С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница36/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41
    Навигация по данной странице:
  • {215}
  • {216}

Последние искры веселья


Осенью 1915 года я вернулась в Петроград. 13 октября у меня родился сын. Любовь Дмитриевна согласилась быть крестной матерью. Первый мой выезд после болезни был к Блокам. Из Пскова приехал на несколько дней Николай Павлович. Любовь Дмитриевна зашла к нам и пригласила к себе от имени Александра Александровича. Помню, как я радовалась предстоящему свиданию с Блоком. В сердце возникло особенное веселье, как всегда при мысли, что буду за блоковской чертой и все станет необычным. Собралась наша компания в небольшом количестве. Когда я вошла, Александр Александрович сидел на диване. Он сейчас же обратил внимание на мою меховую пелерину. С милой приветливостью прозвучала фраза: «Вы в соболях, Валентина Петровна». Весь вечер Блок был в чудном настроении. После чая мы перешли в кабинет. Соловьев и, кажется, Кузьмин-Караваев стали играть в шахматы. Кому-то вздумалось держать пари за одного из них. Александр Александрович немедленно принял участие и вошел в азарт. Скоро ему надоело дожидаться конца партии, и он предложил просто играть в чет и нечет, открывая наудачу книги на какой-нибудь странице. Стали играть все. Меня нисколько не увлекала игра, но мне нравилось смотреть на смеющееся, азартное лицо Блока, который одинаково веселился, когда выигрывал и когда проигрывал. В результате в проигрыше остался он один, и все над ним потешались. Мне было как-то особенно весело, как в былые времена на Лахтинской и на Галерной. Я не подозревала, что такой вечер больше никогда не повторится.

В продолжение зимнего сезона 1915/16 года я виделась с Блоком реже. Я была занята ребенком и театральными делами. Студию я больше не посещала. Как-то получилось, что Любовь Дмитриевна, Ада Корвин и я вышли из ее состава. За два года работы с Мейерхольдом мы поняли, что создание своего театра не было, в сущности, его целью. Он просто экспериментировал, учил и учился сам. Нам всем Мейерхольд, несомненно, дал очень много, но мы жалели о том, что наши занятия все же не вылились в какое-либо театральное начинание.

К тому времени перестала существовать «Бродячая собака», и на Марсовом поле открылся «Привал комедиантов». Его организовали Пронин и Лишневская. Вместе с ними я мечтала о том, чтобы разыгрывать пьесы. Лишневская попросила меня привлечь к работе в «Привале» {215} Мейерхольда. Всеволод Эмильевич охотно согласился. Студия была тоже привлечена, так что работать ему приходилось со своими актерами.

Мы опять стали бывать вместе. Для совещаний встречались часто у Пронина в студии или в итальянском ресторанчике Франческо Тани на Итальянской улице. Все шло отлично, но однажды я уехала на один день в Псков, и в мое отсутствие было принято решение, которое повергло меня в уныние. То ли самому Мейерхольду, то ли Пронину пришла в голову мысль возобновить пантомиму Шницлера «Шарф Коломбины»ccx, которая была блестяще поставлена Мейерхольдом в Доме интермедии. Я знала по опыту, что из возобновления ничего хорошего получиться не может. Так и случилось. Мейерхольд начал зачем-то сокращать пантомиму и, боясь сентиментальности, засушил ее.

Кроме того, он допустил ошибку в распределении ролей. Сначала он дал роль Коломбины Кулябко-Корецкой. Ее маской был слуга просцениума, и было очевидно, что Коломбину она сыграть не может. Вскоре Мейерхольд в этом убедился. Взяли эстрадную танцовщицу Павлову, хорошо тренированную, с прекрасными данными, но незнакомую с принципами Мейерхольда. Уже на репетициях она играла с чисто внешним темпераментом, на спектакле же получилось и вовсе нечто ужасное. В трагические моменты она так громко дышала, что было слышно в самых последних рядах. К тому же она немилосердно стучала мебелью и даже уронила стол. Беззвучность и легкость, которых добивался Мейерхольд, исчезли. На первый план выступило тривиальное «переживание». Первую постановку «Шарфа Коломбины» Станиславский назвал гениальной. Про возобновленную так сказать было нельзя.

Публика на открытии «Привала комедиантов» была смешанная. Так как переделка подвала и роспись его стоили довольно дорого, пришлось идти на компромисс и пускать больше богатой публики. Поэтому атмосфера на вечерах «Привала комедиантов» была не та, что в «Бродячей собаке». Люди искусства встречались там чаще днем. Мы заходили туда обедать в «таверне» (комната, расписанная Григорьевым). Здесь было что-то от старой Германии, а современность проглядывала в манере художника. Почти гигантские фигуры по стенам — трактирщики, гуляки и неожиданно ласкающие глаз цвета — алый с лазоревым. Средняя комната, расписанная Яковлевым, с беспокойным ярко-синим тоном, с Арлекином, который, казалось, пришел из современной Франции, нравилась мне меньше. Чрезвычайно удачно был отделан Судейкиным маленький зрительный зал, сцена и боковая комната. Тут ощущалась старая Венеция, поданная как бы через призму Гофмана.

Был один замечательный вечер, когда Слонимская и Сазонов показывали на золотой сцене «Привала» свой театр марионеток в декорациях и костюмах Добужинского. Куклы были выточены с совершенным {216} искусством. Этот маленький старинный театр был очень на месте в комнате Судейкина с ее преобладающим черным цветом, с бирюзовыми медальонами, кусочками зеркал на потолке и нарисованной на закрытых ставнях Бауттой. Я рассказала об этом вечере Блоку и уговаривала его пойти в «Привал» хотя бы днем, но он ни за что не соглашался и упрекнул меня за то, что я сама же рассказываю о бывающих там субъектах, вроде богача Дм. Рубинштейна, и все-таки приглашаю его. В. А. Лишневская говорила мне после смерти Александра Александровича, что он все же был в «Привале комедиантов» — после революции, встречал там Новый год в костюме Пьеро. Это понятно, потому что тогда, разумеется, публика была совсем другая. Тогда Любовь Дмитриевна каждый вечер читала там «Двенадцать» и, как мне говорили, читала интересно и глубоко.

В год открытия «Привала комедиантов» Мейерхольд, кроме «Шарфа Коломбины», там ничего больше не поставил, но мы продолжали сохранять с ним дружеские отношения. Александр Александрович также не порывал с Мейерхольдом, продолжая редактировать стихотворный отдел в «Журнале Доктора Дапертутто». В первой книжке 1916 года напечатан «Голос из Хора»:

Как часто плачем, вы и я,
Над жалкой жизнию своей,
О если б знали вы, друзья,
Холод и мрак грядущих дней!

Мрачные ноты все чаще проскальзывали и в разговорах Блока. При свиданиях мы реже шутили и смеялись.

Лето я провела в Пскове. Когда приехала в Петроград, узнала, что Люба собирается уезжать в провинцию. Я решила работать все-таки в «Привале комедиантов».

Пронин и Лишневская просили меня написать пьесу специально для постановки в «Привале». Я принялась за работу. Само расположение комнат, роспись на стенах подсказывали тему. Я написала одноактную вещь под названием «На миг воскресшая Баутта и некоторое напоминание об Амадеусе Гофмане». По разным причинам пьеса не была поставлена в «Привале».

Николай Павлович отправился вместе со своей частью на румынский фронт. Личные переживания опять закрыли для меня все остальное. Я даже не удосужилась пойти на выступление певца Алчевскогоccxi, который с большим успехом, очень тонко исполнял романсы Гнесина на слова Блока. «Песнь Алискана» из пьесы «Роза и Крест» Гнесин играл и напевал нам сам у Бонди. В конце января я получила телеграмму от мужа, который вызывал меня в Одессу, куда перевели их часть.

Последнюю встречу с Блоком не помню. В 1916 году он был призван в армию и уехал еще до моего отъезда.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница