С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница19/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   41

«Жизнь человека»


Последней постановкой сезона была пьеса Леонида Андреева «Жизнь Человека»cii, в которой Мейерхольд одержал решительную победуciii. Постановка произвела потрясающее впечатление на Блока. Он приходил почти на каждый спектакль и большей частью смотрел из-за кулис. Ему особенно нравилось находиться у самой декорации. Кулис обычных не было: темные провалы, которые казались бесконечными, колонны, мебель в пятнах электрического освещения — диван, стол, стулья или кровать, а кругом безграничный мрак. Блок говорил, что тут он ощущал себя «в сферах». Эту постановку Мейерхольда Александр Александрович очень хвалил. Об авторе пьесы он говорил Наталье Николаевне: «Андреев глупее, чем его мысли, он сам не понимает, как бывает громаден временами».

Режиссер исходил из ремарки автора: «Все во сне». Действительно, получалось впечатление сна, потому что всех действующих лиц поглощал мрак, когда они уходили со сцены. В свете лампы или люстры появлялись человеческие фигуры, волновались, действовали {115} и вдруг куда-то скрывались, и чем реальнее, чем страстнее были их речи, чем ярче и конкретнее образы, тем страшнее казалась подстерегающая их тьма.

Во втором действии Человек и жена Человека (Аркадьев и Мунт) с бурной стремительностью вели диалог. Она смеялась гармонично и звонко, поддерживала мужа в его безумной отваге, когда он бросал вызов судьбе, а вокруг жутко молчали темнота и глубина кулис. Всеми особенно отмечался третий акт — бал у Человека. Гости сидели на стульях у белых колонн, из-за которых появлялись танцующие, старательно, с достоинством выделывая па польки под старомодную избитую музыку. Они напоминали чем-то фигуры паноптикума, но движения их были совершенно обыкновенные, не автоматические, а живые. На балу у Человека царили пышность и деловитая скука. Гости восклицали: «Как пышно! Как богато!»

А зрительный зал с напряженным вниманием слушал и наблюдал эту скуку. Тут был какой-то секрет режиссера. Я участвовала в этом действии и, к сожалению, никогда не видела его из зрительного зала, поэтому не могла охватить картину в целом.

Сцены Человека и жены Человека в четвертом акте я имела возможность видеть. Они производили чрезвычайно сильное впечатление. Молитва и плач Мунт приводили в трепет. Публика слышала тяжелые рыдания, порожденные глубоким человеческим горем, и в то же время воспринимала их как музыкальный плач.

Аркадьев был особенно хорош в этом действии. Разговор с деревянной лошадкой умирающего сына велся на мягком тихом звуке в стремительном темпе, так же лихорадочно, как лихорадочно работала мысль. Несущийся стремительный темп, положенный в основу его роли, как бы характеризовал быстротечность человеческой жизни. Мне не нравился Некто в сером, которого играл Бравичciv. Такая роль — олицетворение человеческой судьбы — могла быть по плечу только Качалову. Может быть, этот артист нашел бы какой-нибудь способ вывести ее в надлежащий план. Серая фигура со свечой, объявляющая о рождении и смерти, — Некто в сером — казалась мне претенциозной, хотя многие находили, что Бравич достигал значительности. Старухи были более интересны. В жизни Человека они играют роль непрошенных свидетельниц свадеб, рождений и похорон. Как серые мыши, в капюшонах, почти закрывающих лица, они возникали на диване, когда зажигалась лампа. Рассказывали долго о детях — мальчиках и девочках, об их привычках и шалостях, но не подражали при этом старческой дикции. В последнем действии три старухи пробирались между столиками пьяниц короткими перебежками, останавливаясь и выжидая. Дойдя до столика на авансцене, за которым спиной к зрителям сидел Человек, охваченный предсмертным бредом, они присаживались к нему, являясь как бы продолжением его бреда. Первая старуха поднималась с места и, склоняясь над Человеком, говорила дразнящим, зловещим тоном: «Ты помнишь, как играла {116} музыка на твоем балу? Кружились танцующие, и музыка играла так нежно, так красиво. Она играла так: там та‑ра‑рам‑там… там, там там» и т. д. Все три старухи с хохотом пускались в пляс вокруг вскочившего с места Человека. Затем он падал на стол, наступала темнота, и все смолкало сразу: как будто пронеслось что-то страшное и внезапно исчезло. Некто в сером говорил: «Человек умер».

Если Блоку некоторые сцены казались поставленными гениально, то это должно относиться прежде всего к последнему акту. Пьяницы сидели в кабаке за столиками в пятнах света убогих ламп, лицом к публике. Они напоминали страшные образы Гойи, и достигалось это совсем не гримом. Произносили слова пьяными жуткими голосами и покачивались. Во время горячечного бреда Человека, как бы от его слов, шла волна движений. Пьяницы начинали передвигаться, переходя, пересаживаясь с места на место. Как будто поднималась волна, шла и разбивалась. Все на секунду замирало. Все казалось реальным, это был кабак, наполненный посетителями. Но реальность такая, как во сне. Гребни волн становились все выше и выше, и последняя, когда вступали старухи, смывала все. Сон жизни кончался.

Многим друзьям театра нравилось смотреть представление со сцены. Не было ни задника, ни кулис. Глубина и сцена по бокам просто не освещались, и из зрительного зала ничего нельзя было различить в этих черных провалах. Между тем на самом виду тут стояли актеры, ожидающие выхода, и рабочие сцены, прекрасно различавшие лица зрителей первых рядов.

Публика принимала пьесу горячо не только во время первого представления. Все спектакли «Жизни Человека» проходили с громадным успехом, несмотря на то, что Комиссаржевская в них не была занята. Мейерхольда и Андреева вызывали без конца.

После первого представления «Жизни Человека» мы собрались, как всегда, у Веры Викторовны Ивановой. За некоторым исключением были те же лица, которые присутствовали на вечере бумажных дам. Мы собрались в честь Мейерхольда и нашей подруги Мунт, прекрасно игравшей жену Человека. Мейерхольд, разумеется, оказался центром, вокруг которого все группировалось в этот вечер. Его хвалили без конца, вспоминая различные моменты постановки. Хвалили и Андреева. Блок был заметно взволнован, но больше молчал. Я видела, что он потрясен пьесой, и мне стало неприятно. Блок и Андреев в моем представлении были такими разными, такими далекими друг другу. Мне лично Андреев был всегда глубоко чужд, и я тут же решила это высказать. Александр Александрович сделал какое-то довольно резкое замечание по поводу моей критики. На другой день совершенно неожиданно получила от Блока письмо:


Многоуважаемая и милая Валентина Петровна,

пожалуйста, простите меня за то, что я говорил. Я сам знаю, что нельзя говорить так при чужих. Хочу сказать Вам несколько слов {117} в объяснение, а не в оправдание себя, так как чувствую себя виноватым. Я знаю, что Вы не чувствуете теперь Леонида Андреева, может быть, от усталости, может быть, оттого, что не знаете того последнего отчаяния, которое сверлит его душу. Каждая его фраза — безобразный визг, как от пилы, когда он слабый человек, и звериный рев, когда он творец и художник. Меня эти визги и вопли проникают всего, от них я застываю и переселяюсь в них, так что перестаю чувствовать живую душу и становлюсь жестоким и ненавидящим всех, кто не с нами (потому что в эти мгновенья — я с Л. Андреевым — одно, и оба мы отчаявшиеся и отчаянные). Последнее отчаяние мне слишком близко, и оно рождает последнюю искренность, притом, может быть, вывороченную наизнанку. Так вот простите. Мне хочется, чтобы Вы знали, как я отношусь к Вам. Может быть, я в Вас бичую собственные пороки. Мне хочется во всем как можно больше правды. Пожалуйста, выругайте меня и простите



Целую Вашу руку

Искренно любящий Вас

Александр Блок.cv
Письмо это меня удивило, тронуло, обрадовало, продолжает радовать до сих пор.

«Жизнь Человека» мы сыграли при полных сборах десять раз, и сезон кончился. Постом часть труппы уехала с В. Ф. Комиссаржевской гастролировать с ее старым репертуаром. Между прочим, уехали Волохова и Мунт. Вера Иванова отправилась играть в Тифлис. Я собиралась ехать к родным, а пока меня пригласили к себе в Куоккала Мейерхольды.

Там было тихо, зима кончилась, но было еще очень снежно. Мы ходили на лыжах в молчаливый хвойный лес. Мейерхольд, уставший от бурного сезона — борьбы, успехов и провалов, был тоже молчалив. Однажды я отправилась в Петербург. Там меня встретили с обычным доброжелательством, и я осталась у Блоков, а в Куоккала приезжала только изредка.

Александр Александрович был остроумен в эту весну как никогда. Мы много времени проводили вместе с ним и Любовью Дмитриевной, и нам было неизменно весело втроем. Откуда-то появился маленький мячик. Однажды мы забавлялись им целый день — цепь веселых слов соединяла полеты мячика. Помню, я бросала его об стену. Блок стоял, опершись на кресло. Он держал папиросу в руке, часто подносил ее ко рту, выпускал дым, бросал вслед клубам дыма неожиданно смешные слова. Мои ответы следовали вслед за взлетом мяча. Совершенно не помню, о чем мы говорили, помню только ощущение какого-то восторга, пробегающий по спине мороз, как во время игры на сцене, когда бываешь в ударе. Помню даже, что Александр Александрович сказал мне: «Вы сегодня в ударе, Валентина Петровна». На самом деле он сам был причиной моего юмористического вдохновения. Помню также один вечер — окно в закатном свете, мы {118} втроем сидим вплотную к окну в больших креслах и рассказываем разные разности. Между прочим, я рассказывала легенду о черном рыцаре, слышанную мной в детстве от отца. Блоку она очень понравилась. Когда он слушал, у него было детское выражение лица, широко открытые глаза смотрели внимательно. Когда я кончила, он сказал: «Вы хорошо рассказываете, Валентина Петровна. Вам надо писать». Конечно, такая оценка была результатом его искренности и воображения, которое переоценило мой рассказ. Когда стемнело и зажгли лампу, настроение переменилось. Мы опять смеялись. Любовь Дмитриевна начала первая, вспомнила какую-то яму с лягушками, которых они боялись в Шахматове. Очевидно, они оба вспомнили что-то детское, смешное, потому что, когда она сказала: «Саша, помнишь?», Блок тоже принялся хохотать и сделался похожим на свой портрет в ранней юности, про который Любовь Дмитриевна говорила: «Я люблю эту фотографию — тогда Саша был только моим».

Однажды, возвращаясь из Куоккала к Блокам, я встретила у подъезда К. А. Сомоваcvi, который тоже шел к ним.

Сомов начал писать портрет Александра Александровича. Я присутствовала почти на всех сеансах. Блок ухитрялся, позируя и сохраняя неподвижность губ, разговаривать со мной со своим обычным остроумием. Сомову очень нравились наши диалоги, он говорил мне: «Непременно приходите всегда на сеансы развлекать Александра Александровича». Одновременно и Анна Ивановна Менделеева, мать Любови Дмитриевны, писала портрет Александра Александровича. С ней я тоже всегда чувствовала себя легко и весело, она была живая, умная и простая.

Однажды Блоки пригласили Сомова на обед, который он очень украсил своим остроумием. Сомовские изысканные остроты и блоковская скованность в «воздушной мгле» не мешали друг другу, наоборот. Но когда Сомову вздумалось позвать на один из сеансов М. А. Кузмина, наша общая «соаккордность» была нарушена. Я мгновенно завяла. Блок перестал действовать, стал слушать гостя, с которым пришли ирония и каламбур. Обычно наши разговоры были другого порядка.

Портрет, мне кажется, Сомову не удался. Я не могу понять, откуда художник взял эту маску с истерической впадиной под глазом, с красными, как у вампира, губами. До сих пор так ясно, как будто бы это было вчера, стоит передо мной молодое лицо Блока — со строгим рисунком рта, с кажущимися неподвижными губами — лицо, пронизанное смехом. В данном случае сыграла роль индивидуальность Сомова, его манера подчеркивать, отыскивать отрицательное в лицах. Здесь это случилось, очевидно, даже помимо его воли, потому что он сам был недоволен своим произведением. Портрет не понравился никому из близких Блока. Поэт послал фотографию, снятую с злополучного портрета, матери с надписью: «Я сам позорный и продажный, с кругами синими у глаз»cvii.

{119} От этого периода у меня сохранилось еще одно письмо Блока, написанное 8 марта 1907 года.
Милая Валентина Петровна,

вот Вам немецкая книга. Попробуйте перевести ее, и тогда сделаем так: можно будет, сколько потребуется, почистить ее, даже выкинуть специально — немецкие тирады и этим путем приспособить для русской публики. Потом — пошлем ее на какой-нибудь театральный конкурс (летом или осенью). Разумеется, все это — рискованно, и можно на таком предприятии совсем прогореть, но, с другой стороны, в пьесе есть злободневность. Писали ее два молодых немца — один из них талантливый поэт и переводчик. Может быть, и другой талантлив, я мало его знаю, но писали они «для денег» и потому, может быть, просто нахулиганили, пуская в ход не свой талант, а свою немецкую практичность. Впрочем, я не читал пьесы, так что своего мнения о ней не имею. Если не боитесь риска — переводите…

Сейчас пишу немцам в Мюнхен и Митаву о том, что передаю их пьесу Вам. Посоветуйтесь еще с Всеволодом Эмильевичем. Если не захотите переводить и отчаятесь, возвратите мне рукопись. В поправках, как и [в отношении] переделок, приспособлений, сокращений, стиля, если хотите, помогу Вам с радостью, только переводите поближе, а то я скверно знаю немецкий язык.



Крепко жму Вашу руку и желаю Вам успеха и до и после пасхи.

Преданный Вам Александр Блок.

8 марта 1907 года.cviii
Это письмо я получила уже в Москве.

Там меня ждали радостные встречи, расспросы, рассказы. Снова «родительский дом», Муратова, Качаловы, милый Художественный театр. Качалов интересовался стихами Блока, Мария Александровна — моей работой, Елена Павловна немедленно нарисовала карикатуры, изобразив трех дев — Мунт, Волохову, Веригину и рядом Мейерхольда в профиль. Лицо — треугольник, обрамленный кудрями, а фигура — палочка.

В Художественном театре я смотрела «Драму жизни» Гамсунаcix. Пьеса и постановка привели меня в упоение. Декорации, небывалые для Художественного театра по своей условности, писал Ульянов, музыку — Илья Сац. Особенно хороша была сцена ярмарки. Вертящаяся карусель освещалась изнутри, и силуэты лошадей сквозь белую ткань казались черными тенями. Музыка ярмарочных инструментов звучала по-особенному жутко. По пьесе какая-то страшная эпидемия свирепствует в округе. В странной музыке и вертящихся тенях ощущалась витающая смерть. Роль Терезиты мне кажется лучшей в репертуаре Книппер. Пылкое сердце, огневая кровь гамсуновской — «причудницы» чувствовались в неожиданном громком смехе, в стихийных выкриках, так же как в чарующей загадочной улыбке сомкнутых {120} губ, в глазах, бросавших взгляд из-под опущенных век, и в странных интонациях гибкого, теплого голоса. В ней жила стихийная лесная Изелина — первообраз сложных женских характеров Гамсуна.

Иене Спир, получеловек, полуфавн по своему существу, очень удался Вишневскому. В нем также была стихийная страсть леса, пропущенная, как и пламень Терезиты, сквозь фильтр искусства.

Из событий весны 1907 года запомнилась выставка, носившая название «Голубой розы»cx. Под этим названием объединялись молодые художники: Сапунов, Судейкин, Павел Кузнецов, Василий и Николай Милиоти, Феофилактов и другие.

Однако к группе художников-живописцев следует присоединить близкую им по духу группу актеров во главе с Мейерхольдом и некоторых поэтов. «Голубая роза» — это целый период творчества упомянутых художников, когда они не принимали жизнь такой, как она есть, смотрели на окружающее сквозь призму своей фантазии и творили свой собственный мир.

Когда вспоминается выставка, прежде всего возникает перед глазами колорит Павла Кузнецова и Судейкина, затем работы Сапунова и братьев Милиоти. Сапунов тогда уже привлекал особое внимание. О Судейкине говорили наравне с Павлом Кузнецовым. За чудесные сочетания красок, за первоклассный вкус ему прощалось несовершенство рисунка, но старшие его товарищи, и в том числе Мейерхольд, обратили его внимание на этот важный пробел. Помню, как Всеволод Эмильевич говорил: «Для того чтобы нарушить рисунок, надо уметь рисовать. Врубель был первоклассным рисовальщиком. Он знал в совершенстве то, что хотел преодолевать».

Но мне нравились работы молодого Судейкина, несмотря на их недостатки. Нравилось и его дразнить. Когда он писал декорации для «Сестры Беатрисы», мы с Мунт посещали иногда его мастерскую, помещавшуюся в театре.

Сергей Юрьевич расхаживал по растянутому на полу холсту с большой кистью. На стене висели эскизы костюмов монахинь с едва намеченными чертами лица. Я спрашивала коварным тоном: «Это наши костюмы? Но что это за безглазые чучела? Неужели мы на них похожи?» Судейкин, держа по обыкновению потухшую папиросу в углу рта, прикусывал ее сердито и говорил дерзко: «Я не виноват, что вы меня на таких вдохновляете». Мы с Мунт смеялись. Пикировка продолжалась. В конце концов, однажды, разозлившись, он сказал по-мальчишески:

— Ну, и не приходите сюда мешать мне работать.

Мы сделали вид, что разобиделись:

— Как, вы гоните дам? Фу, какой стыд!

И мы удалились с видом оскорбленных богинь. Через день Судейкин уже пытался восстановить мир.

Мы не были дружны с Сергеем Юрьевичем, я даже не могу ничего сказать о нем как о человеке, так как мало его знала. Запомнился {121} лишь один серьезный и довольно длинный разговор. Мы встретились случайно в Гостином дворе и пошли пешком на Офицерскую. Говорили об Эдгаре По, о диалогах Платона. Судейкин говорил с большим увлечением, но совершенно не помню ни одного из высказанных им суждений, зато помню настроение, помню волшебную красоту Исаакия в инее и тумане. Картина была так прекрасна, что на некоторое время мы умолкли. Между прочим, его глаза никогда не сияли, не открывались широко от восторга. Тусклый взгляд из-под полуопущенных век, невидящие черные зрачки, как провалы, иногда пугали меня. (Да и у Сапунова зрачки были, как чернила. Черная завеса не позволяла проникнуть в глубину взгляда.) Сейчас в серебряном тюле тумана глаза Судейкина перестали меня смущать. Мне показалось, что они вбирали в себя фантасмагорическую красоту собора. Вбирали и сейчас же закрывались завесой.

Я любовалась бескорыстно. Судейкин, наверно, брал сокровища и замыкал в своем воображении, чтобы извлечь их оттуда в момент творчества.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница