С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница33/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   ...   41
    Навигация по данной странице:
  • {203}
  • {204}

Кое‑что о футуристах


В конце ноября в Калашниковской бирже под председательством Ф. Сологуба состоялся диспут. С докладом «О современном репертуаре» выступил Аничковclxxxix. В сущности, из этого ничего не получилось, диспута не было, а вышло — «у кого что болит, тот о том и говорит». Каждый из оппонентов высказывал о театре свое наболевшее, независимо от темы. Особенно характерным в этом смысле было выступление маститого режиссера Е. Карповаcxc, который горько жаловался на все новшества в театре и на то, что теперь игнорируется актер. Так как Карпов главным образом нападал на Мейерхольда, последнему пришлось возражать ему и тоже уйти таким образом от темы. К ней вернул собрание молодой футурист Игнатьев. Он, между прочим, сказал, что из всех постановок прошедшего сезона ему больше всего понравилась пьеса «Двенадцатый год», но не потому, что это переделка «Войны и мира». «Толстого я терпеть не могу», — заметил он неожиданно вскользь. Дальше ему говорить не дали. В зале поднялся невообразимый шум, раздались возгласы негодования. Вся наша компания сидела на эстраде, и нам прекрасно было видно публику. Я заметила старика с длинной седой бородой. У него был вид почтенного профессора, но в этот момент он неистово кричал: «Долой!» — и рот его был похож на волчью пасть. Нас возмутили нелепые протесты публики, и мы зааплодировали с возгласами «Просим!» А. Н. Чеботаревской кое-как удалось водворить спокойствие, и она тихо сказала Игнатьеву: «Продолжайте дальше, но не повторяйте этой фразы». Однако, начав, он опять сказал: «Толстого я терпеть не могу». Зал снова бурно запротестовал. {203} Вдруг на эстраде появился Василиск Гнедовcxci. С гордо поднятой головой он бросил в публику: «Идиоты!» К нашему удивлению, ему дружно зааплодировали и засмеялись. Затем в зале послышался мягкий звон шпор, и представитель порядка очутился на эстраде. Он деликатно взял за локоть Гнедова и вывел его через публику, причем поэт сохранял вид, полный достоинства. Я никогда не бывала на выступлениях футуристов. Мне казалось, что они главным образом ищут скандала. Теперь мне прежде всего не понравилась публика и захотелось пойти на лекцию футуристов. Вскоре мне предложили отправиться на лекцию-доклад Давида Бурлюкаcxcii «Пушкин и Хлебников».

Когда мы с Сергеем Михайловичем Бонди пришли в Тенишевскую аудиторию, у кассы стояла кучка студентов и уговаривала всех подходивших не брать билетов: «Футуристы осмеливаются порицать Пушкина». Публика решила обидеться за Пушкина заранее, и настроение зала сразу было враждебное. Нас удивило больше всего поведение одного серьезного критика, который сидел в первом ряду и, совершенно не стесняясь, делал замечания докладчику по поводу неверных ударений и некоторых провинциализмов, свойственных южанам. Между тем доклад был интересный. У Бурлюка чувствовались эрудиция и ум, а публику возмущало уже одно то, что рядом с именем Пушкина он осмелился ставить имя какого-то Хлебниковаcxciii. Когда Бурлюк цитировал его, в зале хохотали и шикали. Как это ни странно, таким же хохотом одна группа встретила цитату из «Медного всадника» — публика, обожавшая Пушкина, не узнала его стихов. Докладчик сделал паузу и добавил: «Так писал поэт начала девятнадцатого века». После этого публика почувствовала себя немного сконфуженной и стала вести себя тише, так что удалось все-таки прослушать доклад до конца.

Я спрашивала мнение А. Блока о стихах Хлебникова и Маяковского. Александр Александрович находил их талантливыми.

Познакомилась я с обоими поэтами в «Привале комедиантов»cxciv, еще задолго до его открытия. Приходила я туда к своим близким знакомым — Борису Пронину и Вере Александровне Лишневской. Поэты тоже, вероятно, посещали еще неотделанные помещения ради Пронина, который привлекал всех людей художественного мира своим обаянием, оригинальностью и влюбленностью в искусство. У большого камина архитектора И. Фомина сидели мы часто по вечерам втроем — Велимир Хлебников, Владимир Маяковский и актриса Веригина.

Хлебников был красивым юношей с ясным лбом, с тщательно вычерченными бровями. Он почти не улыбался и мало говорил. Рассказывали, что он очень беден и спит на голой скамье, прикрываясь газетой. На вид это был воспитанный молодой человек, прилично одетый, умеющий носить костюм. Помню, что Хлебников очень нравился Мейерхольду. Мне они казались даже немного похожими.

{204} Внешность Маяковского носила черты какой-то небрежности. При хорошем росте и статности — неловкие манеры, может быть от застенчивости. Черты лица грубоватые. Некоторые считали его красивым. Несмотря на репутацию предельно дерзкого юноши, Маяковский, в сущности, был застенчив. Я в этом убедилась во время наших бесед у камина.

Мне очень нравилось поддразнивать обоих моих собеседников, особенно Маяковского. Как-то я ему сказала: «А ведь вы нисколько не футурист — говорите всегда о настоящем. Вы скорее презантист — Indicatif present. Впрочем, нет, у вас собственный оригинальный строй стиха. Вы все-таки футурист, но futur simple, а вот Хлебников futur absolut». Во время таких разговоров милые талантливые глаза Хлебникова улыбались вместо губ, он обычно не сердился. Но однажды я пошутила, сказав: «Уж не являетесь ли вы Тредиаковским для будущей формы поэтической мысли?» Хлебников вдруг вскочил и убежал. Я была озадачена. Маяковский тихо сказал с упреком: «Ай, как вы обидели моего друга!» И в этот момент у него было огорченное и славное лицо. Мне стало еще больше неприятно, и я с досадой сказала: «А что же вы молчали? Не могли защитить его? Ведь перед публикой вы смелы и даже чрезмерно!» На это Маяковский что-то смущенно проговорил, очевидно, не желая быть резким. Эта беседа троих у недостроенного камина в «Привале комедиантов» была последней.

С В. В. Маяковским я продолжала видеться в том же артистическом подвале и в присутствии Пронина и Лишневской. Разговоры были общие, причем поэт никогда не бывал оживленным, но однажды я его встретила таким у Ф. И. Шаляпина. Вторая жена Федора Ивановича — Мария Валентиновна была моей подругой детства, и я заходила к ней иногда днем, чтобы повидаться. В этот раз я застала гостей — поэтов Клюеваcxcv и Маяковского. Было два часа дня. Шаляпин уже встал и завтракал. Я села на софу возле Клюева. Маяковский сидел близ Федора Ивановича. Их разделял угол стола. Поэт как-то нелепо, по-детски придвинулся слишком близко, загнав себя спинкой стула как бы в щель. Руки оказались под столом. Хозяин больше молчал, а гость говорил не смолкая. «Я… я…» — звучало назойливо и неприятно, самоуверенный тон резал слух. Клюев, которому, как и мне, Маяковский был виден в профиль, тихо сказал: «Иде‑ет железо на белую русскую березку». Я была изумлена. Что случилось с поэтом? Может быть, он в присутствии знаменитости почувствовал себя «в ударе», как на эстраде. Или смутился до крайности, сделался дерзким от отчаянного конфуза? Вернее последнее. Встретив Маяковского через несколько лет у Бориса Пронина в Москве, я снова удивилась. Он опять произвел на меня впечатление скромного, смущающегося человека. Точно таким же показался он Ольге Михайловне Мейерхольд во время постановки «Мистерии-буфф». «Ужасно милый, застенчивый…» — сказала она.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница