С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница2/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41

{17} Воспоминания


Памяти моего мужа, собрата в мечтах и причудах мысли — Н. П. Бычкова

{19} … Пылкая мечта

Приводит в жизнь минувшего скелет,

И в нем почти все та же красота.



М. Ю. Лермонтов

Первые впечатления


Кто-то во времена моего детства, которое проходило в Казанской губернии, очень ярко рассказал мне о представлениях в цирке, и родилась мечта стать парфорсной наездницей в розовом трико, в ослепительном наряде, украшенном блестками, или акробаткой, летающей под куполом цирка в мерцающих лучах цветных фонариков. Но первое, что я увидала своими глазами, были уличные комедианты: шарманщик, певица и гуттаперчевый мальчик, кувыркавшийся на убогом, вытертом коврике. Мальчика было жалко, а самое большое впечатление оставила певица. Она пела: «Отворите окно, отворите! Мне недолго осталося жить!»…

С тех пор была одна мечта — петь так, как она, с распущенными волосами, с цветком шиповника на груди.

После посещения утренника для детей в провинциальном балагане образ певицы уплыл безвозвратно. Меня восхитила девочка, ходившая по канату, и две танцовщицы с тамбуринами. Тут трудно было сделать выбор. Дома, разумеется, стали немедленно играть в балаган. Палка заменила канат, под бабушкин галоп, с коробками вместо тамбуринов, мы, девочки, танцевали танец диких. Брат с намазанным маминой пудрой лицом сконфуженно лепетал что-то, стараясь изображать клоуна.

Но скоро был забыт и убогий балаган: на смену ему явился настоящий большой цирк.

Впечатление от первого номера (всегда самого слабого) оказалось потрясающим. Парфорсная наездница настолько поразила воображение, что ни удивительные полеты воздушных акробатов, ни клоуны, ни танцующие собаки не могли оторвать мысли от нее. И только под конец понравилась пантомима «Сандрильона». Играли Дети. Пони в роскошных попонах везли маленькие кареты. Свадебный поезд, освещенный бенгальскими огнями, восхитил, так же как и бал, на котором в серебряном платье блистала Сандрильона.

{20} Маленький принц в коротком малиновом плаще был красив и ловок, фея ослепительна. Впечатление от этой детской пантомимы осталось до сих пор. Маленькие артисты играли уверенно, они верили в то, что происходит, верили в свое существование в сказке.

После цирка пришла очередь театра, о котором много говорили взрослые. Театр был чем-то неведомым, притягательным. Казанский театр того времени (он сгорел во время революции) был копией московского Большого, но несколько меньше, уступал в отделке и у фасада отсутствовали колонны.

Зрительный зал, фойе, газовые рожки, оркестр — все вызывало восторженный трепет, не говоря уже о тяжелом занавесе с искусно написанными золотыми кистями. На занавесе был изображен пролог из «Руслана и Людмилы» — «У лукоморья дуб зеленый».

Опера «Демон» заставила влюбиться в театр до самозабвения. Поэму Лермонтова я знала наизусть, его герои жили в моем воображении, но, несмотря на это, впечатление от «Демона» превзошло все ожидания. Музыка, форма оперного спектакля уводила от повседневности, открывала новые миры. Бархатный баритон Эгеазарова (так говорили взрослые), его блестящие глаза взволновали, захватили все мое существо. Я так поверила в его Демона, что мне неприятно было видеть его потом на концерте во фраке. Мирилась только с «Онегиным», которого любила так же, как «Демона». Эгеазаров был, наверно, незаурядным певцом. Казань считалась первоклассным театральным городом, многие оперные певцы и драматические актеры, блиставшие на столичных сценах, до этого играли на сцене Казанского театра. Там большей частью бывали сильные труппы. В тот сезон, о котором я говорю, оперная и драматическая труппы играли по очереди. Драматическая, вероятно, была послабее.

Эгеазаров имел громадный успех, совершенно небывалый, как говорили мои родственники, казанские старожилы. Его Демон, Тореадор, Фигаро, Онегин привлекали громадное количество зрителей. После бенефиса певца несли на руках, осыпая цветами. Впрочем, цветы бросали на сцену почти всякий раз, когда пел Эгеазаров. Но слава его была недолгой. Уже будучи взрослой, я узнала, что Эгеазаров потерял голос вследствие плохой школы и поступил на железную дорогу чиновником.

Все то, о чем я только что говорила, происходило до моего поступления в казанский Родионовский институт, а после этого события прошло несколько лет, в течение которых я почти не посещала театр, продолжая мечтать о нем.

В театр я попадала редко, обычно перед возвращением в институт с каникул. Но последние два года стала бывать там чаще. В «голубом» классе (последнем) я проводила рождественские каникулы в Казани у знакомых, в пепиньерском (педагогическом) мы вообще уже пользовались некоторой свободой и могли посещать театр в выходные дни.

{21} В первый из упомянутых сезонов самым большим успехом в Казани пользовался Михайлович-Дольскийi. Он был исключительно талантлив. Я видела его в роли Федора Иоанновича и очень скоро могла сравнить его с Москвиным. В исполнении обоих артистов было много общего. Прежде всего, вероятно, они совпадали в толковании роли, отсюда схожесть некоторых моментов игры. Не думаю, чтобы Михайлович что-нибудь взял у Москвина: едва ли он его видел. Особенно запомнилось первое появление Федора. Михайлович выходил стремительно, почти бегом, с хлыстом в руке, легкой, как бы наэлектризованной походкой. «Стремянный! Отчего конь подо мной вздыбился?» Самый звук его ровного ласкового тенора сразу очаровывал. Он говорил по-детски негодующе, без истеричности, которой «блистали» всегда «неврастеники». Некрасивые, неправильные черты лица — большой рот, крупный нос. И чудесные, громадные сине-серые глаза, которые выражали больше, чем слова.

По общим отзывам Михайлович изумительно играл в «Идиоте» Достоевского, но мне, к сожалению, не пришлось видеть его в этой роли, так как институткам было запрещено ходить на этот спектакль. Кроме «Федора», которого смотрела несколько раз, я видела с Михайловичем «Красный цветок» (драматический этюд по Гаршину) и «Дети капитана Гранта». «Красный цветок» мне тогда понравился, но, как я вспоминаю теперь, в роли сумасшедшего у артиста был патологический оттенок, что всегда неприятно. Роль Роберта в «Детях капитана Гранта» он играл прекрасно: осталась в памяти молитва — искренняя, детская вера и экстатичность.

Михайлович-Дольский был уже тогда серьезно болен туберкулезом. Василий Иванович Качалов, тоже игравший в то время в Казани, рассказывал мне потом, как однажды они оба возвращались на рассвете из ресторана. Михайлович был в повышенном настроении, много смеялся, но время от времени кашлял и подносил платок к губам, потом закашлялся сильнее, и Василий Иванович увидел кровь. Он очень забеспокоился, а Михайлович сказал смеясь: «Пустяки. Это земляника». (За ужином ели ягоды). Они продолжали болтать, но настроение Качалова все падало. Михайлович кашлял, и платка было уже недостаточно, приходилось выплевывать кровь на землю. Качалов беспокоился все больше и больше, но Михайлович продолжал уверять, что это земляника.

Карьера Михайловича-Дольского была очень короткой: он скоро умер, не успев попасть на столичную сцену.

Качалов в Казани не занимал первого положения, однако публика его заметила. В «Царе Федоре» он играл князя Шаховского — жениха княжны Мстиславской. В третьем действии сцена в саду была прелестна, тут уже звучал обаятельный качаловский лиризм. Артиста вызывали обыкновенно по многу раз. Он имел большой успех и в концертах. В Казани его прославило стихотворение Алексея Толстого «Колокольчики мои, цветики степные…» Все говорили о чудесном {22} голосе Качалова, гимназистки покупали его портреты, но меня он как-то не захватывал, и не нравилось, что он «чересчур блондин». Когда я впоследствии рассказала об этом Василию Ивановичу, он смеялся. Оказывается, сам он, будучи гимназистом, огорчался, что никогда не может у него быть прекрасного «синего» подбородка, как у заправского актера.

В год моего пепиньерства казанцев пленил Мариус Петипаii, один из славных представителей фамилии Петипа. Ему было уже за пятьдесят, но это нисколько не мешало артисту быть заразительно веселым, легким, покорять очаровательной улыбкой, необычайно блестящими глазами и звучным молодым голосом.

Француз по происхождению, он всегда играл француза. Его Хлестаков был легкомысленным европейцем, причем такого красавца смешно было называть «фитюлькой». Речь его была изумительной. Петипа рассыпал слова как бисер, зачастую говорил явно для публики. Обращаясь к партнеру, он бросал мимолетный взгляд в сторону зрителей, мимоходом, так же, как слова.

Коронной ролью Петипа считался «Гувернер». Это единственная или, во всяком случае, одна из немногих его характерных ролей. Он был во всех ролях французом по существу, но здесь он еще и говорил с настоящей французской интонацией. Русские слова с французским акцентом произносил мастерски, без нарочитости. В остальных ролях М. Петипа был всегда самим собой. В пьесе «Казнь» он играл испанца, но был очаровательным французом в испанском костюме. Тогда я не могла разобраться в этом, но теперь, вспоминая игру Петипа, говорю с уверенностью, что это было именно так.

Главное очарование этого актера для меня было в том, что, играя даже пошлые роли, он никогда не был пошлым.

Петипа был комедийным актером, и потому в Казани ставились преимущественно комедии: публика хотела видеть на сцене Петипа и Мироновуiii. Он был чудесен в «Женитьбе Фигаро», в «Ревизоре», в «Плодах просвещения» и еще в целом ряде значительных и незначительных по своим литературным достоинствам пьесах. Когда он влетал на сцену, казалось, зажигался бенгальский огонь. Не знаю, по какой причине Петипа ушел с императорской сцены в провинцию и кочевал из города в город, — ни в Московском Малом театре, ни в Александринском я не видела актера на его амплуа, равного ему по обаянию и таланту.

Из провинциальных актрис самое большое впечатление произвела на меня Юрьеваiv в пьесе Ибсена. Многие думают, что те актеры, которые не попали на столичную сцену, были недостойны ее. Есть выражение «провинциальная игра». Однако такой игрой часто грешили и столичные актеры, а в провинции можно было встретить актеров с большим вкусом и высокой культурой. В императорских театрах процветали протекция, семейственность, поэтому там часто подвизались совершенно бесцветные и недаровитые актеры.

{23} Нельзя отрицать, что провинция портила необходимостью играть почти ежедневно. Актеры не имели возможности работать над ролями так, как это делали их столичные собратья, но роли, которые их особенно интересовали, все-таки исполнялись многими мастерски. У каждого был свой репертуар. Юрьева чуть ли не единственная отваживалась играть тогда Ибсена (во всяком случае, одной из первых). Публика охотнее шла на какую-нибудь «Заза» — посмотреть туалеты, поволноваться. С какой убедительностью надо было играть, чтобы заставить такую публику смотреть «Женщину с моря». Партнеры Юрьевой играли нечто очень далекое от Ибсена, но когда она выходила на сцену, все становилось другим. Ее странные мечты, озабоченность чем-то конкретным — с точки зрения обыкновенных людей, власть моря, которой она подчинена, тягостная и пленительная, одновременно захватывали и зрителей. Это доказывала напряженная тишина в зрительном зале. Юрьева не распластывалась на фоне скал и балюстрад в декадентских позах, не таращила глаза в публику, показывая, какая она странная, необыкновенная, как это делало большинство актрис в таких случаях, и все же возникало впечатление, что движения у нее особенные и вся она — необыкновенная.

Исполнительница сумела передать сложный узор противоречивых желаний Эллиды — любовь к свободе, которую олицетворяет море, и в то же время сознание своей подчиненности морю, которое ее тяготит. Она передавала это интонацией легкой, как едва ощутимое дуновение, странной и звучной, благодаря насыщенности эмоцией. Интонация Юрьевой возникала как бы из беспричинного волнения и заставляла также волноваться зрителя. Артистка водила его по лабиринту своих ощущений и, наконец, позволяла себе и ему свободно вздохнуть — когда воля Эллиды побеждает и она возвращается в реальный мир. Впрочем, самым интересным и было это блуждание по лабиринту смутных волнений.

Мне пришлось видеть Юрьеву в «Заза», в «Золотой Еве», в «Да здравствует жизнь» Зудермана. Нигде она не повторила Эллиду, что свидетельствует о ее несомненном вкусе.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница