С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница11/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   41

Театр-студия на Поварской


Вскоре после просмотра работ мы переехали в город. Я получила приглашение от Муратовой жить у нее. Елена Павловна вместе с Любой Косминской (актрисой Художественного театра) сняла маленькую квартиру в три комнаты в Каретном ряду. Настроение улучшилось, так как Мейерхольд не изменил своего мнения обо мне как об актрисе.

В «родительском доме» мы продолжали бывать, и жизнь там текла по-прежнему. Те же друзья собирались у Качаловых. Надя Секевич — отныне Комаровская — подписала контракт в Киев, но пока еще оставалась в Москве. Собирались в доме Ностиц, иногда у «Вилкиных», т. е. у Вилькен, которых Москвин пожелал переименовать. За Жоржем Вилькен была замужем подруга Нади — Нина Ивановна («Нинишка») Рейман. Оба стали друзьями Качалова.

{75} Я виделась также с Марией Федоровной Андреевой и Горьким. Как-то обедала у них. Кроме меня, не было никаких гостей. Говорили о литературе, не помню, о чем именно, а потом вдруг Алексей Максимович сказал:

— Что это Розанов? Обезьяна какая-то! Пишет гадости. Ну что, если эта книжка попадется молодой девушке?!

Горький имел в виду книгу «Осенние листья»lviii.

В этот период у нас в студии репетировали пьесу Гауптмана «Шлюк и Яу». Третью картину, когда дамы сидят в боскетных беседках и вышивают одну широкую ленту, с нами репетировал Константин Сергеевич. Длинная полоса ткани лежала у нас на коленях. По указанию Станиславского мы вышивали условным движением — с сентиментальной грацией поднимая и отводя кисть в сторону, причем каждый раз поворачивали слегка склоненную голову в ту же сторону и бросали взгляд на иголку.

Платья были так широки, что каждая из нас едва проходила в дверь — приходилось открывать обе половины. Костюмы получились необычайно красивыми, и мы нисколько не огорчались своей скромной ролью в пьесе и уж, конечно, не скучали. На одной из репетиций Константин Сергеевич совершенно замечательно показывал Максимову, как играть владельца замка Розада. Станиславский стол на сцене и быстрым, грациозным движением кисти вынимал из бокового кармана платок, подносил его к губам, опять прятал, делал изысканный поклон с воображаемой шляпой в руке, и мне казалось, что я вижу снова Коклена-старшего или, может быть, другого такого же блестящего его соотечественника. Но Коклен изображал лакея, а Станиславский совершенно органично играл герцога.

Мы были поглощены искусством, но не могли не слышать гула приближавшихся событий. Вспыхивали забастовки. То не было воды, то гас свет, и приходилось репетировать со свечами или отменять репетиции. Газеты по-разному говорили о желанной свободе. Черносотенная пресса неистово ругалась, студенчество волновалось, по городу разъезжали казаки, вооруженные нагайками.

Появилась темная сила под названием «черная сотня». Охотнорядские приказчики с пением «Боже, царя храни» разгуливали группами по городу, врывались в рабочие кварталы, подстерегали студентов и курсисток и всякую «подозрительную интеллигенцию», избивали их и куда-то исчезали, чтобы снова появиться в другом месте. Бывали случаи, когда в театре во время представления возникала паника. Кто-то шептал: «Черная сотня», и публика начинала волноваться.

Все эти обстоятельства рождали в актерах (сужу по себе) тревогу и смутное, радостное волнение: ожидание взрыва протеста, прекрасной грозы — с одной стороны, и страх за близких — с другой. У многих были братья-студенты или близкие в рядах революционеров, за их судьбу беспокоились.

{76} В эти дни куда-то исчез наш общий друг Коля Бычков, тот самый, который рассказывал мне когда-то с таким энтузиазмом о Художественном театре. Через меня он стал другом многих учеников и некоторых артистов этого театра. Через некоторое время пропавший Коля, обвешанный револьверами, явился и рассказал много интересных вещей. От него я узнала, что на днях должен состояться грандиозный митинг в Техническом училище, где он учился. Я решила непременно присутствовать на митинге. В назначенный день вечером отправилась к Н. Н. Волоховой, чтобы уговорить ее ехать со мной. Репетицию отменили из-за полной темноты. Я шла по Тверскому бульвару по панели. На улице было почти пусто. Навстречу со стороны Никитской бежал какой-то человек, поравнявшись со мной, крикнул: «Казаки!»

Ближайшие ворота и подъезды были заперты. Я направилась к бульвару. Там собрался народ, по виду — бедняки. Я присоединилась к ним. Никто не обратил на меня внимания. Все с тревогой смотрели в сторону улицы. Казаки не появлялись, я решилась идти, боясь опоздать на митинг. Наташа Волохова согласилась ехать со мной. Мы спустились по темной лестнице, и я упала, повредив себе ногу настолько сильно, что пришлось пролежать две недели. С завистью смотрела я на Елену Павловну и Любу Косминскую, когда они собрались на демонстрацию семнадцатого октября по случаю манифеста о конституции.

В этот день случилось несчастье. Был убит видный революционер Николай Бауман. Преступление совершил черносотенец-дворник.

Муратова и Косминская ходили на его похороны, которые превратились в грандиозную демонстрацию.

Наконец доктор разрешил мне выходить. Придя к Качаловым, я застала там Марию Федоровну. Поздоровавшись, она сказала с грустью: «Бедный, бедный наш Иван Сергеевич!» Ничего не подозревая, я спросила: «А что с ним?» Андреева и Качалов переглянулись — она с недоумением, он — как будто догадываясь о чем-то. С моей стороны такой вопрос был естествен — я не знала, что Николай Бауман и Иван Сергеевич — одно и то же лицо.

Пока я болела, в студии, оказалось, произошли грустные события. Когда начались репетиции «Смерти Тентажиля» с музыкой, выяснилось, что эта музыка, сама по себе талантливая и подходящая к пьесе Метерлинка, все же мешала актерам. Такую музыку нельзя было делать фоном действия. Еще хуже обстояло дело с декорациями: они все же не помогали выявлению пластического образа, а, наоборот, губили его. Пока пьеса репетировалась на фоне простого холста, она производила сильное впечатление, потому что рисунок жестов ярко очерчивался, а когда актеры оказались на фоне декораций, где было пространство и воздух, спектакль проиграл. Тут сыграла печальную роль неопытность молодых художников. Судейкин не учел освещения. В его чудесном зелено-голубом тоне, при освещении менявшем {77} цвета, тонули и расплывались фигуры действующих лиц, волосы и лица принимали неожиданные оттенки. Константин Сергеевич был чрезвычайно огорчен этой метаморфозой.

В судьбе студии сыграли свою роль и политические события 1905 года. Публике было не до театров. Студия прекратила свое существованиеlix.

Актеры разбрелись в разные стороны. Я уехала к родным в город Козьмодемьянск на Волге. Настроение Мейерхольда было подавленное. Только переехав в Петербург, Всеволод Эмильевич опять ожил. Он попал в интересный литературный кружок Вячеслава Иванова, познакомился с Александром Блоком. Мейерхольд с Чулковым собирались основать театр «Факелы»lx при журнале того же названия. Для этого театра Блок и написал свой «Балаганчик».

Борис Пронин был неразлучен с Мейерхольдом и вместе с ним переехал в Петербург. Их настроение рисует письмо Пронина ко мне. Привожу отрывки из этого письма: «С Новым годом, как это говорится… именно с новым, для меня он по крайней мере “новый”, как будто только что родился на свет и удивленно смотрю на все, меня окружающее… Петербург сделал это — это целая эра, новый угол зрения на жизнь и на жизненные ценности. Хочу, чтобы и для Вас Петербург был новой эрой… Будем мечтать — не улыбайтесь на эти слова, Вы молодой скептик и помните Шиллера — “жить, Ломелино, значит мечтать, а быть мудрым — мечтать приятно…” (Фиеско). Прилагаю при этом вырезку из “Нашей жизни” от 1 января о “Факелах”… Скоро должен состояться первый вечер новых поэтов с участием самих авторов и артистов нашей группы. Мы дадим ряд вечеров для фонда журнала и театра “Факелы”. Скоро пойдет “Тентажиль” — тоже для фонда — скоро должен быть театр. В данный момент идут переговоры с М. Ф. Андреевой и Алексеем Максимовичем, которые приехали тоже устраивать театр в СПБ.

Очевидно, мы соединимся. Очевидно, Вы скоро получите телеграмму о выезде сюда…»

Театр «Факелы» не осуществился. Мейерхольда на следующий сезон пригласила В. Ф. Комиссаржевская, и вместе с ним в ее театр вошла группа наиболее близких ему актеров Театра-студии.

От Мейерхольда я получила открытку, датированную 21 декабря. «Сегодня приехал в Петербург, имею в виду здесь устроить то, что не удалось сделать в Москве: театры работают вовсю, в Москве даже Художественный закрывается. Напишу, если удастся сделать в этом сезоне. Немедленно пишите, готовы ли Вы явиться по первому зову».

В конце января 1906 года я получила от Всеволода Эмильевича телеграмму с предложением принять участие в поездке Товарищества новой драмы в Тифлис и другие южные города. Я немедленно выехала в Москву, а оттуда на Кавказ.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница