазовых" воскликнул после окончания декламации: "Слабо... плохо... никуда не годится. Чтоб хорошо писать, страдать надо, страдать" (36, с. 291).

Характеризуя свои ранние философские увлечения, Мереж­ковский называл Спенсера, Конта, Милля, Дарвина. Большую роль в своем творческом становлении он отводил Н.Михай­ловскому, несколько меньшую - Короленко, Гаршину, Успен­скому. "В "народничестве" моем, - писал Мережковский, -много было ребяческого, легкомысленного, но все же искрен­него, и я рад, что оно было в моей жизни и не прошло для меня бесследно. Почти в то же самое время (конец 1880-х -начало 1890-х годов. - В.А.) под влиянием Достоевского, а также... Бодлера и Эдгара По начиналось мое увлечение не декадентством, а символизмом" (36, с.292).

В автобиографической заметке сжато рассказано о поезд­ках супругов Мережковских по Европе и России (что способ­ствовало изучению материалов для будущей трилогии), о воз­никновении религиозно-философских собраний и журнала "Но­вый путь"1). Значительно более подробно эта часть жизни писателя (в том числе - творческая история трилогии, дея­тельность петербургских Религиозно-философских чтений I90I-I903 гг.) представлена в книге 3.Гиппиус-Мережковс­кой (17). Интересным фактом, описанным в автобиографии, является воспоминание Мережковского о встрече в 1904 г. с Л.Толстым и его признание, что в книге "Л.Тол­стой и Достоевский" он был "не совсем справедлив" к Тол­стому, ибо, "несмотря на глубочайшие умственные расхож­дения", тот был ему "все-таки ближе, роднее Достоевского (36, с. 294).

Существенно утверждение писателя, что в период рево­люции 1905-1906 гг. он осознал "связь православия со ста­рым порядком в России, понял, что к новому пониманию хри­стианства нельзя иначе подойти, как отрицая оба начала вместе" (там же). Так возникла его теория "религиозной революции":

Дальнейшая жизнь Мережковских нашла освещение в книге З.Гиппиус; здесь говорится об их отношении к событиям 1917 г., о побеге через Гомель и Польшу во Францию, о первых годах эмиграции, о сотрудничестве в газете "Общее дело" и в "Русском издательстве".

Сегодня эти сведения дополняются воспоминаниямими И.Одоевцевой "На берегах Сены" (44), где рассказывается о жизни Мережковских в эмиграции; описывается деятель­ность созданной ими "Зеленой лампы". Автор воспроиз­водит отношения писателей-супругов с Г.Ивановым, И.Буниным, Г.Адамовичем и др.2.

Современные исследователи биографии Мережковских так или иначе пытаются осмыслить вопрос об их отношениях о фашистами. З.Минц пишет в связи с этим, что Мережковские "противопоставили себя не только тем, кто хотел понять правду Октября (как А.Блок, В.Брюсов, А.Белый) или разо­браться в сложных, трагических коллизиях русской истории (как, например, Н.Бердяев). Пути Мережковского не пересек­лись и с теми писателями-эмигрантами, которые вернулись на родину (А. Куприн) или участвовали в движении Сопротив­ления (Ел. Кузьмина-Караваева). Настроения Мережковских в 1920-40-х годах действительно были профашистскими" (38, с.5). В политической ненависти к коммунизму, отмечает О.Михайлов, "Мережковский последовательно ставил на всех диктаторов: Пилсудского, Муссолини, Гитлера" (39, с.21). Хотя, как это следует из воспоминаний И.Одоевцевой, и здесь все было далеко не просто. По утверждению мемуаристки, Мережковский "до своего последнего дня оставался лютым врагом Гитлера, ненавидя и презирая его по-прежнему... Он считал его гнусным, невежественным ничтожеством, полу­помешанным к тому же" (44, с. 66). Однако он же в одном своем радиовыступлении сравнил фюрера с Жанной д'Арк.

Последние дни Д.Мережковского и его смерть (7 декабря 1941 г.) описали В.А. Злобин в одной из глав книги, посвя­щенной З.Гиппиус (22), и Ю.Терапиано.
* * *
Мережковский начинал как поэт. Его первый сборник "Сти­хотворения" (1888), выдержанный в традициях народнической поэзии и написанный в подражание Надсону, был замечен Н.Михайловским: "Мережковский есть один из наших молодых поэтов. Мысль его почти всегда ясна, стихом он владеет прекрасно" (40, стб. 599). Критик признал и принципиально отличавшийся от первого сборник "Поэмы и легенды" - он рассматривал эту книгу как пример "поэзии растерянности" (40, стб.620). Однако выделив тему "безверия" как одну из ведущих, Н.Михайловский тем не менее с одобрением отметил, что в стихах Мережковско­го "о безверии говорится со скорбью" (40, сто. 619), в то время как у Н. Минского (чьи стихи критик тоже разбирал) совсем иное - поэт "кокетничает безверием" (там же, стб. 618).

Решительно не согласен с Н.Михайловским был один из пе­рвых издателей прозы Мережковского А.Волынский. В рецен­зии 1892 г. на выпущенную в этом же году книгу песен и поэм Д. Мережковского "Символы" критик не делал различия между первым, по его понятиям, "претенциозным и манер­ным" (14, 367) сборником поэта и новым - с его "вымучен­ными красками, подражательным стихом, отсутствием серьёзного психологического материала и характеров" (там же, с.369). “Философствования на религиозную тему" увидел Во­лынский и в "Новых стихотворениях" (1896) поэта. И хотя в статье 1896 г. А.Волынский все же отметил "нервную вос­приимчивость" поэта ко всему новому, его "лихорадочную энергию" и "пытливое искание истин", общая оценка книги была крайне неблагоприятной: "... нет вдохновения.., фило­софская тенденция выступает не в образах, а в прозаичес­ких словах и фразах возбужденного, но по существу рассу­дочного красноречия" (там же, с.373-374), демонические идеи выражены монотонно. По мнению рецензента, исключение составили лишь стихотворения "Леда", "Парки", "Темный ангел", "Изгнанники", "Проклятие любви", "Осенние листья".

Иная оценка поэтического творчества Д.Мережковского содержалась в книге Ник. Пояркова "Поэты наших дней". Критик одобрительно оценил переход поэта "от гражданской скорби и нытья в мир античной красоты, к давно отзвучав­шим временам" (48, с.24). В его восприятии новое "Собра­ние стихов" (М., 1904), включавшее 50 лирических произве­дений и поэм, свидетельствовало о связи Мережковского с русской классической традицией. "Настроения и оттенки, свойственные поэзии Пушкина, Фета, - писал Н.Поярков, - умело и красиво переданы Мережковским. Порой встречается светлый, кроткий пессимизм... Поэт глубоко чувствует при­роду, иногда в духе Достоевского": петь радостно славу клейкому листочку, сладостно жить и умереть (48, с.26-27). Эти стихотворения, заключал критик, далеки от мистичес­ких религиозных идей Мережковского как редактора "Нового Пути" (там же, с. 28).

А.Блок в статье 1909 года, специально посвященной тем же проблемам, с одной стороны, неодобрительно отзывался о многочисленных обращениях поэта к религиозным символам: "Бог, Бог, Бог, Христос, Христос, Христос, положительно нет страницы без этих Имен, именно Имен, не с большой, а с огромной буквы написанных - такой огромной, что она все заслоняет, на всё бросает свою крестообразную тень, точно вывеска "Какао" или "Угрин" на загородном, и без неё мертвом, поле, над "холодными волнами" Финского зали­ва, и без нее мертвого" (II, с.860). С другой стороны, А.Блок не мог не заметить, что у поэта "натруженная и переболевшая многими сомнениями душа" (там же, с.362) и что в душе его борются "священное и светское". Всё это и со­ставляет главное в поэзии Мережковского: "Он родился ху­дожником и художником умрет, хотя бы даже эту черту он сам в себе возненавидел и пожелал истребить" (там же, с.365). Стихотворение "Веселые думы" А.Блок назвал лучшим. Критик увидел в нем мечту поэта "лучом" и "мечом" рассе­ять мрак жизни.

Однако другие критики более сдержанно оценили талант Мережковского-поэта.

Характерно, что, предваряя подборку стихов Мережковско­го в "Книге о русских поэтах", Модест Гофман счел необхо­димым анализировать в основном прозу писателя, заметив при этом, что "Мережковский, в известной степени свободно владеющий формой стихотворных произведений, не всегда яв­ляется поэтом в своих стихотворениях" (19, с.201). "Вырож­дение рифмы" (1902) - так назвал свою статью о Мережковской С.Андреевский, говоря о "болезненности, книжности, нена­туральности" его поэзии (4, с.489). Версификатором считал Мережковского Б.Грифцов: "Большой мастер стиля, тонко инкрустирующий свои писания ассоциирующими словами, отчетливыми "словечками", большой ценитель повышений и по­нижений в периодах и, быть может, слишком щедрый на пред­метные детали, красочные оттенки в описаниях - Мережков­ский беден в стихах. Рифмы у него неинтересны, ритм шаблонен и однообразен. Чеканка образов и стиха чужда его музе" (20, с.86). И как бы вторил ему А.Долинин: "Мало дается Мережковскому поэзия... Его рифмы не интересны, ритм большей частью шаблонен, образы стары и однообраз­ны" (21, с.298). Еще более категорична Н.Берберова, до­жившая до наших дней современница жизни Мережковских в эмиграции; она утверждает: "Из стихов его десятка нельзя отобрать" (8, с.265).

В итоге сложилась традиция рассматривать поэзию Д.Мережковского преимущественно как ключ к его прозе и философии. Тем не менее, можно выде­лить в самостоятельный и цельный фрагмент ана­лиз стихов поэта, содержащийся в опубликованной в 1914 г. статье А.Долинина. Здесь, в частности, говорится об оди­ночестве лирического героя, о скуке, усталости и холоде как лейтмотивах лирики Мережковского. Критик подчеркивал противоречие между излюбленной поэтом "таинственностью, тайной" и рефлексирующим разумом, "убивающим все ирра­циональное" (21, с.301), что и делало его поэзию "холодной".

Возможно, что на А.Долинина в его восприятии поэзии Д.Мережковского как внежизненной оказал влияние А.Блок. В рецензии на "Собрание стихов, 1883-1910" он, решительно пересмотрев свои прежние оценки, утверждал, что большинство стихов слабы, что, даже когда поэт пел эллинство, "он с каким-то суеверным страхом относился ко всему телесному, солнечному... Пафос его стихов - молитвенный; это молит­вы об отпущении греха любви к поэзии. Он пел всегда - покаяние. Голос его Музы напоминает крик петуха перед |рассветом" (II, с.657). Влияние этой оценки ощущается в литературоведении до наших дней.


* * *
Неизменный интерес современников вызывала литературно-критическая деятельность Л.С.Мережковского. Как известно, началась она с публикации книжки "О причинах упадка и о новых точениях современной русской литературы" (1893), где по меткому замечанию Б.Грифцова, будущие основополагающие идеи критика "намечены пока робко, без всяких резких раз­рывов с господствующими точками зрения... Редко кто из современных "пророков" начинал так покорно, так принимал без анализа самые различные оплоты современной культуры" (20, с.92). Тем не менее книга вызвала нападки "слева" и "справа".

В феврале 1893 г. появилась статья Н.Михайловского "Русское отражение французского символизма". Указывая здесь на "несомненно добрые и благородные" намерения автора, а также на то, что Д.Мережковский "не отворачивается ни от нравственности, ни от справедливости, ни от жизни во всей ее многосторонней глубине" (48, с.531), Н.Михайловский оспаривал некоторые суждения критика, в частности, о том, что служение красоте есть высшая задача человека, или о том будто Тургенев, Гончаров, Достоевский и Л.Толстой были символистами. Рецензент утверждал далее, что мистическое содержание, язык символов и художественный импрессионизм - эти "облюбованные Мережковским струи современного искус­ства" (43, стб. 542) - не являются ведущими в искусстве, тем более в русском, а заимствованы "из французского сим­волизма или декаденства" и порождены "умственной и нрав­ственной дряхлостью" (там же, стб. 534). В заключение Н.Михайловский писал: "Мы еще слишком молоды, чтобы до такой степени извериться в жизнь и до такой степени её бояться" (там же, стб. 548). Есть у критика и упреки в "неточности, бессвязности и произвольности" употребления терминов (там же, стб. 528).

Любопытно, что обвинения в отходе от точной терминологии шли также из противоположного народническому идеоло­гического лагеря. В статье с полемическим заголовком "О причинах упадка русской критики" А. Волынский оспаривал данное Мережковским определение идеализма как "любви к народу, священного огня народного сознания" (16, с.770). Под это определение, с иронией замечал критик, подходят и Белинский с Добролюбовым и Писаревым, и Л. Толстой, До­стоевский, Гончаров, Короленко. Не одобрял А. Волынский и то, что автор "ни единого слова не сказал о мистицизме" (16, с. 772), хотя и назвал этот принцип исходным для нового искусства.

Не принял А.Волынский и термин "символ", предложенный Мережковским, указав, что на самом деле тот "говорит не о символизме, а о литературных типах!.. Для типов требуется гений поэзии, для символов нужен талант философский, научный, гений широкого мышления. И вот почему символизм представляет великую опасность для художника" (там же, 1,771-772).

Если Н.Михайловский отверг книгу Д.Мережковского, увидев в ней отход от нравственных ценностей демократической (народнической в первую очередь) литературы, то А.Волынского не удовлетворила половинчатость этого отхода. Кри­тик-эстет предложил свое толкование бед русской критики – причину их он видел в "заимствовании" у Белинского не эстетического, а утилитарного начала. По словам А.Волынского, Чернышевский, Писарев и Добролюбов "создали свод мёртвых критериев, целую программу войны против искусства... гнездо логических ошибок" (16, с. 765). И Мережковскому не удалось вернуть искусство к искусству.

Увлекшись социально-нравственными проблемами, первые рецензенты критических работ Д.Мережковского не обратили внимания на присутствие в них "двух строев мысли", по определению Б.Грифцова (20, с.91), столь характерных для дальнейшего развития философских идей писателя. Речь шла о соединении физического и духовного, античного и христи­анского начал.

Именно эта идея была в основе книги статей и эссе Д.Ме­режковского "Вечные спутники" и, в первую очередь, в цент­ре его работы "А.С.Пушкин:' (1896).

Наиболее резкое неприятие этой "пушкинской" статьи высказал М.Меньшиков. Не отрицая любви Мережковского к поэту и даже творческой связи этих художников, критик укорял автора работы в искажении облика Пушкина: он изо­бражен полубогом, "проповедником язычества"; ему навязы­вается "культ насилия и сладострастия" (35, с.140,142). Таким образом, у Мережковского поэт теряет свою многогран­ность. При явной "заданности" анализа (рассматривая "Чернь", Мережковский умалчивал о "Памятнике") Пушкину приписывается, продолжал критик, "презрение к на­родной черни, к демократии" (там же, с.146). Односторон­ний подход к "Медному всаднику" привел Мережковского к па­радоксальной мысли о преклонении Пушкина перед сильной личностью и неуважении к "маленькому человеку", - подчеркивал М.Меньшиков (там же, с. 155-156). Тем самым, заклю­чал критик, Мережковский противопоставил поэта всей рус­ской литературе (там же, с. 157).

Большую терпимость к критику проявил Б.Грифцов: он увидел в статье о Пушкине не столько "преувеличения и од­носторонности", сколько верную мысль об отблеске эллин­ской легкости, веселии в мудрости" (20, с.98). Вместе с тем Б.Грифцов считал малоубедительными попытки Мережковского-критика найти в поэзии Пушкина синтез христианства и язычества (там же, с. 99).

Однако довольно скоро Мережковский отказался от анти­номии "Пушкин - все остальные", и этот факт не прошел мимо его современников. В 1903 г. Н.Коробка, рецензируя первую часть монографии Мережковского о Л.Толстом и Достоевском, писал о "втором пришествии Пушкина" в связи с тем, что ее автор всю русскую литературу выводил теперь из Пушкина (28, C.I22-T23).

Значительный круг рецензентов не принял даже и первую часть книги "Л.Толстой и Достоевский" (1901). Тем более значимо мнение Л.Шестова, увидевшего в работе Мережковско­го принципиальное литературоведческое открытие - "новый психологический метод" (58, с.134), когда "творчество сво­дится к истинному источнику, т.е. внутренним переживаниям художников (там же, с. 133), а не к "партийной" позиции. Вместе с тем, Л.Шестов не одобрил ни "благолепия" в изо­бражении семейной жизни Л.Толстого, ни чрезмерного вни­мания к болезни Достоевского, как не одобрил и слишком жесткой "привязки" Толстого к "тайновидению плоти", а Достоевского - к "тайновидению духа".

Критики разошлись во мнении и относительно того, кого из двух корифеев Мережковский показал лучше. "По массе метких наблюдений та часть труда г.Мережковского, которая посвящена выяснению "тайновидения плоти", является луч­шей, действительно замечательной частью его книги. Г.Ме­режковский рядом тщательных тонких наблюдений вводит чита­теля в самый процесс художественного творчества Толстого", писал Н.Коробка (28, с.141). С ним соглашался Н.Михайлов­ский (41, стб. 1071). И.Ясинский, выступивший под псевдо­нимом М.Чуносов, считал, что книга полна "прокурорских" обвинений Л.Толстому в эпикурействе, в эгоизме (60,с.85, 91). Если Н.Коробка полагал, что Д.Мережковский, "делая из Достоевского святыню, с таким же извращенным наслажде­нием тотчас же топчет эту святыню в грязь" (28, с.129), то П.Кропоткин видел в этих же страницах глубокое объяс­нение "раздвоенности" Достоевского. Из исследования Д.Мережковского, писал П.Кропоткин, становится ясно, что "лучшие стороны Достоевского - его любовь к обиженным судьбою - вытекали из совершенно другого источника, чем его потребность религии" (29, с.188).

Показательно единодушие критиков самых разных направлений в оценке литературно-философской концепции книги: по Мережковскому "тайновидение" плоти и духа в будущем сольются воедино в новом синтезе - "новом Пушкине".

"Стремление к синтезу и объединению посредством единой идеи, - писал Л.Шестов, - придает книге несколько роман­тический характер... Желательно было бы видеть совершен­ное отсутствие всякого идеального синтеза", не научную схоластику, а "живую жизнь" (58, с.135, 136). Впрочем, по мнению критика, синтез у Мережковского формален. Идею синтеза как и появление "символического Пушкина" находил абсурдными Н.Коробка (28, с.126). "Схоластикой дурного то на" назвал, эти идеи И.Ясинский (60, с.90).

Отмечая "изящество формы" (Л.Шестов) лучших страниц книги, все рецензенты осуждали "мистический язык" философствований автора. "Христианство, ницшеанство и славяно­фильство сливаются в какой-то поток слов, звучных, краси­вых, полных воодушевления, но что именно скрывается в них, - дело темное", - иронизировал Н.Михайловский (41, стб. 1069). Философствования писателя он определил как "вящий туман" (там же, стб. 1070). Повторения и богослов­ские выражения Л.Шестов считал "лишними", отягчающими в светских сочинениях" (58, с.136), и даже употребленные в иносказательном плане они "чужеродны". "Блуждением в ха­осе беспрерывного мистицизма" назвал стиль книги Н.Короб­ка (28, с.146). Впрочем, он же проявил известную прозор­ливость ума, утверждая, что "мучительное искание веры" - отличительная черта книги Д.Мережковского (там же, с.144).

Именно эту его особенность не учитывали многие рецен­зенты. Работы писателя на литературные темы носили сугу­бо эссеистский характер, поэтому их не следует рассматри­вать как литературоведческие исследования. Как нельзя изучать Шекспира только по статье Л.Толстого, так не сле­дует оценивать моменты истории русской литературы по "Вечным спутникам" и другим работам Д.Мережковского.

Русская дореволюционная критика сделала важные шаги на пути к пониманию указанных особенностей его литератур­но-критической деятельности. Это очевидно и по двум рецен­зиям на работы зрелого Мережковского. Одна принадлежит Ю.Айхенвальду и посвящена разбору статьи "Поэт сверхче­ловечества" (1909). Другая - о книге "Некрасов и Тютчев" (1915) - написана молодым Б.Эйхенбаумом.

Признавая право каждого критика "представлять себе писателя по-своему" (2, с.107) - "мой Пушкин", "мой Лер­монтов", - Ю.Айхенвальд вместе с тем тут же зачислял Мереж­ковского в "разрушители эстетики", упрекая его в том, что Лермонтов для него "только предлог или повод" (там же, с.118). В своем стремлении создать концепцию Мережковский, по мнению критика, «подгоняет одни цитаты, опускает другие» (там же, c.110-111). Он - "фокусник по части цитат" - заме­чал по этому же поводу Б.Эйхенбаум (59, с.136). Стержне­вая мысль статьи Мережковского - о колебаниях между "созерцанием" и "действием" как извечной теме русской культуры периодов общественных катаклизмов и, в частности, как актуальной проблеме XX в. Но Ю.Айхенвальд не принял эту мысль. С гневом уличал он Мережковского в искажении истории русской литературы, доказывая "неправильность коренной антитезы, на которую все время опирается наш критик" (2, с.110). Здесь в первую очередь речь шла о неправильности противопоставления "безмятежности и со­зерцательности" Пушкина ("дневное светило") и "действен­ности" Лермонтова ("ночное светило").

Можно спорить или соглашаться с утверждением Ю.Айхенвальда, что "в общем смирении Пушкина и Лермонтова есть та высшая внутренняя действенность, которую прославил Толстой в Платоне Каратаеве" (2, с.113). Но и в том, и в другом случае - это разговор о литературной науке, а Мережковский написал литературно-публицистическое эссе.

Ближе других подошел к пониманию своеобразия его критических работ Г. Чулков в статье "Болящий дух", посвящённой книге Мережковского о Некрасове и Тютчеве. В отличие от Б.Эйхенбаума, этого критика не волнует, насколько правильна филологическая позиция писателя. Более того, Чулков хорошо понимал, что ''никакого разрешения скорбей здесь не найти", но он оценил в работах Мережковского «бунт страстей, метания духа» (56, с. 60, 61).

* * *
Наибольшее количество откликов, рецензий, статей вызвала трилогия "Христос и Антихрист" (1893-1904). Выделяется как бы два полярных подхода к трилогии, сложившихся современников: исторический и эстетический.

Особенности исторического подхода прослеживаются в ре­визиях И.Михайловского и А.Амфитеатрова. Вождь русского народничества не мог одобрить "осовременивания" героев истории и тем более придания им, как ему казалось, декадентских черт. Н.Михайловский обвинил автора "Воскресших богов" в "переоценке всех ценностей с точки зрения "нового универсального принципа", оправдывающего не только равнодушие к несчастным и обездоленным, но и злобу, и жестокость, прямое зло" (42, т.1, с.78). Критик первым ввел более чем спорный способ оценки романа (являющегося, по его мнению, историческим, а точнее было бы сказать философским на историческую тему). Он сопоставил роман с монографией Габриэля Сеайлн "Леонардо да Винчи, как художник и ученый" и всякое отклонение от этого источника казалось ему недостатком.

Подобная "методология" (дожившая и до наших дней) была проведена и в вышедшей в 1900 г. книге Н.Сумцова «Леонардо да Винчи». Автор оценивал художественное произ­ведение исключительно как популяризацию истории искусства и упрекал писателя в малейших отступлениях от исторических фактов, требуя сносок с указанием источ­ников даже косвенных цитат. О взглядах ученого на собствен­но литературное творчество свидетельствовало следующее рас­суждение: "Положительно необходимо установить известную условную границу, далее которой в историческом романе не должны заходить авторское сочинительство и произвол" в противном случае "под видом исторического романа раз­растается самая необузданная ложь и клевета" (52, с.192).

Более резкую позицию в этом вопросе занял другой близ­кий к литературно-академической науке критик - А.Амфите­атров в статье "Русский литератор и римский император" (3). Отметив, что пишущие на исторические темы делятся на художников (Пушкин, Флобер, Л.Толстой) и документалистов-хроников, критик указывал, что Мережковский как художник часто становится, по сути, плохим документалис­том. В статье был приведен длинный перечень анахронизмов, фактических ошибок, исторически спорных концепций, предла­гавшихся писателем. Критик увидел в романе переоценку влияния христианства и недооценку язычества при изобра­жении эпохи Юлиана. А.Амфитеатров воспринял "Гибель бо­гов" как историческую хронику и, не найдя в ней всех ис­торических сил, оценил роман как слабый. Тот же упрек кри­тика относится и к образу главного героя: "Романист отка­зал читателю в характеристике Юлиана-судьи, Юлиана-зако­нодателя, Юлиана-литератора, Юлиана-цезаря" и потому даже когда Мережковский говорит об уме и таланте Юлиана, "чи­тателю остается верить г.Мережковскому на слово" (3, с.147).

Как и его предшественник Н.Сумцов (который в главном ге­рое романа о Леонардо да Винчи увидел человека XX в.), А.Амфитеатров заметил, что "одинокий, непонятый, разоча­рованный Юлиан" вышел в романе Мережковского "типом фа­натика-психопата, поглощенного одной несбыточной мечтой, резко и решительно отвернувшегося от действительности, ему неугодной" (3, с.146). Опытный литератор А.Амфитеатров обратил внимание и на ряд художественных просчетов: немотивированность авторских характеристик, их несогласован­ность с поступками и поведением персонажей (что особенно проявилось в изображении противников императора); чрез­мерную увлеченность писателя мистикой.

Положительное значение первой части трилогии критик увидел в том, что в ней заключена "талантливая проповедь веротерпимости и пантеизма на гностический лад - панте­изма, слитного, с христианскими формами, озаренного союзом с Евангельской моралью" (3, с.152).

Оценка заключительной части трилогии была дана в ре­цензии Е.Ляцкого (34). Критик говорил об историзме писа­теля, сумевшего показать эпоху Петра "из толпы" его совре­менников, передать народные страдания, народное недоуме­ние, воспроизвести мифы, суеверия, обычаи эпохи. По мне­нию рецензента, несмотря на некоторую идеализацию, Мереж­ковскому удалось воссоздать исторический образ Алексея - с его тихим детством и расползающимся смутным внутренним миром. Художественно яркими и исторически конкретными получились Афроська и Петр Андреевич Толстой. Неверными с исторической точки зрения Е.Ляцкий считал сцены, изобра­жающие раскольников. Резкое неприятие вызвала у критика фигура Петра - в первую очередь по историческим мотивам: Петр не показан преобразователем. Рецензент выявил и не­достатки в художественной разработке этого образа: мело­драматизм отдельных сцен и недостаточность, загадочность мотивировок поведения Петра, что обусловило неясность авторской позиции в трактовке его отношений с сыном.

Историко-фактологическая критика преследовала писате­ля и позднее, когда он обратился к темам XIX в. и создал роман "Александр I". В частности, Б.Садовский (выступав­ший под псевдонимом "Б.Садовской"), в рецензии с характе­рным названием "Оклеветанные тени" упрекал автора в осо­временивании персонажей книги: "Все герои "Александра I" ...хорошо нам известные современники и истерики" (51,с.206). Критик отметил неполное или искаженное изображение Кры­лова, Карамзина, Жуковского, декабристов, а также отсут­ствие "восторга и гнева" при описаниях русской истории (51, с.131). Статья изобиловала указаниями на анахронизмы и фактические неточности.

Критика трилогии с эстетических позиций восходит к статье А.Белого 1907 г., увидевшего в фигурах Юлиана, Ле­онардо и Петра "не живых людей, а символы" (7, с. 147). По определению А.Белого, автор "устраивает из своих рома­нов археологический музей". "Археология и идеология" - вот смысл "трилогии" Мережковского, и от этого "живые ли­ца, проходящие в его романах, превращаются в кукол, разу­крашенных ветошью. Становятся эмблемами мертвых схем" (там же, с. 139, 145, 147).

"Механика широкого компиляторства... сшивание чужих страниц... цитаты в сыром виде" (15, с.188-189) - эти хлесткие слова А.Волынского с разной степенью смягченности переходят из рецензии в рецензию у критиков эстетического направления. Мережковский "почти не дал себе труда переработать сырой исторический материал", - утверждал А.Бог­данович (12, с.430), "Отсутствие чувства и излишество археологических деталей" отметил П.Кропоткин (29, с.340). Как "мертвое мастерство" определил Иванов-Разумник сугубую сосредоточенность трилогии на историко-культурных реали­ях (24, с.110). Это же критик писал: "С большим мастерст­вом умеет он использовать ту массу исторического материа­ла, из которого создает свои эпические повествования... Воссоздать живой образ может только творец, художник; Д.Мережковский, подобно Сальери, может только "разъять как труп" историческое лицо, и с кропотливым мастерством начать прикладывать льдинку к льдинке, цитату к цитате, историческую фразу к фразе" (24, с. 133).

"Мастерством формы при отсутствии своего содержания" назвал писателя А.Измайлов. В статье "Пророк безблагодатных дней" он утверждал, что Мережковский - это "плющ око­ло чужого ствола, раскраска по готовому рисунку... Он вели­колепный компилятор в своих романах. Разбросанные в сотнях книг черточки он поймал, разложил, оклеил, как первоклас­сный ювелир" (25, с.127). Критик указывал на целый ряд источников, откуда писатель черпал материал для своих ро­манов.

По сути, то же о произведениях Мережковского, но нес­колько ранее писал К.Чуковский: "...цитаты вертят людьми как хотят"; "эмоции у его героев мозговые" (55, с.194). "Археологичность", полагал критик, привела писателя к "вещелюбию" (55, с.192). И сама рецензия К.Чуковского но­сила первоначальный заголовок "Тайновидец вещи" (позднее название - "Сквозь человека").

Наиболее полный эстетический анализ трилогии Мережков­ского содержится в монографии П.Когана "Очерки новейшей русской литературы". Отметив, что в трилогии автор "хотел ответить на величайшие вопросы бытия" (т.е. по существу уходя от рассмотрения трилогии как исторического романа), П.Коган вслед за А.Белым утверждал: история человечества для Мережковского - "предчувствие Грядущего Царства" (27, с.71,72). Именно поэтому, подчеркивал критик, эпохи, изо­браженные в трилогии, перекликаются. Писатель радостно обращался к тем образам прошлого, которые, как ему каза­лось, "через века и пространства протягивают друг другу руки, обозначая путь человечества к истине"; избраны эпо­хи, явившиеся "неудавшимися попытками создать то, чем завершается весь путь человечества" (27, с.73). В итоге герои романа раздвоенны. "Все части трилогии построены по одному философскому плану. В каждой из них есть тот, -обобщал П.Коган, - кто является носителем идеи грядущего золотого века. Он носит в душе это царство, но еще не в силах осуществить его среди человечества, не дошедшего до понимания полной истины" (27, с.75). На пути движения к Третьему Царству стоят хранители прошлого - "они представляют консерваторов, которые препятствуют слиянию Олимпа и Голгофы... они не знают сомнений и крепко держатся за ту половину истины, которая доступна им. Они: знают только Олимп или только Голгофу и ожесточенно борются и фанатично умирают за свою одностороннюю истину" (там же,с.80-81).

Три главных героя, чьими именами названы романы трило­гии, продолжал П.Коган, - это "великие язычники", ибо в "философии Мережковского в процессе подготовки третьего царства... яэычество выполняет более важную работу, чем традиционное христианство" (27, с.84). "Юлиан - один из тех язычников, через жизнь которых, по мнению автора, че­ловечество восходит в золотой век. Леонардо да Винчи - второй из этих странников... Это Юлиан эпохи Возрождения... Петр - третий этап на том великом пути, которым человече­ство направляется к золотому веку. России, - обобщал кри­тик, - уготована, по-видимому, великая миссия - привести народы к третьему царству Мережковского" (там же, с.87-88, 90).

Вместе с тем критик видел и отличие в трактовке писате­лем Петра от изображения двух других язычников: "Восторг перед могучим гигантом— преобразователем сменяется у авто­ра плохо скрытым раздражением против этого "Антихриста"; его роль ни в истории, ни в движении к Третьему Царству не определена" (27, с.94-95). По мнению П.Когана, писатель склоняется к признанию царя Антихристом: "И в эти моменты кажется, что Петр в глазах Мережковского - предшественник того Грядущего Хама, которого так боится наш автор" (там же, с.97). Такая трактовка Петра I надолго вошла в лите­ратуроведение. Разделял ее и А.Долинин (21, с.321-32), а в последующем и многие советские литературоведы.

Однако в начале века была и другая точка зрения. В 1909 г. М.Гофман отмечал неправомерность аналогий глав­ных персонажей с Антихристом. Он утверждал: "Мережковский не находит Антихриста ни в "Смерти богов" (Юлиан Отступник), ни в "Воскресших богах" (Леонардо да Винчи).. Петр является Антихристом в глазах народа, но не в созна­нии Мережковского, - со времен Пушкина не было большего апофеоза Петра... В трилогии под названием "Христос и Антихрист" Антихриста-то и нет" (19, с.205).


* * *
Серьезным предметом для дискуссии явился вопрос о том, насколько органично сочетаются философские идеи и худо­жественные образы романа. Многие критики полагали, что эти две ипостаси существуют как бы сами по себе. "Можно смело сказать, - обобщал П.Коган, - что трилогия разви­вается вне его идей, и поскольку эти последние вторгаются в изображаемые им события, они либо нарушают художествен­ную цельность трилогии, либо, в лучшем случае, развива­ются независимо от рассказа, изредка задевая его по по­верхности... Мережковский чувствует, что история не укладывается в его религиозную схему" (27, с.99, 100). Руководящая идея писателя, подчеркивал П.Кропоткин, "не вытекает из действия повестей, а насильно навязыва­ется читателям" (29, с.340).

В итоге сложился стереотип утверждения, будто следует обращать внимание лишь на "живые" страницы трилогии, а якобы неудачные философские построения отбрасывать.

Однако в те же годы часть критиков отмечала, что от такой операции разрушается индивидуальность и неповтори­мость писателя. В этой отношении представляет ценность принципиальное суждение С.Венгерова. У Мережковского, утверждал он, "трудно провести грань между чистой "художественностью" и прозой... При несомненной холодности эмоций у него есть настоящий пафос мысли" (13, с.72). С.Венгерову принадлежит и другое серьезное наблюдение: Мережковский интересен не тем, что находит те или иные решения изучаемых им проблем, а тем, в первую очередь, что их ставит. Здесь важна, писал критик, не столько сущ­ность, сколько "жгучесть и острота искания" (там же,с.72).

Этот вывод разделял и резко критиковавший писателя А.Измайлов - он утверждал, что при всех недостатках Мереж­ковский "упорно ходит около самых важных, самых серьезных, самых страшных вопросов" (25, с.132).

Именно здесь источник и силы, и слабости мыслителя, неизменно становившегося актуальным в своих суждениях при очередном повороте истории и общественных настроений.

Это хорошо понял А.Белый, начавший свою более чем су­ровую статью словами: "Мережковский при всей огромности дарования нигде не довоплощен: не до конца большой худож­ник, не до конца проницательный критик, не до конца бого­слов, не до конца историк, не до конца философ" (7, с.139)

Но заключал статью критик неожиданным признанием: "Мережковского нельзя мерить чисто эстетическим масштабом" ибо он не художник в традиционном понимании слова, а неч­то большее: "предтеча будущего" (там же, с. 148, 150). С таким выводом согласился и Н.Бердяев: по его мнению, Мережковский "не чистый художник и не чистый мыслитель, у него часто не хватает художественного дара для творче­ства образов и мыслительного дара для творчества философ­ских концепций, но он своеобразный художник-мыслитель", покусившийся на "проблемы тысячелетий" (10, с. 344,339). Ему свойственно "отвращение к мелким масштабам современ­ности и благоговейное уважение к большим масштабам миро­вого прошлого" (там же, с. 340).

Сознательное пренебрежение правдоподобием, а также использование символики, изображение "не единичного, я общечеловеческого явления" - все это и есть, по опреде­лению критиков-современников, особенности стиля Мережков­ского как автора "символических" (мы бы добавили: "фи­лософских") романов. Истоки этого явления, как справедливо показал А.Долинин (цитируя при этом слова самого писа­теля и адресуя их ему же), находятся в "болезни культуры", слишком далеко отошедшей от природы, в "болезни души", в которой "слишком развита сила рефлексии, убивающая цель­ность наших переживаний" (21, с.299).

Ту же мысль, хотя с большим элементом неприятия, раз­вивал Н.Абрамович в статье "О художественном рисун­ке в современной беллетристике". Проявление литературного таланта Мережковского, отмечал критик, "определяется не стихийно, а рассудочно" и воплощается в "законченной чет­кости рисунка... изученности всех деталей... безгрешной правильности... всего развивающегося движения романа... Рисунок его безупречен - в пейзаже, в портрете, в обри­совке вещей и обстановки" (I, с.223).

Однако, указывал критик, "в основе этого эстетическо­го совершенства лежит не вдохновение, не результат подсо­знательного зарождения замысла, а - задача, в определен­ных рамках поставленная и математически точно выполнен­ная, задача, а не замысел, потому что автору дала все это не сама жизнь, не ее непосредственные движения, а культура. Не к жизни приник Мережковский для своего твор­чества, а к культуре... И в пределах своего замысла выпол­нил рисунок в совершенстве" (I, с.223-224).

Иначе говоря, литературная критика 1910-х годов в лице ее наиболее проницательных представителей увидела зарож­дение нового типа художника-мыслителя и новой структуры повествования, получившей в дальнейшем самые различные наименования: прозы философской, интеллектуальной, центро­стремительной, условной и т.п.

Д.Мережковский стоял у истоков этой прозы. Иное дело, что он еще не отошел от традиционного повествования и потому в его книгах подчас эклектически соединялось ста­рое с новым. Понадобилось время, чтобы после брюсовского "Огненного ангела" и "Алтаря Победы" появился "Петербург"А. Белого, завершивший на этом этапе художественные по­иски старших символистов-прозаиков.


* * *
Достаточно спорной была и собственно философская мысль писателя, к тому же воспринимавшаяся современниками как механический синтез "Христа и Антихриста", "христианства и язычества".

Из рецензентов-современников в полной мере эту идею оценили только В.Розанов и Н.Бердяев. Как утверждал В.Ро­занов в статье "Среди иноязычных" (1903), писатель "слил" христианский и дохристианский миры, но не нивелировал каждый из них. "Новизна и великое дело Мережковского заключалосъ в том, что он положил задачею соединить... ост­рое в христианине и острое в язычнике; обоих их "юродст­ва". Открыть в "величайшей добродетели" - "соблазнительный порок, и в "соблазняющем пороке" - "величайшую добродетель" (49, с.228). В.Розанов оценил "восторженное признание и утверждение обоих миров" в философии Мережковского. Эту позицию разделял и Н.Бердяев: "Двойственность должна быть преодолена в высшем утверждении, а не в отрицании; наше языческое возрождение, реабилитация плоти и радости зем­ной должны быть признаны равными по святости и божествен­ности с возрождением христианским" (10, с.349).

На важную особенность предлагаемого Мережковским син­теза - построения Нового Царства на земле (хилиазм) -указала (уже после смерти писателя) З.Гиппиус, пораженная тем, что никто из критиков не заметил настойчиво прово­дившуюся писателем идею "воплощения христианства, охристианивания земной плоти мира, как бы постоянном сведении неба на землю" (17, с.99).

Еще большее неприятие, как "справа", так и "слева", вызвали статьи Д.Мережковского, где он связывал свое "но­вое религиозное сознание" с революцией.

Не признавала мистических идей Д.Мережковского марксист­ская критика. Откликаясь на книгу писателя "Не мир, но меч" (1908), М.Покровский, в частности, писал: "Мережков­ский весьма искренне считает себя революционером и весьма искренне питает симпатию к революции. Беда в том, что она-то его не хочет знать с его академической начинкой" (47, с.33). Время облачения революционных движений в рели­гиозные одежды, по мнению историка, завершилось еще в ХVII в. (там же, с.20). Истоки мистицизма писателя М.Покров­ский видел в боязни личной смерти и преувеличении индиви­дуальных духовных исканий.

Историк упрекал философа и за то, что тот не назвал в ряду истинных революционеров Чернышевского, народоволь­цев, Радищева и Герцена. Вместе с тем, в статье М.Покров­ского отвергалась ценность для революционного движения идей Чаадаева, Вл. Соловьева, Гоголя, Достоевского, Л.Толстого, В.Розанова.

В основе статьи Г.Плеханова "Евангелие от декаданса" (1909) мысль о том, что нравственность вырабатывается опы­том человечества. Поэтому, утверждал он, Мережковский "принадлежит к числу самых усердных "опустошителей" чело­века и природы"(45, с.465), когда отдает все лучшее в че­ловеке "потустороннему фантому - богу", когда заявляет, что "с исчезновением фантома в человеческой сердце должно оказаться запустение всех чувств" (там же, с.468). В прин­ципе не подлежит сомнению убеждение русского марксиста, что участие в революционной борьбе воспитывает высокие нравственные качества. Однако в свете семидесятилетнего опыта послереволюционной жизни становится очевидно, что Г.Плеханов напрасно не воспринял некоторых опасений Ме­режковского - в частности, опасений за возможное прене­брежение самоценностью отдельной личности в практике ре­волюции. Он обвинил Д.Мережковского в клевете на социа­лизм в связи с тем, что тот назвал "абсолютным мещанством" социальные тенденции, в согласии с которыми "человечес­кое лицо приносится в жертву "роду, народу, человечеству" ради золотого века в будущем" (45, с.468). Отвергла марксистская критика и статью Мережковского "Грядущий Хам". В.Базаров, несмотря на отмеченный им факт, что Мережков­ский "хамством называет старый режим, как государствен­ный, так и религиозный" (6, с.334), приписал автору ста­тей "Грядущий Хам" и "Гоголь и черт", ненависть к социа­лизму вообще, а не только к социалистическому прагматизму (как мы теперь знаем, к сожалению, реально возможному и имевшему место не в одной нашей стране).

Не приняли "мистической революционности" философа и русские идеалисты, хотя и с иных позиций. "Рецидив самой грубой, самой суеверной религиозности" (37, с.206) увидел во второй части книги "Л.Толстой и Достоевский. Религия" Н.Минский. Утверждая особую религию (меонизм), религию свободной личности и разума, он упрекал Мережковского в "отказе от разума", в вере лишь в чудо (там же, с.235). По мнению критика, даже отрицание государственности не сделает идеи философа революционными, "пока Мережковский не признает святыню разума и святыню личности" (там же, с.239).

С иной точки зрения критиковал "новое религиозное соз­нание" - в основном книгу Мережковского "В тихом омуте" (1908) - С.Франк. Его статья во многом перекликалась с вышеупомянутой рецензией В.Базарова, но - с точностью до "наоборот". Если марксистского критика не удовлетво­ряло привнесение религии в революционную борьбу, то С.Франк считал "измельчанием, опошлением и даже прямым искажением религиозного сознания" приравнивание религии к средствам общественного прогресса (54, с.342). "Когда божественное или Христово начало всецело отождествляется с революционным движением, а дьявольское или антихристово - с реакцией, когда вся сущность веры усматривается в одной лишь действенности и притом общественно-политической, то "Бог и дьявол", "Христос и антихрист" становятся просты­ми кличками для партийных направлений и партийной борь­бы... Никакие "земные берега" не могут вместить и точно выразить творчество и ценность высших начал, открывающих­ся только углубленной л себя человеческой душе" (54, с.343-344). Далее С.Франк обобщал: "Если мы сообразим, что проектируемая Мережковским религиозно-политическая рефор­ма в конечном счете сводится к тому, чтобы, сохранив в неприкосновенности революционную интеллигентскую душу, вынуть из нее Маркса и атеизм и на их место поставить ап. Иоанна и апокалипсическую религию, то нетрудно будет учесть всю искусственность и надуманность этой реформы... "Новое религиозное сознание" - лишь увлекательная тема для блестящих литературных этюдов Мережковского" (там же, с.345). \

К этим рассуждениям годом позже присоединился Л.Шестов, полагавший, что "Мережковский под видом религии предложил нам пользующийся ныне в Европе таким исключительным успе­хом обыкновенный морализирующий идеализм с его нетерпимо­стью к инакомыслию, не брезгующий обращаться в случав нуж­ды к "организованной или неорганизованной силе" (57,е.278-279).

Высоко оценив первую книгу "Л.Толстой и Достоевский" за использование приемов научного литературоведческого исследования, Л.Шестов осудил вторую: "Я считаю, - под­черкивал он, - что никто из людей не вправе создавать религию и что тут нечего создавать. Ибо одно из двух: либо Бог есть - и тогда религия дана нам Библией; либо Бога нет - тогда нам с Мережковским лучше всего замол­чать" (там же, с.269).
* * *
Мы рассмотрели ряд работ современников Д.Мережковского о разных аспектах его творчества. Все они, с одной сто­роны, отдавали дань его таланту, актуальности его поисков, а с другой - обнаруживали его "недовоплощенпость" - и в поэзии, и в критике, и в романистике, и в философии. Од­нако без Мережковского трудно помыслить о В.Брюсове, А.Белом, Ф.Сологубе...

Возвращение лучшей части наследия писателя влечет за собой и возвращение продуктивных литературно-критических работ, выявляющих значение его нравственно-философских и эстетических поисков.


Список литературы
1. Абрамович Н.Я. Литературно-критические статьи. -Спб., 1919. - Кн. I: Творчество и жизнь. - 302 с.

2. Айхенвальд Ю.И. Отдельные страницы: Сб. пед., филос. и лит. ст. - М., 1910. - Т.2. - 214 с.

3. Амфитеатров А.В. Литературный альбом. - Спб.,1904. -315 с.

4. Андреевский С.А. Вырождение рифмыт//Андреевский С.А. Литературные очерки. - 3-е изд. - Пб., 1902. - С.433-439.

5. Аничков Е.В. Литературные образы и мнения: 1903 г... -Спб., 1904. - 184 с.

6. Базаров В. Богоискательство и "богостроительство"// Вершины: Кн. первая. - Спб., 1909. - С. 331-363.

7. Белый А. Луг зеленый: Кн. ст. - М., 1910. - 247 с.

8. Берберова Н.Н. Курсив мой//Вопр. лит. - М.,1988. -№ 10. - С. 233-280.

9. Бердяев Н.А. Духовный кризис интеллигенции: Ст. по обществ, и религ. психологии, 1907-1909 гг. - Спб.. 1910. - 304 с.

10. Бердяев Н.А. Sub specie aeternitatis:

"Опыты философские, социальные и литературные". 1900-1906. - Спб., 1907. - 437 с.

11. Блок А.А. Собрание сочинений: в 8-ми т. - М.; Л., 1962. - Т.5. - 799 с.

12. Богданович А.И. Годы перелома, I895-1906: Сб. крит. ст. - Спб., 1908. - 458 с.

13. Венгеров С.А. Основные черты истории новейшей русской литературы. - Спб., 1909. - 88 с.

14. Волынский А. Борьба за идеализм: Крит, ст.: (Достоевский, Сенкевич, Ницше и др.). - Спб., 1900. -542 с.

15. Волынский А. "Книга великого гнева": Крит. ст. -Заметки. - Полемика. - Спб., 1904. - 524 с.

16. Волынский А. Русские критики: Лит. очерки. - Спб., 1896. - 827 с.

17. Гиппиус-Мережковская З.Н. Дмитрий Мережковский. -Париж, 1951.- 307 с.

18. [ Головин К.Ф]1 К. Орловский. Русский роман и рус­ское общество. - 2-е изд. - Спб., 1904. - 520 c.

19. Гофман М.Л. Д.С Мережковский//Книга о русских поэ­тах последнего десятилетия. - Спб. М., 1909. – C. I95-210.

20. Грифцов Б.А. Три мыслителя: В.Розанов, Д.Мережковский. Л.Шестов. - М., I911. - 189 с.

21. Долинин А.С. Дмитрий Мережковский//Русская литерату­ра XX века, I890-I9I0. - й., 1914. -Т. 2. – С. 295-356.

22. Злобин В.А. Тяжелая душа. - Вашингтон, 1970. - 140 с.

23. Иванов Вяч. И. Родное и Вселенское. - М., 1918. - 207 с

24. Иванов-Разумник. Мертвое мастерство//Иванов-Разумник. Творчество и критика. - Спб., 1911. - Т.2. – C.110-179.

25. Измайлов А.А. Пестрые знамена: Лит. портр. безвре­менья. - М., 1913. - 230 с.

26. Ильин И.А. Творчество Мережковского//Ильин И.А. Русские писатели, литература и художество. - Вашинг­тон, 1973. - С. 300-329.

27. Коган П.С Очерки по истории новейшей русской лите­ратуры. - М., I911. - Т.З: Современники. - Вып. 3: Мистики и богоискатели. - 150 с.

28. Коробка Н.И. Очерки литературных настроений. - Спб., 1903. - 146 с.

29. Кропоткин П.А. Идеалы и действительность в русской литературе. - Спб., 1907. - 367 с.

30. Ларин О.Я. Хронологический указатель произведений и литературы о произведениях Мережковского//Мережковский Д.С Поли. собр. соч.: В 24-х т. - М., 1914. -Т. 24. -С 117-149.

31. Луначарский А.В. Очерки по истории русской литерату­ры. - М., 1976. - 565 с.

32. Луначарский А.В. Цари на сцене//Луначарский А.В. Театр и революция. - М., 1924. – С. 53-58.

33. Лундберг Е.П. Мережковский и его новое христианство. Пб., 1914. - 192 с.

34. [ Ляцкий Е.А.] Л. Евг. "Петр и Алексей" Д.С.Мережковского//Вестн. Европы. - Спб., 1905. - № 12. - С. 824-829.

35. Меньшиков М.О. Критические очерки. Спб., 1902. - Т.2. - 520 с.

36. Мережковский Д.С Автобиографическая эаметка//Русская литература XX века, 1890-1910/ Под ред. Beнгерова С.А. - М., 1914. - Т.2. - С. 288-294.

37. Минский Н.М. На общественные темы. - 2-е изд. - Спб. 1909. - 284 с.

38. Минц З.Г. О трилогии Д.С.Мережковского "Христос и Антихрист" //Мережковский Д.С. Христос и Антихрист. -М., 1989. - T.I: Смерть богов (Юлиан Отступник). -С. 5—26.

39. Михайлов О.Н. Пленник культуры: (О Д.С. Мережковском и его романах)//Мережковский Д.С. Собр. соч.: В 4 т.- М., 1990. - T.I. - С. 3-22.

40. Михайловский Н.К. Полное собрание сочинений. - Спб., 1909. - T.6. - 1046 стб.

41. Михайловский Н.К. Полное собрание сочинений. - Пб., 1913.. - Т.10. - Стб. 1069-107I.

42. Михайловский Н.К. Последние сочинения: В 2-х т. -Пб., 1905. - T.1. - 490 с.

43. Михайловский Н.К. Русское отражение французского символизма//Полн. собр. соч. - Спб., 1909. - Т.7. -Стб. 519-548.

44. Одоевцева И.В. На берегах Сены. - М., 1989. - 332 с.

45. Плеханов Г.В. Евангелие от декаданса//Плеханов Г.В. Литература и эстетика. - М., 1958. -Т.2. - С. 456-495.

46. Плеханов Г.В. Искусство и общественная жизнь/Пле­ханов Г.В. Литература и эстетика. - М., 1958. -T.1. – С. 133-194.

47. Покровский М.Н. Религия и революция: (Д.Мережковский) //О веяниях времени. - Пб., 1908. - С. 19-38.

48. Поярков Н. Поэаы наших дней: (Крит, этюды). -М., 1907, - 151 с.

49. Розанов В.В. Среди иноязычных: (Д.С. Мережковский) //Новый путь. - Спб., 1903. - № 10. - С. 219-245.

50. Розанов Н.П. О "новом религиозном сознании": (Мереж­ковский и Бердяев). - М., 1908. - 35 с.

51. Садовский Б.А. Ледоход: Ст. и заметки. - Пг., 1916. - 206 с.

52. Сумцов Н.Ф. Леонардо да Винчи. - Харьков, 1900. -200 с.

53. Фомин А.Г. Д.С. Мережковский//Русская литература XX века, I890-I9I0. - М., 1915. - Т.2. - С. 182-190.

54. Франк СЛ. Философия и жизнь: Этюды и наброски по философии культуры. - Спб., 1910. - 389 с.

55. Чуковский К.И. Сквозь человека: (0 романах Д.С Мережковского)//Собр. соч.: В 6-ти т. - М., 1969. -Т. 6. - С. 190—201.

56. Чулков Г.И. Наши спутники, I9I2-I922. - М.,1922. -193 с.

Şj . Шестов Л. Апофеоз беспочвенности: (Опыт адогматич. мышления). - Спб., 1909. - 285 с.

58. Шестов Л. О книге Мережковского//Мир искусства. -Пб., 1901. - № 8/9. - С. 132-136.

59. Эйхенбаум Б.М. Д.С Мережковский - критик//Север. зап. - Пг., 1915. - № 4. - С 130-138.

60. [ Ясинский И.И ] М.Чуносов. Критические статьи. -Спб., 1904. - 174 с.

61. Bedford С.Н. Dmitry Merezhkovsky, the Intelligentsia, and the revolution of 1905 // Canadian Slavonic papers. Toronto; L., 1959. - Vol. 3.

62. Badford C.H. Dmitry Merezhkovsky, the third testament and the third humanity // Tha Slavonic and East Europ. rev. - L., 1963. - Vol. 42. - N 98. - P. 144-160.
В.В.Агеносов
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

НАЧАЛА ХХ ВЕКА:


СОВРЕМЕННЫЙ ВЗГЛЯД
Сборник обзоров
Москва

1991



1 См.: Краткая литературная энциклопедия (КЛЭ). - М., 1967. - Т.4. - Стб. 773-774.

1 См.: Агеносов В.В. Новое о Д.С.Мережковском. (0бзорная статья) // РЖ "Общественные науки в СССР". Сер. 7. Литературоведение. - 90.05.002.

1 Новый путь. - Спб., 1903-1904,- (Русский лите­ратурный и критико-библиографический ежемесячный журнал религиозно-философского направления).

2 См. об этом также: Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа зa полвека (1924-1974).- Париж- Нью-Йорк, 1987. С. 22-79

1 В квадратных скобках указывается настоящее имя кри­тика; далее следует псевдоним, которым подписана данная работа.



Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал