С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница12/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   41

{78} В Товариществе Новой драмы


До Тифлиса через Баку поезд шел очень долго. Кажется, пять дней. В одном поезде со мной оказались М. А. Бецкий и Ю. Л. Ракитин, направлявшиеся тоже к Мейерхольду в Тифлис.

С волнением и радостью приближалась я к югу. Однажды утром, только что открыв глаза, я подняла голову и посмотрела в окно. Мне показалось, что линия горизонта — зеленовато-свинцового оттенка — странно, тяжело колеблется. В первое мгновение я никак не могла понять, что это такое. Кое‑кто из пассажиров тоже взглянул в окно и сказал: «Море!»

Я разглядела тяжелые складки волн и как-то всем существом ощутила громаду водного пространства. Когда мы совсем приблизились к берегу, Каспийское море как бы решило покрасоваться перед теми, кто видел его впервые. Над ним плыли свинцовые тучи, которые порой разрывались солнечными лучами и настойчивой синевой неба, стремившегося выглянуть сквозь обрывки облаков. Все это бросало на поверхность моря фантастически яркие полосы и пятна — черные, огненные, лиловые, зеленые. Никогда не случалось мне больше видеть такой бешеной игры цветов. Это была совсем не та сладкая красота, которую видишь на картинах и на открытках. Несмотря на яркие цвета, красота настоящего моря показалась торжественной и строгой

После Баку природа изменила цвет. Появился лиловый оттенок, который становился все ярче. Попадались люди в живописных одеждах с посохами, напоминая библейских пастухов; стада овец, ослики, опять одинокие фигуры. На станциях мы выходили из вагона в летних пальто; каких-нибудь два дня тому назад на Украине пушистый снег покрывал крыши игрушечных хат, морозило, а здесь уже солнце грело по-весеннему, и все было другое.

Наконец, Тифлис — удивительный город, сразу пленивший мое воображение. Показалось, что он в осаде: горы обступают его со всех сторон на близком и далеком расстоянии. Они загораживают ближайшие селенья, и город стоит один-одинешенек. Самые отдаленные горы казались синими, на тех, что были поближе, ходили лиловые тени.

Когда я ехала на извозчике, я почувствовала, что город живет особым, незнакомым мне весельем юга. Улицы были заполнены людьми. Мастерские, лавчонки, кафе — все было открыто: почти без четвертой стены, как театральная сцена. Смуглые мальчишки уже продавали фиалки.

Мне понравились широкие проспекты и то, что тут же, рядом, как притоки больших рек, вливаясь в них, ютятся узенькие улицы со старинными домиками восточного типа. Европейские костюмы смешивались с национальными. Извозчик остановился у дома с длинной верандой, на которую выходили стеклянные двери. Меня встретила С. В. Сафонова.

{79} Как только я появилась в театре, Катя Мунт, Пронин и Мейерхольд пригласили меня к себе. У них была отдельная квартира из двух комнат. Я поселилась с Мунт, Пронин с Мейерхольдом, и зажили чудесно. Они рассказывали мне о Петербурге, о кружке Вячеслава Иванова. В разговорах появилось имя поэта Блока. Читали его стихи. Репетировали «Комедию любви», «Привидения» Ибсена и «Фимку» Трахтенберга.

Освальда в «Привидениях» играл Мейерхольд. Мне дали Регину. Это был первый спектакль, о котором я вспоминаю как о большой радости. Мейерхольд, занимаясь со мной ролью, дал целый ряд ценнейших указаний относительно раскрытия образа. Не могу не упомянуть одну деталь: когда Регина узнает от фру Альвинг, что она — сестра Освальда, ее разочарование переходит в бешеное негодование: «Так мать была, значит, таковская!.. Да и я иногда так думала…» Не продолжая слова (по указанию режиссера), Регина ходила по комнате, молча смотрела в последний раз на знакомые предметы, лихорадочно взвешивала положение и приходила к решению уехать. После этой долгой, интенсивной паузы она обращалась к фру Альвинг: «Ну‑с, так позвольте мне уехать, фру, сейчас же».

Такой паузы не делают вообще в «Привидениях», не было ее и в Художественном театре, но, подсказанная Мейерхольдом, она очень помогала и казалась мне необходимой.

Для меня было громадным счастьем жить в мире Ибсена. Мейерхольд — лучший Освальд из виденных мной. В нем была особая элегантность иностранца, жившего в Париже, и чувствовался художник. Его печаль и тревога росли без истерики. Его ухаживание за Региной не носило ни малейшего оттенка вульгарности. В последнем действии в сухом звуке слышалось холодное отчаяние: «Все сгорит. Ничего не останется от отца… и я… хожу здесь и горю…»

Короткие паузы, в которых как бы концентрировалась горечь, подчеркивали ритм.

Спектакль прошел с большим успехом. Рецензенты расхвалили. Я была на седьмом небе оттого, что получила одобрение прессы. Вообще, репертуар был смешанный. Шли и бытовые пьесы. Некоторые пьесы репетировались тщательно, но многие шли с двух или трех репетиций. Запомнилась «Графиня Юлия» Стриндберга с Буткевич и Нароковым; водевиль «Гастролерша», в котором превосходно играли Мейерхольд — репортера, Нелидов — драматурга, Нарбекова — психопатку, Снегирев — гимназиста, Унгерн — актера Манфредова и другие.

Самой значительной и яркой была постановка «Дикой утки» Ибсена. В этой вещи первоклассно играли Мейерхольд и Мунт. Тут для меня стало совершенно ясно, что Всеволод Эмильевич большой актер. В роли Яльмара он поражал неожиданностями. Он был смешон, жалок, возмутительно эгоистичен, безволен, обаятелен и могуществен. Виртуозность Яльмара в изысканном попрошайничестве, в умении заставить окружающих трудиться ради своего благополучия {80} выявлялась актером необычайно интересно и ярко. По временам Яльмар — Мейерхольд в блаженном неведении обнажал свой эгоизм, но близкие не успевали это разглядеть, он сейчас же прибегал к спасительной болтовне о высоком, о своих благих намерениях. Мейерхольд был искренен и обаятелен. По временам казалось, что Яльмар такой и есть, каким он рисуется Гедвиг. Смерть девочки он переживал трагически.

Товарищи Всеволода Эмильевича по Новой драме говорили, что ему лучше всего удавалась трагикомедия.

Роль Гедвиг — лучшая в репертуаре Мунт. Изображая девочек, взрослые всегда притворяются более или менее удачно, но Мунт была предельно искренней. Особенная детская серьезность, интонация, в которой слышалось удивление перед окружающим и затаенное ожидание чудес. По-детски параллельно поставленные ступни, прямая фигурка, чуть-чуть отклоненная назад, льняные волосы, заплетенные в маленькие косички, сощуренные глаза (из-за болезни), а по временам широко открытые, как бы вглядывающиеся в тайну жизни. При виде этих глаз с самого начала становилось ясно, что девочка способна пожертвовать собой.

Мейерхольд и его труппа вызывали у тифлисской публики бурный восторг. Театр всегда был переполнен. Всеволод Эмильевич решил попробовать на публике новый репертуар. Он поставил «Смерть Тентажиля» (Игрену играла Преображенская, Беланжеру — Филиппова). После «Смерти Тентажиля» читали стихи новых поэтов, русских и западных — Брюсова, Бальмонта, Блока, Верхарна, Метерлинка. Мейерхольд проявил необыкновенную изобретательность, задумав сделать обстановку, которая создала бы впечатление старинного зала. Для этой цели он велел перевернуть декорации обратной стороной. Получились серые стены. Посередине в глубине виднелся большой камин. Сбоку поставили рояль. На авансцене параллельно рампе стоял длинный стол, покрытый темным сукном. На столе стояли цветы в изящных вазах, лежали книги.

Вся сцена была затянута голубым тюлем. Дамы в вечерних платьях и мужчины во фраках прогуливались парами и группами, в то время как пианист играл на рояле. Подходили к столу как бы случайно, вдруг, решив, начинали читать стихи. Некоторые сидели за столом. Все было, разумеется, рассчитано, каждый знал свое место и момент, в который полагалось читать. Музыка умолкала. Публика слушала с большим вниманием. Когда открылся занавес, в зрительном зале началось какое-то странное движение, точно прошла волна или лес зашумел от порыва ветра. Это продолжалось одно мгновенье. По окончании послышались громкие аплодисменты. Те немногие из труппы, кто не участвовал в представлении и находился в зале, говорили, что публика была ошеломлена зрелищем. Сквозь голубой тюль скромная обстановка и платья женщин казались во много раз красивее, чем были на самом деле.

{81} В Тифлисе были прекрасные двухконные извозчики. В четырехместном экипаже мы часто ездили кататься после репетиции или после обеда. Ездили обычно недалеко за город. Эти прогулки вчетвером — Мейерхольд, Мунт, Пронин и я — одно из лучших воспоминаний о Тифлисе. Особенная свежесть весеннего воздуха, запахи цветущих деревьев, синие дали гор, бронзовая лиловость ближних холмов и разговоры об искусстве, о театре, юмор Всеволода Эмильевича — все это незабываемо. Какая-то беспричинная веселость владела мной во время пребывания в Тифлисе. Может быть, ее рождала уверенность в будущем.

Товарищество оставалось на зимний сезон в Тифлисе под управлением Унгернаlxi. Мейерхольд по приезде на Кавказ по телеграфу заключил условие с В. Ф. Комиссаржевской, которая, как я уже говорила, пригласила его на зимний сезон в свой театр режиссером и актером. Так как труппа у нее была уже набрана, Мейерхольд не мог взять членов Товарищества новой драмы. Все же Комиссаржевская запросила Всеволода Эмильевича, не хочет ли он взять кого-либо из своих актеров. Он рекомендовал в первую очередь Мунт и меня. Таким образом, судьба моя менялась. Я уже не ехала в Полтаву, где Товарищество должно было летом подготовить основной репертуар для тифлисского сезона с Мейерхольдом, но зато меня ожидала работа в столичном театре и участие в новейших постановках.

К концу нашего пребывания в Тифлисе, кажется, именно Мейерхольду пришла мысль поехать в Батум посмотреть море. Мунт, Пронин и я приняли это предложение с восторгом, и, уложив вещи, мы отправились в сопровождении актера Браиловского и какого-то мрачного гимназиста, который был поклонником то ли Мейерхольда, то ли всей труппы, то ли кого-то из актрис. Решили посвятить этой поездке целый день. С каждым шагом Кавказ изумлял и восхищал все больше и больше. Гурия сияла причудливыми красками. Близ полотна железной дороги возникали цветущие деревья, точно обсыпанные снегом. Горы голубели вдали, небо синело, розовый миндаль придавал ландшафту оттенок нежности, а темные фигуры гурийцев с коричневыми повязками на голове, служившими оправой их сумрачной торжественной красоте, эффектно контрастировали с окружающей природой. Мы любовались Гурией утром, поднявшись очень рано, чтобы не пропустить зрелища ее ликующей красоты. Батум показался таинственным экзотическим городом. Нам попадались муллы, турчанки, закрытые чем-то тяжелым, с черной сеткой вдоль всей фигуры.

Наконец мы ступили на морской берег. Расположились на пляже близ самой воды, отливавшей бирюзой и малахитом. Бесконечное водное пространство тихо дышало, волн не было. Дельфины играли совсем близко от берега. Я была так поражена необыкновенным зрелищем, что не могла говорить.

Посидев некоторое время молча, мы стали перебрасываться словами, но как-то нехотя, как будто боясь утратить ощущение, владевшее {82} нами. Время шло, надо было возвращаться. Вдруг Борис Пронин сказал: «Господа! Едем в Новочеркасск морем, через Новороссийск, это будет безумно интересно… Не все ли равно?..»

Мы с Мейерхольдом сейчас же выразили согласие, но Катя Мунт запротестовала. Она боялась за Всеволода Эмильевича, который не выносил качки, к тому же у него было не совсем здоровое сердце. Но ничто в мире не могло бы удержать нас. Даже брошенные в Тифлисе корзины не изменили нашего намерения. Мрачному гимназисту были вручены деньги, дан наказ купить замки, запереть и отправить корзины. Как только пароход отошел, мы заняли места на палубе, где не было народу. Поднялся туман, закрывший от нас берега, воду и небо. Казалось, что мы летим между небом и землей. Было какое-то бездумное состояние, ощущение необыкновенной легкости и свободы. Когда туман рассеялся, мы спустились вниз, в столовую. Все стали весело разговаривать. Всеволод Эмильевич был в чудесном настроении: «Что же Мунт все говорила — норд-ост? Никакого волнения нет, скользим как по гладкому полу… Корзины? Пусть пропадают! Я даже был бы рад, если бы пропала моя… А знаете что? Пошлем нашим в Новочеркасск телеграмму: “Норд-ост несет в Константинополь”. А внизу припишем: “Манускрипт, найденный в бутылке”». Мужчины с хохотом одобрили эту выдумку, но я была против, считая, что такая телеграмма может напугать. Фразу «Манускрипт, найденный в бутылке» сочтут фразой, искаженной на телеграфе, и разволнуются. Мейерхольд настоял на своем.

Луна освещала гладкую поверхность моря. Мы никак не могли с ним расстаться и, вновь став серьезными, долго еще гуляли по палубе молча. Наконец Мейерхольд сказал: «Вы чувствуете, что мы плывем “великим путем аргонавтов”?» Мои мысли стали вращаться вокруг похода аргонавтов за золотым руном. Я подумала, что в глазах древних греков наш пароход был бы еще более легендарным. Вспомнился Тютчев: «По равнине вод лазурных шли мы верною стезей. Огнедышащий и бурный уносил нас змий морской». Утром ждали опять восхитительные сюрпризы. Кавказское побережье изумляло буйной растительностью, море у берегов казалось плотным, зеленовато-голубого оттенка. Внизу на корме танцевали греки. Высокие, стройные, с правильными чертами лица, они были одеты в белые куртки из овчины и носили на головах четырехугольные куски овечьего меха. Мейерхольд уверял, что это потомки аркадских пастухов.

Этот восхитительный праздник продолжался два дня. Из Новороссийска Мейерхольд послал труппе телеграмму о выезде. Мы приближались к Новочеркасску, не подозревая о встрече, которая нас ожидала. Выскочив с беспечным видом из вагона, мы остолбенели. На перроне стояла вся труппа, но что это были за лица — расстроенные, возмущенные до последней степени. Мы поняли сразу, что телеграмма получена и принята всерьез. Оказалось, что слова «Манускрипт, найденный в бутылке», как я и предполагала, сочли переиначенными {83} на телеграфе и считали уже Мейерхольда чуть ли не погибшим. В таком состоянии жили почти два дня, пока не получили телеграмму из Новороссийска. С нами никто не разговаривал три дня. Мунт молча привела меня в наш номер. Напрасно я уверяла ее, что нисколько не повинна в злополучной телеграмме: Катя продолжала сердиться. Когда Мейерхольд и Пронин видели, что она вышла, они приоткрывали дверь и шептали мне: «Неужели все молчит?» Получив утвердительный ответ, признавались: «Санами тоже никто не хочет знаться… идите к нам». Мейерхольд жил вместе с Прониным, и вдвоем они не скучали после репетиции; мне было хуже.

Новочеркасск оказался для меня несчастливым городом, да и всему Товариществу не очень-то тут повезло. Публика там была не та, что в Тифлисе. По сравнению с ним Новочеркасск казался захолустьем. Я ехала с надеждой играть интересную роль в пьесе Шницлера «Крик жизни». В Тифлисе режиссеры мне говорили, что в этой пьесе я могу играть любую роль. Каково же было мое изумление, когда я прочла на доске распределение ролей: моей фамилии не было и в помине. Не говоря ни слова, я убежала в Гостиницу, легла на кровать и так же, как после неудачи с «Комедией любви», предалась отчаянию. Я пролежала так весь день, молча. Утром пришла Буткевич меня утешать. Она объяснила, что роль Мари, которая предназначалась мне, была отдана ей потому, что пьеса пойдет в зимнем сезоне в Полтаве и важно пройти роль с Мейерхольдом, а я все равно уезжаю в Петербург. Ничто не успокаивало.

Гастроли закончились спектаклями в Ростове-на-Дону. Большинство поехало в Полтаву (те, кто оставался в Товариществе), чтобы под режиссурой Мейерхольда подготовить основной репертуар для зимнего сезона в Тифлисе. Я отправилась отдыхать на Волгу.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница