С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница15/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   41

Открытие сезона. «Сестра Беатриса»


Сезон открылся только в ноябре «Геддой Габлер». Спектакль запомнился главным образом благодаря волшебным декорациям Сапунова. Постановка была поразительной красоты. Тончайший вкус, фантазия истинного театрального художника сказывались во всех деталях, и странно было слышать слова Гедды: «Здесь пахнет чем-то отжившим». Такую сказочную роскошь, разумеется, не мог предоставить своей жене скромный Тесман. Кто-то заметил, что эта декорация скорее подошла бы к пьесе Пшибышевского «Снег»lxxviii. Я скажу — вообще к Пшибышевскому, но не к пьесе «Снег», так как лейтмотивом постановки «Гедды Габлер» была золотая осень. Но тогда ни одной минуты не казалось мне, что Мейерхольд был неправ. По его словам, он хотел передать силу влюбленности в красоту. Он считал, что требовательность Гедды в этой области должна быть чрезвычайной. Однако в индивидуальности Комиссаржевской не было ни единой крупицы от Гедды Габлер. И костюм Гедды — декадентское зеленое платье с аметистовым широким ошейником — по-своему красивый, своеобразный, не шел актрисе. Слабость рук, мягкие, вялые движения, оттенок печали в голосе — все это было не от ибсеновской Гедды. Сцена с асессором Бракком пропала. Ироническое кокетство не получилось, не было и необходимого оттенка злости. Бравич — чудесный доктор Ранк в «Норе» — был неприемлем, на мой взгляд, в асессоре Бракке. По замыслу режиссера Бракк должен был вести с Геддой острый разговор, подобный искристому турниру, но ничего подобного у Бравича не получилось. В его репликах сквозил пошлый оттенок. Исполнитель роли Эйлерта Левборга А. И. Аркадьев показал на репетициях чудеса техники «в отбрасывании недостатков», как говорил Мейерхольд. Аркадьев имел их множество, благодаря долголетней службе на провинциальных сценах. Уже на роли Левборга он научился многому, но сыграть его как должно все-таки не смог. Может быть, для этого нужны были данные Станиславского, которым Мейерхольд всегда восхищался, вспоминая его в «Гедде Габлер».

Первый спектакль, к нашему всеобщему огорчению, прошел скучно и не имел большого успеха. Газеты ругались на все лады, издеваясь над Мейерхольдом и «отпевая» Комиссаржевскуюlxxix. Ужин после первого {91} представления «Гедды Габлер» оставил грустное воспоминание. Вера Федоровна была настолько огорчена холодным отношением публики, что не могла сдержаться даже среди многолюдного собрания. По ее щекам катились крупные слезы.

Мейерхольд произнес речь, убеждая Веру Федоровну и труппу не падать духом и верить в новое искусство, которое все-таки должно победить.

13 ноября состоялось первое представление пьесы Юшкевича «В городе». Генеральные репетиции прошли благополучно. Автор остался очень доволен, говорил всем много лестных слов. Ко мне он вначале относился холодновато. Все твердил, что Элька должна быть ослепительно красива без грима. На генеральной в гриме мы все, разумеется, преобразились. Юшкевич восторгался теперь и моей игрой, и внешностью, в особенности рисунком жестов. После мучительных сомнений наступили счастливые минуты.

Спектакль прошел с успехом. Юшкевича вызывали много раз. Мы торжествовали и считали постановку победой Мейерхольда и, следовательно, театра. Однако газеты разочаровали нас. Большинство ругало Мейерхольда. Даже Чулков (в газете «Товарищ»), в общем похваливший и пьесу, и в особенности исполнение, про постановку писал сдержанно, отметив только, что к этой пьесе метод Мейерхольда как раз подошел, так как она не бытовая.

Он очень похвалил Волохову, сказав, что она играла хорошо и подала руку помощи автору в изображении странного образа Дины. О Шиловской — Соне писал как о крупном даровании, рост которой интересно проследить. То, что Чулков написал про исполнение Эльки, окрылило меня, сделало счастливой. «Веригина останавливала на себе внимание, несмотря на то, что она играла очень неровно, несовершенно и неуверенно, в ней чувствовалась художественно-артистическое дарование, быть может, очень крупное. Г‑жа Веригина играла безумную Эльку. В ее тоне была страстная тоска, влюбленность. Иногда казалось, что она приближается к тайне, а ее голос звучал как музыкальное предчувствие каких-то иных фаз жизни, без вздохов и без темной печали».

Но артистов хвалили так, как будто режиссер был ни при чем. Это огорчало, к тому же отрицательные отзывы прессы сказались на сборах.

Скоро нам суждено было утешиться, но все-таки до сих пор не могу вспомнить без чувства досады об ошибке, которую, на мой взгляд, сделал театр, не начав сезон с «Сестры Беатрисы». Постановка эта имела ошеломляющий успех. Это был триумф Комиссаржевской, громадный успех Мейерхольда.

На последней генеральной репетиции присутствовали многие писатели, художники, музыканты. После третьего действия Мейерхольд, намеревавшийся что-то сказать Лядовуlxxx, который написал музыку к «Сестре Беатрисе», остановился в смущении на полуслове: по лицу {92} композитора струились слезы. Не один Лядов — многие из присутствующих были потрясены до глубины души. Я испытала светлое чувство, знакомое по Художественному театру, когда мы радовались успеху его постановок. На этот раз радость перешла в беспредельный восторг. В тот вечер я положительно обожала Комиссаржевскую. Надо сказать, что Вера Федоровна даже в своих лучших ролях в какие-то моменты грешила против хорошего вкуса. (Гастроли по провинции давали себя знать.) Скажем, фраза из «Гедды Габлер» «В десять часов придет с пира Эйлерт Левборг… увенчанный листвою винограда» звучала у нее всегда мелодраматично. Но в «Беатрисе» Вера Федоровна не «вырывалась» ни на секунду, и самым совершенным был акт, где она изображала мадонну.

В постановке «Беатрисы» Мейерхольд уже не повторил ошибок студии. Декорации и эскизы костюмов писал тот же Судейкин, но все было рассчитано так, чтобы ничто не мешало выявлению пластического образа. Создавая его, Мейерхольд не «копировал» старых мастеров. Все же рецензенты находили в постановке влияние художников раннего Возрождения. Облик Волоховой — игуменьи был как бы навеян Джотто. Жесты Глебовой, манера держать ладони вызывали в памяти Мемлингаlxxxi. Первая сцена Беатрисы с принцем Белидором по мизансцене напоминала картину Доменико Венециано «Мучение святой Лючии». Нежный палач над коленопреклоненной Лючией, конечно, мог навести на мысль повторить его в Белидоре, который стал в конце концов палачом Беатрисы.

Чудом искусства было исполнение Комиссаржевской роли Беатрисы. Было запрещено показывать статую мадонны, поэтому она выходила из-за кулис в своем ослепительном одеянии, надевала оставленный Беатрисой плащ и головной убор и проходила по сцене к нише, в которой появлялись нищие, чтобы раздать им милостыню. Комиссаржевская поверила до конца в свое перевоплощение. Только артистическая вера могла помочь осуществить неосуществимое.

Рецензент Азовlxxxii писал, между прочим, что Комиссаржевская освободилась от пут режиссера, вырвалась на волю и потому играла в спектакле вдохновенно. Ничего такого не было на самом деле. Огонь Комиссаржевской, все ее чувства были заключены в строгую форму, данную автором и режиссером. Если бы она «вырвалась», тогда бы у нее появились тона Ларисы из «Бесприданницы» и других подобных ролей, за что сам же Азов упрекал Комиссаржевскую в «Гедде Габлер».

Прочитав пьесу, я подумала, что необходимо вычеркнуть слова Аллеты, обращенные к мнимой Беатрисе: «Отчего у вас в руках лучи света?» Кто в это поверит? Не вызовет ли такая фраза смех? Но когда маленькая Аллета — Мунт говорила мадонне — Комиссаржевской: «А почему у вас в глазах светят звезды?» — никто не сомневался, что так оно и есть. Все ощущали и лучи света в руках мадонны.

{93} Образ монахини Беатрисы и образ мадонны передавались Комиссаржевской совершенно различно. Артистка одинаково строго следовала ритму Метерлинка, но окраска голоса у мадонны была иной. Его звук был подобен чистому звуку неведомого, прекрасного инструмента, от него исходило великое успокоение. В словах чувствовалось мудрое знание.

В последнем действии сестры переносили на белых пеленах возвратившуюся из грешного мира Беатрису, измученную, умирающую, и мы ощущали творческий трепет артистки. Мелодика речи в основном была та же, что в первых актах, но внутренний огонь рвался из слабой груди. Когда Беатриса — Комиссаржевская рассказывала о своих страданиях и грехах, по ее лицу струились слезы. Но вот вырывался негодующий музыкальный вопль: «А‑а! Ангелы небесные (выше по звуку) — где они? (еще выше) — что они делают?»

Голос Комиссаржевской то замирал, то усиливался. Перед концом Беатриса говорила все тише и тише, с короткими остановками: «Я жила в мире… где мне нельзя было понять… зачем существуют… ненависть и злоба… теперь я умираю в другом мире… и не понимаю… куда ведут доброта… и любовь…» Комиссаржевская вдруг поднималась с протянутыми вперед руками, с широко открытыми глазами и, сделав вздох, в котором выражалось восхищенное удивление, падала на руки сестер.

В то время как она говорила о «цепенеющих губах», была полная иллюзия их неподвижности, хотя неподвижным было все лицо, но не губы.

Данте написал «Божественную комедию», и мы знаем о поэте столько же, сколько знали его современники, и, быть может, больше, чем они. Комиссаржевская создала сестру Беатрису, но никому уже не дано познать это чудо. Искусство актера летуче. Дыхание времени сдувает его волшебный узор.

В пьесе Метерлинка хорошо играла Волохова игуменью. Прекрасное лицо, красота движений и поз. Волохова чувствовала эпоху раннего Возрождения и особенно нравилась художникам и поэтам. Филиппова была трогательной Эглантиной. Ее огромные глаза сияли, когда она склонялась к Беатрисе.

С постановки «Сестры Беатрисы» театр приобрел поклонников.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница