С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница37/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41

{217} Последняя глава


Мне вечность заглянула в очи,

Покой на сердце низвела,

Прохладной влагой синей ночи

Костер волненья залила.



А. Блок

Я уехала в Одессу за месяц до Февральской революции. После февраля получила письмо, полное восторга, от Ады Корвин, которая встретила революцию с большой радостью. Через некоторое время стала получать письма и от Любы. В одном из них она жаловалась на то, что Александр Александрович ничего не пишет, очень занят общественными деламиccxii. Ближе к осени она обратилась ко мне с просьбой прислать им белого хлеба. Я сразу же исполнила ее просьбу, но ответа уже не получила. Сообщение становилось все затруднительней.

Я рвалась домой, но из-за маленьких детей (в Одессе у меня родился второй сын) вынуждена была оставаться на юге около четырех лет.

Все эти годы я копила вопросы Блоку, так как привыкла нести все свои суждения на его суд. Я обрадовалась Брестскому миру, в голове зароились мысли, и я представляла себе, как передам их Блоку, гадая, что он на это ответит. Через некоторое время до нас дошли «Скифы» и «Двенадцать». В кругах интеллигенции ходила фраза: «Блок благословил большевизм». Нас все больше и больше тянуло на родину, но мы попали туда только в двадцать первом году.

По приезде в Москву я прежде всего встретилась с Мейерхольдом, который заведовал Театральным отделомccxiii. У Всеволода Эмильевича было мрачное настроение из-за мучившей его болезни — на плече у него была сплошная рана туберкулезного характера. Мейерхольды жили впроголодь, вернее, даже просто голодали, как большинство. После того как я почти изо дня в день наблюдала их жизнь, видела зияющую рану на плече Мейерхольда, мне всегда было смешно слышать, как некоторые удивлялись, каким образом он стал большевиком, предполагая, что он это сделал из выгоды. Я ни одной минуты не сомневалась в том, что он был искренен.

Мне очень хотелось поскорее увидеть Александра Александровича и Любу. Я собралась поехать осенью в Петроград, но вскоре после моего приезда в Москву Блок приехал туда сам, чтобы выступить на вечере. Я узнала об этом, но, к своему большому огорчению, никак не могли пойти повидаться с мим. У меня сильно опухла щека, было бы смешно явиться на вечер с флюсом, да и вообще встречаться с Александром Александровичем после долгой разлуки больной мне не хотелось. Я надеялась, что скоро увижу его и Любовь Дмитриевну в Петрограде. Мне передавали потом, что в этот приезд у Блока был очень болезненный вид, он казался слабым, на вокзале перед отходом {218} поезда его видели опирающимся на палку. Выше я описывала встречу Волоховой с Блоком в Художественном театре. Встреча эта произошла как раз тогда. Несмотря на сообщения о плохом состоянии здоровья поэта, мне не приходила в голову мысль, что болезнь его опасна, поэтому смерть Блока явилась для меня совершенно неожиданным ударом. Помню, как в яркий солнечный день летом нежданно-негаданно пришло известие о его кончине через банальную газетную заметку. Писал Коган. «Умер Александр Александрович Блок, вспомнились мои разговоры с ним…»ccxiv Дальше я не стала читать, достаточно было первой фразы, а то, что следовало дальше, было уже не о Блоке. Смерть Александра Александровича показалась невероятным, страшным явлением, никак не укладывающимся в сознании. Ушел самый большой, самый нужный из нас, так рано, в разгар творческой жизни! — это первое, что сверлило мозг, а затем с каждым днем все больше росло ощущение утраты необходимого, важного для меня лично.

Все скопившиеся вопросы остались без ответа.

Я могла подолгу не видеть Блока, не переписываться с ним, мне достаточно было помнить, что он, знающий, с моей точки зрения, больше всех других, существует, что у него можно спросить при свидании обо всем. Теперь он не существовал. И еще мне было горько оттого, что вместе с поэтом покинул жизнь его веселый двойник, умевший зажигать огоньки неповторимых шуток и вызывать в нас беспечный смех.

Зимой я поехала в Петроград, с тем чтобы повидаться с Любовью Дмитриевной и Александрой Андреевной. Они жили в блоковской квартире (угол Пряжки и Офицерской) вместе с Марией Андреевной Бекетовой, с «тетей», как называл ее Александр Александрович, не прибавляя имени. Александра Андреевна едва говорила, настолько она чувствовала себя плохо, но мне очень обрадовалась и все время, пока я была у них, сидела со мной. Сначала я боялась упоминать об Александре Александровиче, но потом случилось как-то так, что мы только о нем и говорили. Вышло это просто и легко.

Александра Андреевна вспоминала о сыне так, как будто он не ушел навсегда. На письменном столе стояла фотография Блока с очень худым лицом и большими сияющими глазами, необыкновенно живыми. Когда я стала ее рассматривать, Александра Андреевна сказала: «Сашенька тут веселый, он ведь часто бывал веселым даже и в последние годы». Пока Люба занималась хозяйскими делами в столовой, я сидела с «тетей» и Александрой Андреевной в их комнате. Между прочим, мать Блока сказала: «Валечка, Люба меня теперь любит, она заботится обо мне». Когда пришла Люба, я сразу почувствовала, что с ней не надо говорить о Блоке. Она очень изменилась: одетая во все черное, казалась другой. Траур подчеркивал ее скорбь. Люба старалась говорить обо мне, расспрашивала о Николае Павловиче, {219} о детях, о своей жизни почти не говорила. Только в следующие приезды, когда горе улеглось, она рассказала мне о последних днях Блока.

Приехав опять в Петроград, кажется, через год, я не застала Александру Андреевну в живыхccxv. С Марией Андреевной я виделась без Любы, и «тетя», говоря о ней по обыкновению с нежностью, все-таки упрекнула за жестокий, по ее мнению, поступок в отношении Александры Андреевны.

Незадолго до смерти Александра Александровича, будучи не в состоянии выдержать дольше разлуку с больным сыном, Александра Андреевна приехала в Петроград. Когда она пришла к Блоку, Любовь Дмитриевна не пустила ее в квартиру, стояла с ней на лестнице и упросила отложить свидание с сыном, уверяя, что волнение плохо отразится на его здоровье. Александра Андреевна подчинилась этому требованию и уехала, но ей не пришлось уже больше видеть Александра Александровича, так как он вскоре умер. Я не заговаривала об этом случае с Любовью Дмитриевной, но впоследствии она рассказала мне о нем сама. Между прочим, она говорила, что мать убийственно действовала на Блока во время болезни. После свидания с ней ему становилось значительно хуже. Мать и сын неизменно заражали друг друга своей нервозностью. Люба говорила еще, что во время болезни, несмотря на сильную привязанность к матери, Блок не выражал желания видеть ее близ себя. Он хотел присутствия одной Любы. По ее словам, ей самой было очень тяжело отговаривать Александру Андреевну от свидания с сыном, но «я надеялась, — говорила Любовь Дмитриевна, — что он поправится, а тут мне казалось, что свидание это его окончательно убьет». Сама Александра Андреевна простила ей этот случай, это доказывает приведенная выше фраза — «Люба меня теперь любит…» Действительно, после смерти Блока Любовь Дмитриевна очень заботилась о его матери, окружая ее вниманием и лаской.

О последнем периоде жизни Блока я много говорила с моей подругой Н. И. Комаровскойccxvi, которая рассказывала мне о своих встречах с поэтом во время работы в Большом драматическом театре. Она была приглашена туда в начале революции. Блок принимал участие в работе этого театраccxvii. Надежду Ивановну Комаровскую Александр Александрович знал по нашим рассказам еще со времени театра Комиссаржевской. Комаровская служила тогда в Казани и тяжело заболела. До нас дошел слух, что она при смерти. Это известие глубоко огорчило меня. Мы говорили с Волоховой о болезни Комаровской как раз у Блоков и от них послали телеграмму: «Надя, не умирай». Когда Блок уже после революции познакомился с Комаровской, он прежде всего спросил ее: «Вы та самая Надя, которой послали телеграмму “Не умирай”?» Надежда Ивановна сразу почувствовала симпатию по отношению к себе со стороны поэта, и они очень скоро подружились, часто гуляли вместе по Петрограду, много говорили с увлечением об {220} искусстве и о революции. Между прочим, во время одной из прогулок Блок сказал ей с шутливой интонацией: «Вы не похожи на актрису, вы — как Валя Веригина».

Надежда Ивановна говорила мне, что Александр Александрович в первое время их знакомства бывал часто веселым, но мало-помалу стал мрачнеть.

Однажды вся труппа Большого драматического театра фотографировалась, через стеклянный потолок лился дневной свет, придававший лицам мертвенный отпечаток. Блок обратился к Надежде Ивановне со словами: «Вы замечаете, что у всех нас лица, опаленные огнем великого гнева?» Разговоры в этом духе Блок стал вести, по словам Комаровской, часто, но все же ей удавалось иногда настраивать его и на юмористический лад. Например, она как-то назвала некоторых писателей, главным образом, кажется, сотрудников журнала «Весы»ccxviii, именами падших ангелов из романа Анатоля Франса «Восстание ангелов». Александр Александрович находил сравнения очень удачными и смеялся больше всего над собой. Его Комаровская сравнила с ангелом Мираром, покинувшим небесные чертоги ради любви к кафешантанной певице. На земле Мирар стал музыкантом, но ему трудно было приспособиться к ее условиям. Его небесные мелодии были чужды людям. Мирар спрятал свои крылья в стенной шкаф, где их уничтожала моль, несмотря на то, что он сыпал и перец, и камфару, и соль, чтобы их спасти. Ангел приходил посмотреть на свои погибающие крылья и тихонько плакал. Последнее время всякий раз, когда Комаровская встречалась с Блоком, она спрашивала, как его крылышки, а он с горьким смехом отвечал: «Плохо, Надежда Ивановна, от них остается уже очень немного». Незадолго до того как поэт окончательно слег, она встретила его на улице и была поражена той переменой, которая в нем произошла. Комаровская не выдержала и сказала ему с тревогой: «Александр Александрович, что же остается обыкновенным слабым людям, если вы не выдерживаете?» Он как-то весь встрепенулся и ответил поспешно: «Нет, Надежда Ивановна, я верю… верю… и со мной пройдет». Однако болезнь сердца не прошла, а все усиливалась. Поэт уже не выходил из дому и не вставал, и все ближе подступало последнее отчаяние. Однажды Любовь Дмитриевна, находившаяся неотлучно возле больного, услышала из соседней комнаты тяжелые рыдания. Она сейчас же прибежала к Александру Александровичу со словами: «Саша, что ты?» Блок горько и безнадежно плакал, закрыв лицо руками. Когда последнее отчаяние подступило к нему, измученному физическими страданиями, он окончательно изнемог.

Мне лично осталось лишь печальное утешение, что я не была свидетельницей угасания Блока, и в моей памяти остался жить большой, веривший в свою миссию поэт и ничем не заслоненный образ беззаботного предводителя «снежных масок» — «того, веселого, в сукне да соболях»ccxix.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница