С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница4/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41

«На дне»


Еще до перехода в здание театра в Камергерском переулке начались репетиции пьесы Горького «На дне». Сам автор читал ее труппе в том же помещении, где нас экзаменовалиxiv. Он сидел за столом. Режиссеры и актеры расположились кто возле него, кто на скамейках у стены, ученики — просто на краю подмостков.

Горький был виден мне в профиль — с длинными волосами, в черной длинной блузе с поясом. Когда он входил, я заметила, что у него стройная фигура и застенчивые, мягкие движения, искупавшие неправильность лица.

Алексей Максимович читал без всякой претензии на «художественное» чтение. Интонации не отличались разнообразием, голос был тихий, но слова произносились внятно. Было ясно, что пьеса эта — песня его сердца. Все почувствовали с первых же фраз, что автор любит и жалеет своих несчастных героев. Запомнились особенно в его передаче диалоги Луки и Анны. Необыкновенно убежденно и тепло читал Горький слова Луки: «А господь взглянет на тебя кротко — ласково и скажет: знаю я Анну эту! Ну, скажет, отведите ее, Анну, в рай! Пусть успокоится… Знаю я, жила она — очень трудно… очень устала…»

Но всего удивительнее читал он реплики Анны: «А… может… может, выздоровлю я?» и «Ну… еще немножко… пожить бы… немножко! {33} Коли там муки не будет… Здесь можно потерпеть… можно!» В словах этих, произнесенных просто тихим голосом, почувствовалась робкая надежда и мучительное желание жить. Даже в передаче прекрасной актрисы Савицкой они не производили такого сильного впечатления. Так же задушевно, с глубокой жалостью читал Горький разговор Луки с Актером. Был такой момент, когда Алексей Максимович вдруг остановился, смахнул слезу, потом сказал тихо, как бы в сторону: «Хорошую пьесу написал» — и продолжал читать.

Все слушатели были растроганы до глубины души. Все признали пьесу сильной, глубокой, художественно законченной.

К репетициям приступили с радостным волнением. Было видно, что работа над ролями интересовала, захватывала. На одной из первых репетиций Немирович и Станиславский заставили исполнителей показывать типы. Качалов сыграл кусочек из роли Барона в двух вариантах. Один был принят и остался навсегда, но и другой оказался тоже очень интересный, характерный и смешной. Качалов как-то потешно выпячивал нижнюю губу, и при этом лицо его удлинялось. Говорил он на низких нотах, сюсюкая, как человек, у которого не хватает зубов.

Книппер не сразу нашла тон Настёнки. Манера говорить со сжатыми зубами, давшая нужную окраску образу, появилась, впрочем, уже на одной из первых репетиций.

Поразил всех Константин Сергеевич. Однажды на него «сошло вдохновенье», и он стал показывать, как надо играть. Он брал из каждой роли по нескольку фраз, и в течение короткого времени перед нами прошли все образы «дна» — блестящие наброски ролей, которые изумляли своей подлинностью и разнообразием. Женщины и мужчины, молодые и старые игрались человеком большого роста, с мужественным голосом, со значительным, определенным лицом — так, что никто уже не замечал ни его роста, ни его голоса, а видели то рыхлую торговку Квашню, то тощего Актера, то Алешку. Последнего Станиславский изобразил совершенно изумительно.

Алешка — Станиславский с добродушной, до глупости, улыбкой появлялся как бы в дверях и посылал «жителям» воздушный поцелуй, но целовал не концы пальцев, а пальцы, сложенные в кулак. Он делал это весело, с довольным видом, с полной уверенностью, что всем очень приятен: «Извините… простите… Я человек вежливый…» — это говорилось необыкновенно легко.

Веселый мальчишеский задор слышался в словах: «На, возьми меня за рубль за двадцать! А я — ничего не хочу». И все эти «я — ничего не желаю!» «Ничего не хочу и — шабаш!» произносились с предельной легкостью, доступной, пожалуй, одному Станиславскому. Движения его были также поразительно легки.

Огромный Станиславский вдруг потерял свой рост и свой вес, бросился на пол, как мальчишка, юркнул под стол и скрылся, проскочив {34} между нар. Актеры восхищались, смеялись и вдруг смутились. Что им оставалось делать после такого блестящего показа? Но в конце концов взяли себя в руки. Станиславский показывал не за тем, чтобы его копировали или, еще того хуже, падали духом. Все принялись за работу с новым рвением. Большинство исполнителей подхватило зерно, брошенное Константином Сергеевичем, и развивало дальше роль по-своему; те же, кто пытался копировать, проиграли. В тот период говорил с актерами, давал объяснения В. И. Немирович. Станиславский больше показывал, будил воображение. Оба режиссера дополняли друг друга. Владимир Иванович обогащал своими замечаниями, а Константин Сергеевич изображением того, как надо играть.

Вскоре перешли в отстроенный Морозовым театр в доме Лианозова, в Камергерский переулок. Открытие было торжественноеxv.

В главном фойе устроили парадный обед. Здесь новые ученики, кажется, в первый раз увидели С. Т. Морозова.

Сказать по правде, никто из нас не обратил на него особого внимания. Увидели, чтобы сейчас же забыть, и забыли бы, если бы он невольно не напоминал о себе своим скромным присутствием на некоторых репетициях, больше на генеральных, или по вечерам на спектаклях. Он иногда брал на себя обязанность руководить освещением на сцене, которым очень интересовался, придавая ему большое значение, так же как и режиссеры Художественного театра. Вообще, Савва Тимофеевич был очень скромным человеком. Увидев его в театре, никто бы не подумал, что именно он помог этому театру жить.

Отделка театра нам понравилась. За кулисами было уютно. Наверху женское фойе, внизу мужское. Большие мягкие диваны, на которых так уютно сидеть и отдыхать, мечтая о будущем, разговаривая о прекрасном настоящем. Надоевший очень скоро архитектурный стиль «модерн» навсегда остался приятным и милым для меня в стенах Художественного театра.

Наступило первое представление пьесы «На дне»xvi. Тут был такой же «оркестр», как в чеховских пьесах. За немногим исключением, все играли замечательно. Образы, созданные Художественным театром, стали каноном для всей провинции. Лука — И. М. Москвин, Сатин — К. С. Станиславский, Барон — В. И. Качалов, Настя — О. Л. Книппер, Татарин — А. Л. Вишневский и другие в громадном количестве копий, хороших и плохих, распространились по всем городам.

Великолепно играл Москвин Луку. Казалось, обман, врачующий бедные измученные сердца, утешал так же и самого Луку — Москвина — таким счастьем веяло от слов, которыми он утешал Анну, Актера, Сатина. Удивительно подлинен был Качалов в роли оборванного падшего аристократа. Казалось, это был живой барон с высоким, переходящим в фальцет, голосом. Куда прятал свой низкий, изумительный голос Качалов, было тайной, потому что «безголосым» {35} тоном он говорил необычайно легко, Как будто бы у него другого и не было. Аристократические жесты, легкомысленные, небрежные, но с оттенком изысканности, контрастировали с лицом забулдыги в жалких лохмотьях, и это невольно смешило. Но были моменты, когда участь этого не стоящего сожаления человека все же печалила.

Станиславский в роли Сатина сразу почувствовал себя королем дна, а отсюда некоторая напыщенность речи — язык короля ночлежки не похож на язык простых смертных. Сатин у автора не просто говорит, он изрекает. Станиславский тоже почти декламировал, но декламировал не по-трафаретному, не по-актерски. Живописная внешность, интересное лицо, жесты широкие и свободные — на нарах возлежал действительно «король ночлежки». Царственность босяка удалась Станиславскому в совершенстве.

Живым татарином был Вишневский. Я всегда ждала фразы: «Нельзя спать — нельзя деньги брать… Мертвые… пьяные…» Она сопровождалась жестом, полным бешеного негодования, — Вишневский хватал свою одежонку и убегал.

Из учеников в пьесе были заняты немногие, главным образом в третьем действии, в сцене скандала. Мы с Надей Секевич вступили в пьесу уже на второй год и чередовались с кем-то из учениц. Когда я вмешалась в толпу в первый раз, мне стало жутко. На сцене творилось что-то страшное. М. Ф. Андреева — Наташа, бледная, с полураспущенными волосами, металась, сидя на полу, раскачивалась и причитала. Было мучительно жаль ее. Лихо свистел Барон в истерическом упоении скандалом. Сзади нас кто-то бросился на загородку. Я оглянулась и невольно наклонилась вперед. Это был Сатин, с горящим взглядом, с раздувающимися ноздрями. Он что-то крикнул, и большая ступня мелькнула совсем близко от моего лица. Станиславский ринулся вперед, как бы расталкивая толпу (на самом деле никого не задевая), и промчался мимо, Тут же кричал неистово Баранов — Кривой Зоб, но его неистовство нисколько не волновало и не пугало, между тем он-то и был опасен для партнеров, потому что совсем не владел собой. Однажды бедная Мария Федоровна Андреева возвратилась со сцены после третьего действия вся в слезах. Баранов ухитрился ее ударить каблуком в лицо — почти в висок. После этого на сцене мы все его сторонились.

Рядом со Станиславским атмосфера была как бы наэлектризованная, так же как во время представления «Врага народа».

Пьеса «На дне» шла часто. Она стала главным событием сезона.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница