С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница5/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41

Школьное


Занятия с учениками начались после перехода в новый театр. Утром бывали уроки танцев и фехтования. Преподавали артист балета Манохин и Понс (фехтование). Манохин обращался с нами {36} как с маленькими, придирался, преувеличивал наши недостатки. Во время port de bras всегда говорил: «Мадемуазель! Что это за лапы? Вам скажут на сцене — герцогиня, ваша светлость, а вы протянете такую лапу!» Все же этот сухой, подвижный человек без возраста был нам симпатичен. Нам даже нравились его странности, смешили. На меня, например, он всерьез пожаловался Владимиру Ивановичу, что я нарочно делаю все не той ногой. Владимир Иванович передал мне это с едва скрываемой улыбкой и предложил быть внимательнее. С Манохиным мы проходили балетный экзерсис, движения характерных танцев, некоторые танцы целиком, а также бальные. Танцевали мазурку из «Ивана Сусанина».

В. И. Немирович пригласил читать историю театра Боборыкинаxvii, но лекций было очень немного, притом лектор больше рассказывал о личных впечатлениях. «Когда покойная Рашель…» — так он обычно начинал; всюду фигурировала Рашель, которую он, кажется, в молодости видел. Между литераторами и актерами его называли Пьер Бобо. Тогда нам он казался невероятно старомодным. Помню плавный жест двумя пальцами, который он несомненно заимствовал у итальянцев, а из его лекций не помню ничего, даже о Рашели.

По драме у нас было несколько преподавателей. Нас разделили на группы. Большинство девушек нашего курса занимались с М. Г. Савицкой. М. А. Самарова взяла троих — Веру Иванову, Надю Секевич (впоследствии Комаровская) и меня. Мужчины занимались с Загаровым, Тихомировым, Качаловым и, кажется, с Бурджаловым. Каждый вторник в час дня был урок Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Все, что мы делали за неделю с нашими преподавателями, проверялось им. Все, кто хотел, могли читать ему на каждом его уроке.

, Начали мы с чтения гекзаметра, затем перешли к художественному гекзаметру, то есть к чтению подчеркнуто скандированному. Владимир Иванович придавал большое значение чтению «Илиады», баллад Жуковского. После художественного гекзаметра обратились к стихам и прозе.

Выбор зависел от самих учащихся, что нравилось — тем и занимались. Владимиру Ивановичу подавалась тетрадь с переписанным стихотворением, и он делал в ней отметки, слушая ученика. Замечания Владимира Ивановича были чрезвычайно умны и открывали всегда что-нибудь новое. Мы увлекались его уроками, ждали их с нетерпением.

Занятия с Марией Александровной Самаровой были также ценны, я лично очень многим ей обязана. Как актриса она отличалась искренностью и простотой тона. Искренность и простоту старалась развить и в ученицах.

Она занималась с нами тремя сразу: таким образом, выслушивались замечания, касающиеся и других, что приносило несомненную пользу. Мария Александровна обладала необыкновенной способностью {37} когда угодно заплакать настоящими слезами и смеяться самым искренним смехом. Заметив, что у кого-то из нас не выходит какой-нибудь кусок стихотворения или монолога, что ученица холодна, Самарова брала книгу и сразу начинала читать растроганно, со слезами на глазах. Меня всегда это удивляло. Ей не надо было «настраиваться», что считалось необходимым у нас в театре и в школе. У нее было молниеносное воображение, которое меня поражало. Когда я спрашивала Марию Александровну, как она это делает, она отвечала: «Не знаю».

Но главной нашей школой был все же сам театр — репетиции, на которых мы могли присутствовать, и спектакли. Многому учились, играя в массовых сценах. Между прочим, тут всем была предоставлена возможность проявлять инициативу.

Станиславский очень ценил смелость при условии искренности. Курсистка Дурасевич (Адурская), участвуя в «Докторе Штокмане», играла с большим азартом велосипедистку и прыгнула, кажется, на стол. Эта смелость так понравилась, что ее приняли в труппу, сразу дали играть княжну Мстиславскую и дублировать Наташу в «Трех сестрах».

Во время репетиции пьесы В. И. Немировича-Данченко «В мечтах», в сцене чествования маститой преподавательницы пения, ученица Сафонова с сияющим лицом подлетела к певцу Яковлеву (его играл Лужский) и торжественно поднесла ему стул как букет. Станиславскому это так понравилось, что он тут же сказал: «Психопатке непременно красную кофту!»

Одним из самых значительных неофициальных моих учителей на сцене был И. М. Москвин. Он был удивителен в роли царя Федора. Древней Русью веяло от его облика и речи. Когда он появлялся, возникало такое чувство, словно сказочный чародей приставил к твоим глазам волшебную трубу и видишь жизнь русской старины.

Каждая пьеса создавала свою атмосферу за кулисами. Особое было настроение на «Царе Федоре»: все чинно двигались и держались в тяжелых костюмах. Красавица Савицкая в царском облачении напоминала скорее византийские образы — святых цариц, какую-нибудь святую Феодору или блаженную Галлу.

В «Царе Федоре» участвовала вся школа, тут-то мы, главным образом, и знакомились друг с другом — новые ученики между собой и новые со старыми.

Я жила вместе с В. Н. Щекиной — очень талантливой девушкой, которая впоследствии играла в провинции под фамилией Львович. Она сразу обратила на себя внимание во «Власти тьмы» и в «На дне», где была очень выразительна в безмолвных эпизодах. Занимаясь у Самаровой вместе с Секевич и Ивановой, подружилась и с ними. Дружба эта оказалась крепкой и длительной.

Из актрис первые, не считая М. А. Самаровой, дружественно отнеслись ко мне Бутова и Муратоваxviii. С ними я виделась часто у Марии {38} Александровны, где очень скоро почувствовала себя Как дома. Надя Бутова и Елена Павловна Муратова жили у Самаровой, обе были очень остроумны, особенно Муратова.

Совершенно не помню, как началась дружба с Германовойxix. Обыкновенной дружбой наши отношения нельзя было назвать, скорее это было творческое единение. Германова была необыкновенно красива, несмотря на некоторую неправильность черт (довольно крупный рот), красива сияющей красотой.

Германова была замужем за молодым инженером Красовским и под этой фамилией значилась в школе. Она пригласила меня к себе жить, и я после рождества переехала к ней.

В наших вкусах, интересах, в особенности в любви к театру было много общего. Но это, пожалуй, единственный период в моей жизни, не окрашенный юмором. В Германовой он отсутствовал. Многие не понимали нашей дружбы, в особенности одаренные юмором, как Е. П. Муратова, которая добродушно подсмеивалась надо мной. Германова казалась некоторым женщиной, влюбленной в себя, никем не интересующейся. Тут была доля правды, но как раз это я нисколько не была склонна порицать. Она действительно главным образом интересовалась собой, любила свою внешность, изучала ее, но, может быть, еще большей любовью любила прекрасные женские образы, с которыми хотела слить свое существо. Можно ли порицать человека за то, что ему дано счастье верить в себя? Без этого нельзя стать художником. Случается, что талантливые люди погибают от безверья, от вечных сомнений и, наоборот, люди менее одаренные достигают значительных результатов благодаря вере и упорству. Германову привлекало ибсеновское «все или ничего», она также считала, что главная обязанность человека — это обязанность по отношению к самому себе, осуществление своего призвания. Этим она меня и привлекала.

Идеалом Марии Николаевны была Элеонора Дузе, на которую она была похожа, и ее интерес к великой актрисе был так глубок, что она изучила довольно основательно итальянский язык, чтобы общаться с ней. Мария Николаевна переписывалась с Дузе, виделась с ней. Итальянская артистка пришла смотреть «Бранда», когда Германова играла Агнес.

Мы вместе увлекались Гамсуном, но Германова не удовольствовалась тем, что читала его книги, ей хотелось видеть его и говорить с ним. Для этого она поехала в Норвегию. Там ей пришлось потратить много энергии, чтобы найти его, потому что он постоянно переезжал. Личность Гамсуна произвела на нее большое впечатление. Она долго говорила с ним о его женских образах, которые и интересовали ее больше всего.

Надо сказать, что Германова вовсе не была влюблена в себя настолько, чтобы не видеть своих недостатков. Будь это не так, из нее, конечно, ничего бы не вышло, потому что недостатки были довольно {39} крупные: ломающийся, непоставленный голос, отсутствие слуха, слишком открытая дикция и скрытый нерв.

Над голосом Маня Германова работала с поразительным упорством. На каждом уроке Владимира Ивановича она что-нибудь читала. Вначале успехи были едва заметны, но однажды она прочла балладу Жуковского, и стало ясно, что преодолено главное препятствие — голос звучал прекрасно, хотя диапазон его был еще невелик. Особенно удачно она прочла после этого «Кольцо» Гамсуна. Тут были значительность и тонкость передачи — уже нечто от настоящего мастерства.

Вступив в труппу, М. Н. Германова очень скоро встала в один ряд с первыми актрисами театра. Мне не удалось посмотреть ее в роли Грушеньки из «Братьев Карамазовых»xx, за которую ее особенно хвалили, но в тех ролях, что я видела, за немногим исключением, она была интересна, наполненна.

Встреча с Германовой, занятия искусством вместе с ней были преддверием петербургского периода. Мы увлекались символизмом, романтизмом. То были чудесные фантастические бредни юности, неоформившиеся мечты, красивые туманности. Сама наша жизнь тогда была почти театральным представлением. Язык наших разговоров с Маней был особый: может быть, тут была бессознательная поза, но тот, кто готовит себя к игре, неизбежно отдает дань позе. К тому же не надо забывать о том, что мы были очень юны. Маня вышла замуж сейчас же после гимназии. П. С. Красовский — Петрусь, как она его называла, — был красивый, милый, умный, весело болтал с нами, обожал Маню, но он был человеком совершенно иного мира. Свойственный ему здравый смысл, о котором мы решительно ничего не хотели слышать, стоял иногда преградой между нами.

Часто мы сидели на удобном темно-зеленом диване в сумерках перед спектаклем или вечером, в свободные от спектаклей дни, и мечтали о будущем, говорили об искусстве, о театре или о живописи и о книгах.

В театре готовили тогда новую постановку — «Столпы общества» Ибсенаxxi. Ставил Владимир Иванович.

Как всегда, прежде чем приступить к репетициям, изучали страну, ее быт. Враги Художественного театра обычно посмеивались над этим, находя такую тщательность постановки излишней. Но упускалось из виду то обстоятельство, что Художественный театр таким образом добивался стильности — не только обстановки, которую он, может быть, подчас перегружал деталями, но и игры.

Мы с Маней Германовой в «Столпах общества» изображали норвежских девушек, приносящих консулу Бернику цветы.

Все окружающее на сцене было до такой степени непохоже на нашу действительность, что казалось, как будто бы в вечер спектакля мы попадали в Норвегию. Актеры переставали быть русскими, особенно Станиславский (консул Берник) и Лилина, игравшая жену {40} Берника. Оба старались добиться такого произношения, которое, оставаясь правильно русским, создавало бы впечатление норвежского. Они по-особенному произносили буквы «т» и «д». Внешне оба были настоящими европейцами. Роль жены Берника с актерской точки зрения неблагодарная, но «стильная» игра Лилиной запоминалась, многие незначительные моменты делались в ее передаче интересными.

Станиславский играл прекрасно. Опять новый образ, непохожий на предыдущие, созданные им. Особенно запомнился один момент его игры. Он поставил перед собой цель передать максимальное волнение посредством максимальной сдержанности. Консул Берник — один из «столпов общества», самый уважаемый, самый безупречный — отправляет в море плохо отремонтированное судно на верную гибель. На «Индианке» должен уехать родственник и бывший друг, который может его разоблачить. Никто не подозревает, разумеется, злого умысла, но все-таки надо быть начеку, да и совесть где-то в самой глубине души начинает шевелиться.

Станиславский велел подавать себе на завтрак вареное яйцо. Он сидел чинно и не торопясь, аккуратно ел это яйцо, в то время как в душе бушевала буря. Артист не делал мучительных гримас, у него не было ни одного неожиданно вырвавшегося жеста, он только аккуратно, сосредоточенно ел и так интенсивно концентрировал свое внимание на процессе еды, что сразу чувствовалось что-то неладное и в конце концов становилось очевидным, что консул Берник изо всех сил старается спрятать от окружающих какую-то тревогу.

К сожалению, публика довольно равнодушно приняла этот прекрасный спектакль. Помнится, что и рецензии были довольно безразличные. Мне кажется, рецензенты не особенно оценили проникновение в эпоху, стремление уловить особенности народа, общественных групп.

А ведь до Художественного театра никто этим не интересовался по-настоящему. За исключением немногих актеров, все играли по шаблону. Для костюмных ролей были выработаны общие жесты. Шиллер, Гюго, Шекспир, Ростан, Лопе де Вега, восемнадцатый, семнадцатый век, эпоха Возрождения — все валилось в одну кучу. А пьесы девятнадцатого века чаще всего игрались в современных костюмах, особенно комедии. Если можно объяснить и простить такое явление провинциальным актерам, которые почти ежедневно играли новые роли и обязаны были иметь свои костюмы, то актерам столичных театров это было непростительно.

Но хорошо владеть тем или иным историческим костюмом, разумеется, еще не значит овладеть пластическим образом данной роли. Сила актеров Художественного театра была в том, что внешнее тут сочеталось с внутренним, одно подкреплялось другим.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница