С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница31/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   41

Мечты и проекты


После териокского сезона я по контракту должна была работать зиму в Оренбурге, но очень скоро уехала оттуда.

Вернувшись в Петербург, я опять стала часто видеться с Блоком. В этот период у него появилось особое отношение к искусству. Когда я по привычке делилась с поэтом впечатлениями от прочитанного талантливого литературного произведения или от игры даровитого музыканта, он неизменно говорил: «Да, но ведь это не имеет мирового значения».

Блок считал, что заслуживает внимания только то, что имеет такое значение. Иногда это выводило меня из себя, и однажды я сказала ему: «Я сама, прежде всего, не имею мирового значения. Так что вы, самое лучшее, не разговаривайте со мной». Он рассмеялся и обещал в беседах со мной не оценивать все с такой непомерной строгостью, а потом сейчас же сказал: «Нет, я все-таки должен говорить так, ведь иначе нельзя думать».

Помню, что мы снова говорили о Библии, теперь в более серьезном тоне, хотя по-прежнему скорее отрицательно, и о Л. Андрееве, которого Блок разлюбил уже тогда за новые писания. Александр Александрович отмечал в нем «хаосничество».

В ноябре Любовь Дмитриевна уехала из Петербурга, и мы начали встречаться с Блоком у его матери, А. А. Кублицкой-Пиоттух, которая жила на Офицерской. Там мы продолжали вести шутливые разговоры и серьезные. Когда мы с Николаем Павловичем приходили к Кублицким без Александра Александровича, мы говорили много о его стихах и о нем самом. Александру Андреевну очень тревожило его увлечение Стриндбергом и возникшая в связи с этим дружба с Пястом, который в то время тоже жил «под знаком Стриндберга». Она находила, что Пяст убийственно влияет на состояние духа ее сына своей чрезмерной нервозностью и мраком. Кстати, Владимир {191} Алексеевич Пяст на многих производил мрачное впечатление, но я лично часто видела его веселым, остроумным. Когда мы с Блоком вели наши шутливые диалоги в его присутствии, он удачно вторил.

По словам Александры Андреевны, в Стриндберге Блока поражала и восхищала духовная сила. И еще она говорила: «У Саши и у меня есть общее со Стриндбергом помешательство. Мы всюду видим знаки, стараемся угадать значение самых обычных явлений. Стриндберг идет по дороге, он видит ползущую гусеницу, для него это некий знак… и так во всем…»

Когда Любовь Дмитриевна вернулась в Петербург, мы с ней решили осуществить постановку «Врача своей чести» Кальдерона. Ставить должен был Мейерхольд. Любовь Дмитриевна хотела играть Леонор, я — Менсию. Юрию Бонди поручалась декоративная часть. Последний познакомил нас со своим планом, который он придумывал, вероятно, с Мейерхольдом. Все должно было быть серебряным — костюмы и бутафория. Спектакль предполагали показать в Тенишевской аудитории. Раздразненные териокским сезоном, мы мечтали о продолжении театральной работы вместе с Мейерхольдом, который по-прежнему был занят в Александринском театре не слишком много. Но, к сожалению, постановку «Врача своей чести» осуществить не удалось.

В ноябре на Александринской сцене Мейерхольд поставил «Заложников жизни» Сологубаclxxiv. Спектакль имел успех. Обычная продуманность рисунка, отчетливая игра, чеканка движений. Интересно был подан диалог Кати и Михаила в первом действии. Катя играла в мяч, и слова ее летели как бы вдогонку за мячом. Но в том же первом действии тщательно одетые барышни Катя и Лилит ходили почему-то босые. Мне это показалось претенциозным и провинциальным. В то время почти каждая инженю считала своим долгом быть босоножкой. Досадно было также то, что Лилит говорит надоедающим загробным голосом, довольно наивно намекая зрителю на то, что она «не отсюда».

Не знаю, как отнесся к спектаклю сам Сологуб. Он был как-то неуловим для меня в этот период. С внешней стороны жизнь его изменилась. Он женился на А. Н. Чеботаревской, и у них давались приемы, бесконечно далекие от скромных воскресений на Васильевском острове. Посещали их почти те же литераторы и поэты, но, судя по рассказам Блока, Ольги Михайловны Мейерхольд и Голубева, содержание этих вечеров было иное. Я часто говорила с Александром Александровичем о Сологубе. Мне было жаль, что нет больше прежнего, не приемлющего мир Федора Кузьмича. Блоку он тоже не нравился в новом качестве и в новом окружении.

Прежний Сологуб любил одиночество, не признавал никаких публичных выступлений и, несмотря на то что прекрасно читал стихи, ни за что не соглашался участвовать в концертах. Теперь, наоборот, он начал, что называется, «выезжать в свет» — читать {192} стихи и председательствовать на диспутах перед публикой, которую прежде презирал. Между прочим, незадолго до смерти Федора Кузьмича, после трагической кончины Чеботаревской, я пошла навестить его и нашла прежним: трагическим и мудрым. Мы встретились как старые друзья.

М. Ф. Гнесин, который встречался с Сологубом в тот период, говорил мне потом, что, по существу, Сологуб никогда не менялся. Пожалуй, Блок был не совсем прав, судя о Сологубе по внешней стороне его жизни, и уж тем более была не права я, которая смотрела на Сологуба издали. Перед войной 14 года в художественный мир начала проникать пошлость, и если она в какой-то мере коснулась даже Сологуба, то нечего удивляться, что целый ряд талантливых людей отдал ей хотя бы мимолетную дань. Липковскаяclxxv, тонкая, обаятельная певица с несомненным вкусом, решила играть в модной пьесе «Псиша» Ю. Беляева, не умея говорить на сцене, и писать рассказы, не умея писать. Северянин, воспевавший мороженое пралине, декламировал свои стихи нараспев. Рецензенты и режиссеры толковали вкривь и вкось о кризисе театра. В этой области процветал беззастенчивый дилетантизм. О театре всерьез говорили так: «Богиня больна! Все собрались вокруг ее ложа, ища средства спасти ее!» и т. п.

Как ледяное изваяние, к которому ничто пошлое не могло пристать, стоял Блок один посреди пестрого общества художников, литераторов и поэтов. Он неизменно оставался самим собой. Малейшие крупицы пошлости болезненно раздражали его. Вполне понятно, что то же самое испытывали и те, кто часто общался с Блоком. Он был для них предостерегающим маяком. У нас росло недовольство окружающим, и в конце концов явилось желание как-то протестовать, хотя бы в своем небольшом кружке. Всего чаще мы бывали втроем: Любовь Дмитриевна, Николай Павлович и я. Все мечты и проекты рождались у нас на Петербургской стороне, затем мы сообщали друзьям — Мейерхольду, Гнесину, Бонди и другим.

Когда у нас зародилась мысль создать кружок, мы решили притянуть Александру Андреевну, тем более что, как выяснилось из разговоров, она сама ощущала потребность в такого рода объединении. Конкретно мы заговорили об этом 17 января 1913 года. Мать Блока откликнулась на наш призыв и назначила собрание у себя. Мы сообщили всем, чье присутствие считали необходимым. На первом собрании на Офицерской улице, кроме хозяев — Александры Андреевны и Франца Феликсовича Кублицкого-Пиоттухclxxvi, были следующие лица: Ю. М. и С. М. Бонди, Е. П. Иванов, В. А. Пяст, В. Н. Соловьев, Л. Д. Блок, Н. П. Бычков и я.

Мне вспоминается этот вечер как нечто чудесное, яркое. Все вопросы обсуждались с большим подъемом. Решили устроить нечто вроде клуба, где предполагали читать доклады — философского содержания, касающиеся вопросов искусства и общественности. Мы {193} поставили себе задачей борьбу с «духом пустоты», который всегда был ненавистен Блоку. Высшая похвала у него выражалась словами: «Духа пустоты нет». Так сказал он, между прочим, о нашем териокском театре.

После первого собрания, на котором Александр Александрович не присутствовал, он сказал мне: «Мама говорила мне… очень хвалила». Через несколько дней собрание кружка состоялось опять у Александры Андреевныclxxvii. На этот раз обнаружилось, что большинство думает о театре. Мы с Любой, сначала довольно робко, выразили желание организовать, наряду с докладами, драматическую студию и «поднести» ее Мейерхольду. Это предложение было поддержано большинством.

Через неделю собрались у нас с Николаем Павловичемclxxviii. Обсуждался вопрос — создавать ли драматическую студию или ограничиться докладами и диспутами по разным вопросам под руководством Блока. Хотя большинство было за студию, все-таки к окончательному решению не пришли. Еще через неделю разговоры о кружке возобновились, опять у Александры Андреевны; на этот раз присутствовал Блокclxxix. Настроение было особенно приподнятое. Все находились под впечатлением «Розы и креста» — новой пьесы Блока, прочитанной нам автором дня за три до этого собрания у себя. На чтении пьесы, кроме участников собрания, присутствовали Ольга Михайловна и Всеволод Эмильевич Мейерхольд, поэт Верховскийclxxx и, кажется, сестра Чеботаревскойclxxxi. На Мейерхольда, как и на всех присутствующих, пьеса произвела сильное впечатление, ему очень хотелось ее поставить, и он предложил Блоку провести «Розу и крест» в Александринский театр. Однако поэт не хотел давать свою пьесу никому, кроме Художественного театра, который, как известно, вскоре взял ее, но, к сожалению, не поставил.

На меня пьеса произвела громадное впечатление. Благодаря незабываемому блоковскому голосу океан, туман Бретани, Седой рыцарь предстали передо мной по-особому реально, и не хотелось видеть их грубо воспроизведенными на сцене. Мне казалось, что там все будет так, как не надо, и первая мысль, которая пришла мне в голову, была: «Только бы он не вздумал ставить эту пьесу». Я высказала свое опасение Блоку. Многие просили у него «Розу и крест», и всякий раз он говорил мне об этом, вызывая с моей стороны тревожный вопрос: не дал ли он согласия. Блок отвечал: «Нет, Валентина Петровна, не дал и не дам». Но втайне он, очевидно, все-таки думал о Художественном театре.

Наступила весна. Мы продолжали часто видеться, причем поэт бывал почти всегда очень веселым. Однажды я пожаловалась на то, что у меня идет кровь из десен, и Александр Александрович сейчас же заявил с довольным видом, что непременно меня вылечит, так как сам испытывал подобное. «Я вам сейчас напишу рецепт, Валентина Петровна», — прибавил он и написал три рецепта на маленьких {194} листочках, по-русски, по-французски и по-немецки. Последний пропал, привожу здесь первые два: «Pour les dents et pour les dentelles de M‑me Bitschkoff

Paris. Institut de l’agriculture et de sciences phisiques 105

Tincture Gallarum 10 cap. (en monaie russe)

Membre de l’institut N: Block»

Затем: «Госпоже Бычковой Тинктура Галларум — на 10 коп. Фельдшер епархиальной Оренбургской больницы Ал. Блок».

Александр Александрович передал мне эти рецепты через стол с чрезвычайно довольным видом и со словами: «Теперь у вас все пройдет».

После смерти Блока я с удивлением прочла в его дневнике мрачные, безнадежные фразы под числами тех дней, когда я его видела безудержно веселым. «Тинктура Галларум», молодой смех — и такие слова, как «тоскую…», «безнадежная тоска…» и т. п.

В конце марта состоялось чтение дивертисмента «Любовь к трем апельсинам», сочиненного Мейерхольдом, Соловьевым и Вогакомclxxxii. Собрались у Мейерхольда все более или менее близкие люди и в том числе А. Блок. Кроме нашей обычной компании помню Ракитина из Александринского театра и Маршеву, актрису «Летучей мыши». В столовой, прислонясь к стене, стояли два высоких блондина, похожие друг на друга изяществом и холодноватой изысканностью манер, — А. А. Блок и А. А. Голубев. Последний держал в руках, почти у самого лица, маленькое мохнатое существо, на которое Блок смотрел с нежной улыбкой. Я подумала, что это щенок, и взяла его у Голубева. Существо вцепилось в мою руку острыми коготками. Я поняла, что это медвежонок. Он принадлежал одной актрисе. Маленький зверь забавлял нас весь вечер, потешно пил из детской соски молоко, держа обеими лапами бутылочку, и ходил возле комнатных растений, деловито примериваясь, как бы на них влезть. Перед началом чтения его отправили спать в кухню, в кадушку, где помещалась его постель. Во время чтения раздалось рычание настоящего зверя, и всем показалось удивительным, что у такого малыша почти страшный голос. Блока это очень развеселило.

О самом сценарии мы с ним говорили потом. Ему не понравилось, он сказал мне: «Я этого не понимаю». Мне кажется, сценарий не произвел впечатления и на других слушателей. Даже тем, кто любил Гоцци, дивертисмент должен был показаться суховатым. Это произведение, написанное по Гоцци, никак не могло бы вдохновить современных актеров на блестящую импровизацию. Учености Вогака, влюбленности Мейерхольда в театральное зрелище и Соловьева в прошлое оказалось недостаточно. Тут не было главного — трамплина, заряда для актера-импровизатора. Мейерхольд-режиссер вдохновлял больше, чем автор сценария.

В апреле продолжались разговоры о создании студии, но в этом сезоне мы уже, разумеется, не рассчитывали ее осуществить. Между {195} прочим, мы сообщили наши планы Мейерхольду, который выразил желание участвовать. Как только это случилось, кружок превратился в театральную студию. Это произошло осенью 1913 года.

В эту же весну приехал в Петербург Художественный театр, который показывал «Мнимого больного» Мольераclxxxiii. Почему-то сам спектакль запомнился плохо. Ярким и живым остался в памяти только образ мнимого больного, созданный Станиславским. Станиславский писал портрет своего Аргана тремя красками. Чрезмерная мнительность, крайняя доверчивость и глупость. Портрет получился замечательный. Нельзя без веселой улыбки вспомнить эту высокую фигуру, кутающуюся в халат, скрюченную и несчастную после изрядной дозы лекарств, это лицо с остановившимся взором, выражавшее серьезное внимание. Он как бы прислушивался к чему-то внутри себя и вдруг с уморительной поспешностью убегал из комнаты. С наивной доверчивостью произносились им исковерканные латинские слова. Когда Арган излечивался, его лицо озаряла искренняя счастливая улыбка. Она вызывала множество улыбок в зрительном зале.

Художественный театр привез с собой и свой филиал — Первую студиюclxxxiv. Блок пошел на «Гибель “Надежды”» Гейерманса, которая его очень взволновала. В разговоре со мной он отозвался восторженно об этом спектакле и в заключение сказал: «Пойдемте на “Гибель "Надежды"” вместе, Валентина Петровна».

Мы условились встретиться прямо в театре. Сидеть пришлось в разных местах. После первого действия, когда в зрительном зале дали свет, я увидела Блока. Он шел ко мне по дорожке, в его глазах был вопрос. Меня не захватил первый акт. Молодежь играла очень искренне, просто и весело, но так всегда играли хорошие ученики Художественного театра. Все это я высказала Александру Александровичу, выразив удивление, что он пришел в восторг от такого обычного спектакля. Блок сказал мне: «А вы знаете, сегодня мне самому меньше понравилось».

Я не осталась после первого акта, о чем позднее очень сожалела, так как со второго акта играл М. А. Чехов, которого мне пришлось увидеть на сцене уже только после революции. Хотя Блок не упоминал его имени, говоря о «Гибели “Надежды”», мне кажется, что именно благодаря его игре этот спектакль так взволновал поэта. От весны 1913 года запечатлелся в памяти еще один эпизод.

Однажды мы вместе с Николаем Павловичем отправились навестить Александру Андреевну. Туда же пришла Люба и несколько позднее Александр Александрович, очень веселый. Ему сейчас же пришла фантазия утащить нас троих в Луна-парк, который находился совсем близко. Мы охотно согласились. Блоку очень хотелось покататься на искусственных горах, поэтому мы отправились прямо к ним. Николай Павлович уже испытал это удовольствие раньше и рассказал о неожиданных полетах, производивших жуткое впечатление: {196} «Сердце падает, и кажется, что оно разорвется». Эти слова подействовали на Любу, и она осталась стоять у загородки вместе с Николаем Павловичем, а мы с Александром Александровичем взяли билеты и поехали на тележке, в которой как раз было мало народу. Блок трогательно прощался с остающимися — «на всякий случай», а они смеялись и напутствовали нас комическими пожеланиями. Нам обоим понравилось мчаться вокруг горы, поднимаясь все выше и выше над городом, и неожиданно низвергаться вниз на каких-то сумасшедших поворотах.

Когда катание кончилось, лицо Блока сияло от удовольствия. Он сказал: «Чудесно! Едемте, Валентина Петровна, опять!» После этих слов наши спутники молча переглянулись и тоже взяли билеты. Мы вчетвером поместились на передних скамьях, а позади уселось несколько девиц, которые все время как-то механически визжали. Нам сказали, что содержатели Луна-парка им платили за это. Было непонятно, что прибавлял такой визг к аттракционам. Мы бы катались бесконечно, если бы не этот раздражающий крик.

После гор мы поплыли в лодке по гротам, но это оказалось совсем неинтересно — совершенно бездарная выдумка, которая нас почти рассердила. Затем мы отправились в лабиринт. Туда нужно было входить по одному друг за другом. Впереди шел Николай Павлович, за мной Александр Александрович и за ним Любовь Дмитриевна. Была кромешная тьма, мы ступали по чему-то мягкому, пол под ногами прыгал, позади опять кричали пустыми голосами. На меня это действовало ужасно. В то время как мои спутники веселились, у меня сердце сжималось от непонятной тоски. Блок говорил мне смешной вздор, но на этот раз я не могла отвечать ему в том же тоне, меня давила темнота, и я собрала все силы, чтобы не закричать от ужаса. Когда я потом рассказала об этом Блоку, он очень удивился и сказал, что на него темнота не действует так удручающе. Мы зашли еще в некоторые павильоны, а потом долго сидели в саду на скамейке.

Через несколько дней после этого к нам пришла Люба и рассказала, что Александр Александрович каждый день ходит один кататься на горах: «Докатывается до сумасшествия». С ним всегда так бывало: когда начинал увлекаться чем-нибудь, весь отдавался этому увлечению.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница