С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница18/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   41

{109} Снежная дева


Мы ли пляшущие тени,

Или мы бросаем тень?

Снов, обманов и видений

Догоревший полон день.



А. Блок. Снежная маска

Центром нашего круга игры была блоковская Снежная дева. Она жила не только в Н. Н. Волоховой, но в такой же мере и во всех нас. Не один Блок был «серебром ее веселий оглушен, на воздушной карусели закружен, легкой брагой снежных хмелей напоен», но также и Городецкий, Мейерхольд, Ауслендер и другие. Той же Снежной девой была Вера Иванова с сияющими голубыми глазами. Именно у нее был «синий, синий взор», и у ее шлейфа, тоже «забрызганного звездами», склонялся поэт Городецкий. Правда, он не был ею смирен — он оставался таким же буйным и радостным в ее присутствии, но снежный хмель бродил и в его голове.

Мейерхольд, также завороженный и окруженный масками, был созвучен блоковскому хороводу и, как все мы, жил в серебре блоковских метелей. Тут ничего не было реального — ни надрыва, ни тоски, ни ревности, ни страха, лишь беззаботное кружение масок на белом снегу под темным звездным небом.

Звездный купол сиял над нами даже тогда, когда мы сидели в квартире Блоков или перед камином у В. В. Ивановой. У нее мы стали собираться по субботам тесной компанией, причем у нас был уговор не приходить в будничных платьях, а непременно в своих лучших вечерних нарядах, чтобы чувствовать себя празднично.

В эти вечера темы наших разговоров менялись много раз, менялось и настроение: то мы тихо сидели на одном из длинных диванов, то затевали какие-нибудь шалости.

В один из вечеров особенно дурачились Мейерхольд и Городецкий. Чрезвычайно ясно остались в памяти некоторые моменты. Мы с Любовью Дмитриевной и Ауслендером сидели на розовом диване. Перед камином на полу Борис Пронин готовил глинтвейн. На другом таком же диване по левую сторону камина сидели Волохова, Блок и еще кто-то. Вера Иванова, Мейерхольд и Городецкий слонялись по комнате, придумывая забавы. Наконец, Мейерхольд предложил Городецкому изобразить слона, на что тот немедленно согласился. Всеволод Эмильевич обратился ко мне: «Хотите быть индийской принцессой?» Я ответила утвердительно. Александр Александрович принял живейшее участие в этой затее и вместе с моим приятелем Бычковым водрузил меня на фантастического слона Мейерхольда — Городецкого, которые торжественно совершили круг по комнате с индийской принцессой на спине.

Через несколько лет вместе с Николаем Петровичем Бычковым, который стал моим мужем, я очутилась в одном обществе, где кто-то {110} из присутствующих сказал мне с усмешкой, что во время существования театра Комиссаржевской в Петербурге было общество, в которое входили некоторые актрисы и поэты. Они устраивали оргии — ходили по спинам… Сначала я даже не поняла, о чем, собственно, идет речь, и сказала только, что это странное удовольствие, особенно для тех, по чьим спинам ходят. Но потом мне вспомнился слон, и сразу все стало ясно. Я спокойно заявила, что, впрочем, знаю это общество, потому что была его членом и единственная из всех стояла на чужой спине.

Ввиду того, что на наши собрания мало кто допускался, находились завистники, распускавшие о нас нелепые слухи. Но все это давно замерло, и осталось лишь свидетельство «Снежной маски» Блока, которая родилась там, остались чудесные стихи, которые не могли расцвести в атмосфере пошлости. Кроме того, Блок вообще не выносил цинизма и пошлости. В двенадцатом и тринадцатом году мы с Любовью Дмитриевной не могли уговорить его поехать вместе с нами в литературно-артистический клуб «Бродячая собака» только потому, что кое-кто из посетителей там иногда напивался, а один известный поэт устроил скандал. Александр Александрович наотрез отказался читать там свои стихи, считая это кощунством.

Вспоминая о наших вечерах, я вновь и вновь вижу всех нас на розовом диване и шкуру белого медведя перед камином, «а на завесе оконной золотится луч, протянутый от сердца — тонкий, цепкий шнур…»

В длинной сказке


Тайно кроясь,
Бьет условный час,
В темной маске
Прорезь
Ярких глаз.
Нет печальней покрывала,
Тоньше стана нет…
— Вы любезней, чем я знала,
Господин поэт.
— Вы не знаете по-русски,
Госпожа моя…

Слова последних шести строк были сказаны Блоком и Волоховой в действительности. И еще на вечере бумажных дам Наталья Николаевна подвела поэту брови, а он написал об этом: «Подвела мне брови красным, посмотрела и сказала: — Я не знала: тоже можешь быть прекрасным, темный рыцарь, ты». Почти во всех стихах «Снежной маски» живут настоящие разговоры и факты тех дней.

Отношение Блока к Волоховой было различным. Одинаковой была только полнота влюбленности.

Мария Андреевна Бекетова в своих воспоминаниях о Блоке говорит про Волохову: «Кто видел ее тогда, в пору его увлечения, тот знает, какое это было дивное обаяние. Высокая, тонкий стан, бледное лицо, тонкие черты, черные волосы и глаза именно крылатые, черные, {111} широко открытые “маки злых очей”. И еще поразительна была улыбка, сверкающая белизной зубов, какая-то торжествующая, победоносная улыбка… Но странно, все это сияние длилось до тех пор, пока продолжалось увлечение поэта. Он отошел, и она сразу потухла»xcvi.

Однако последнее неверно. Да, Снежная дева потухла, ушла, но сама Волохова осталась той же яркой индивидуальностью, какой была и до увлечения Блока. Ее сверкающую улыбку и широко открытые черные глаза видели фойе и кулисы Художественного театра, где она училась. Прекрасное лицо, чарующий голос, великолепный русский говор, интересный ум — все это делало ее бесконечно обаятельной. Она сама была влюблена в Петербург, его мглу и огни.

Чувство Волоховой к Блоку было в высшей степени интеллектуальным. Собственно, романтика встречи тут заменяла чувство. Наталья Николаевна бесконечно ценила Блока как поэта и личность, любила в нем мудрого друга и исключительно обаятельного человека, но при всем этом не могла любить его обычной женской любовью. В ней еще не умерло чувство к другому человеку, с которым она только что рассталась. Кроме того, она, вероятно, чувствовала, что Блок любит не столько ее живую, сколько в ней свою мечту.

Неразрешающаяся романтика мучила. Блок преобразился, но теперь он и Н. Н. Волохову обрек на снежность, на отчуждение от всего жизненного. Он рвал всякую связь ее с людьми и землею, говорил, что она «явилась», а не просто родилась, как все, явилась как комета, как падучая звезда. «Вы звезда, ваше имя Мария», — говорил он. Она с болью настаивала на своем праве жить жизнью живой женщины, не облеченной миссией оторванности от мира. И настаивала особенно горячо, может быть потому, что в ней самой был действительно разлад с миром, она чувствовала себя глубоко одинокой. Волохова, разумеется, сразу же ощутила, что стоит рядом с поэтом, которому «вселенная представлялась страшной и удивительной, действительной, как жизнь, действительной, как смерть…»

Мне кажется, все, так или иначе соприкасавшиеся с Блоком, должны были видеть в нем «вестника, посланного с вестями из глубины неведомой бесконечности». Даже Любовь Дмитриевна, знавшая его в повседневных буднях, никогда не забывала об этом.

Блок был неумолим. Он требовал, чтобы Волохова приняла и уважала свою миссию Снежной девы, как он — свою миссию поэта. Но Наталья Николаевна не захотела отказаться от «горестной земли», и случилось так, что поэт в конце концов отошел от нее. После он написал о своей Снежной деве злое, совершенно несправедливое стихотворениеxcvii. Думаю, оно возникло потому, что он поверил до конца в звезду и явленную комету, и вдруг оказалось, звезда не хочет быть звездой.

Однажды я сказала Наталье Николаевне полушутя, что впоследствии почитатели поэта будут порицать ее за холодность, как {112} негодую, например, я на Амалию, из-за которой страдал Гейнеxcviii. Наталья Николаевна рассмеялась над моими словами и сказала мне, что иногда не верит в подлинные страдания Блока: может быть, это только литература. А Блок в это время писал такие строки:

Прости, отчизна,
Здравствуй, холод!
Отвори мне застывшие руки.
Слушай, слушай трубные звуки,
Кто молод,
Расстанься с дольней жизнью…

Этот похоронный звон сердца раздавался среди «серебра наших веселий, когда вились искристые нити, плыли звездные льдинки…» Мы не хотели верить в трагическое предчувствие ранней смерти, для нас это были только прекрасные стихи…

Однажды Любовь Дмитриевна приехала к Волоховой и прямо спросила: может ли, хочет ли Наталья Николаевна принять Блока на всю жизнь, принять поэта с его высокой миссией, как это сделала она, его Прекрасная дама. Наталья Николаевна говорила мне, что Любовь Дмитриевна была в эту минуту проста и трагична, строга и покорна судьбе. В ее мудрых глазах читалось знание того, кем был ее муж, и ей было непонятно отношение другой женщины, недостаточно его оценившей. Волохова ответила: «Нет». Так же просто и откровенно она сказала, что ей мешает любить его любовью настоящей еще живое чувство к другому, но совсем отказаться от Блока она сейчас не может. Слишком упоительно и радостно было духовное общение с поэтом.

Мы часто бывали в гостях. С Таврической от Вячеслава Иванова и с Васильевского острова от Сологуба мы шли обычно большую часть дороги пешком. Блок, Ауслендер, Мейерхольд и Городецкий провожали четырех дам — Волохову, Иванову, Мунт и меня (мы жили в районе Офицерской). Мне вспоминается одно из таких возвращений. Было тихо и снежно. Мы шли по призрачному городу, через каналы, по фантастическим мостам Северной Венеции и, верно, сами казались призраками, походили на венецианских Баутт прошлогоxcix. Высокая фигура Сергея Городецкого, крутящаяся в снежной мгле. Силуэт Блока, этот врезанный в снежную мглу профиль поэта, снежный иней на меховой шапке над «строгой бровью». Звуки «струнных женских голосов». Звездные очи Волоховой. Голубые сияющие глаза Веры Ивановой.

Так часто блуждали мы по улицам снежного города, новые северные Баутты, а северный поэт из этих снежных кружений тайно сплетал вязь своих стихов. Всюду мы были вместе, и где бы ни появлялись — на литературных журфиксах, на концертах, в театре, — наше оживление передавалось другим. Многие врывались на миг в этот блоковский круг, но быстро ускользали, и в нем оставались только самые близкие, спаянные одинаковыми настроениями.

{113} Все театральные события, казавшиеся важными в свое время, потускнели в моей памяти. Игра в театре, которую я так любила, кажется мне теперь далеко не такой волнующей и яркой, как та игра масок в блоковском кругу. Правда, я уже в ту пору не смотрела на наши встречи, собрания и прогулки как на простые развлечения. Несомненно, и другие чувствовали значительность и ценность всего этого. Однако мы не догадывались, что чары поэзии Блока почти лишили всех нас своей реальной сущности, превратив в северных Баутт. «Я какие хочешь сказки расскажу и какие хочешь маски приведу».

В театре начали ставить «Комедию любви» Ибсена. Свангильд играла Вера Федоровна Комиссаржевская, с ней в очередь должны были играть Е. М. Мунт и я. Екатерина Михайловна заболела и не играла этой роли. Когда я выступала в роли Свангильд в первый раз, в театр пришли наши друзья, поэты и художники. Я вспоминаю этот спектакль с нежным чувством признательности всем им. После первого действия «половина зрительного зала» явилась ко мне в уборную. Ободряли, предлагали поправить грим. Сергей Городецкий, как самый деятельный, сейчас же принялся за дело, он нашел, что у меня мало подведены брови и щеки бледны, начал меня подгримировывать. Волохова играла фрекен Шере в серебристых легких тонах, была иная, не По-своему красивая. После третьего действия, уходя со сцены, за кулисами я встретила Александра Александровича и Волохову. Они ждали меня — она с букетом белых роз, Блок — с книгой стихов. Он поднес мне «Нечаянную радость» со словами: «Дарю вам отчаянную гадость». На книге надпись: «Белой лебеди Свангильд — Валентине Петровне Веригиной. Александр Блок».

На другой день было 10 февраля — мои именины. Городецкий, Иванова, Ауслендер, Пронин, Сапунов и другие явились с поздравлениями. Александр Александрович и Наталья Николаевна приехали поздно. Они были в нашем театре на первом представлении «Свадьбы Зобеиды» Гофмансталя. В пьесе ни я, ни Волохова не участвовали. По дороге Блок и Наташа сочиняли стихи, подражая «Менаде» Вячеслава Ивановаc. Явились они оба веселые, возбужденные, принесли морозный воздух, смех, звук металлических голосов. Сейчас же стали декламировать только что сочиненное стихотворение:

Мы пойдем на «Зобеиду»,
Верно дрянь, верно дрянь.
Но уйдем мы без обиды.
Словно лань, словно лань.
Мы поедем в Сестрорецкий
Вчетвером, вчетвером,
Если будет Городецкий —
Вшестером, вшестером.

Тут упоминается Сестрорецкий вокзал, избранный нами для прогулок по милости Блока: он любил туда ездить по вечерам весной {114} совершенно один, в одиночестве пить терпкое красное вино. Там ему чудилась Незнакомкаci.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен,
И влагой терпкой и таинственной, Как я, смирен и оглушен…

Однажды Блок и нам предложил туда поехать. Мы взяли финских лошадок, запряженных в крошечные сани. Нам захотелось ехать без кучеров, чтобы мужчины правили сами. Мы отправились туда, где блуждала блоковская незнакомка, в туман, мимо тихой замерзшей реки, мимо миражных мачт.

Эта зимняя поездка с Волоховой отразилась в стихах Блока: «Но для меня неразделимы с тобою ночь и мгла реки и застывающие дымы и рифм веселых огоньки».

И теперь, когда читаю эти строки, встают в моей памяти ночные поездки на Сестрорецкий вокзал в «снеговой тиши». Впереди в маленьких санках две стройные фигуры — поэта и Н. Н. Волоховой. Она грустна. Мы приезжаем на скромно освещенный вокзал. Купол звездный отходит, печаль покидает Волохову — ею овладевает Снежная дева.

Здесь мы все Баутты. Мы смеемся, пьем рислинг, делаемся легкими. Тут не поэт перед нами, а его двойник, предводитель снежных масок. Мы говорим опять вдохновенный вздор. Обворожительный юмор Блока, юмор, таящийся за словами, в полуулыбке, в металле голоса. Воплотившаяся в Волоховой Незнакомка сидит тут рядом, только у нее очи не «синие, бездонные», а «черные, неизбежные»…



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница