С. Л. Цимбал. Валентина Петровна Веригина и ее воспоминания 5 Читать



страница9/41
Дата02.06.2018
Размер3,85 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   41

Великие


В этот удачный, интересный для театра и некоторых учеников сезон произошло событие, несчастливое для России. Япония напала без объявления войны. Юность беспечна и эгоистична, каюсь, это {60} событие не особенно встревожило меня. Близких моих оно не задевало, война велась где-то далеко. Не хотелось думать о страшном, происходившем на Дальнем Востоке, тем более столько интересных вещей отвлекало от грустных мыслей. Гастроли Комиссаржевской, Шаляпин, певший «Демона» в свой бенефис и в бенефис хора, «Валькирия» Вагнера в Большом театре и многое другое. В ноябре были интереснейшие гастроли Коклена-старшегоxli, оставившего неизгладимое впечатление. Слова Томазо Сальвини о Коклене привели меня в крайнее недоумение, когда я прочла их уже после того, как сама видела несравненного мастера: «Актер, не чувствующий волнений, им изображаемых, в сущности, не более как ловкий механик, приводящий в движение колесики и пружинки, способные придать его манекену такую кажущуюся жизненность, что зритель готов воскликнуть: “Что за чудо! Если бы только эта кукла была живая, она заставила бы меня плакать или смеяться!”»xlii

Не могу поверить, чтобы это заявление было вызвано игрой Коклена. Это говорится, скорее, по поводу рассуждений Коклена о драматическом искусстве, когда он пишет, что актер должен оставаться спокойным и хладнокровным, изображая самые пылкие страсти и т. п. Но оставим в покое то, что он говорил, хотя говорил он много правды, — важно то, что он делал, а делал он или, вернее, творил живые, «заразительные», оригинальные образы. Разве кукла может так радовать, веселить, так зажигать? Его Тартюф был таким, каким его создал Мольер. Тартюф выходил, произносил два‑три слова, и зритель сразу понимал, кто перед ним. Ничего лишнего, никаких подробностей, узор роли был чрезвычайно скуп. Коклен играл без подчеркнутых, выделенных моментов, но все время интересно, значительно. После этого спектакля каждый мог сказать: «Я видел Тартюфа, я знаю его теперь хорошо».

Французские актеры играли Мольера в старых традициях. Выходили на сцену, становились все в ряд и разговаривали, глядя в публику. Сам Коклен пользовался больше вторым планом, и он запомнился почему-то в профиль.

С большой радостью вспоминаю «Жеманниц» Мольера, где Коклен играл лакея Маскариля, разряженного в пух и в прах, изображавшего столичного щеголя. Ничего более смелого, более мастерского и более блестящего мне не приходилось видеть. Он играл того Мольера, корни которого — в народной итальянской комедии. После того как я увидела Коклена-старшего в Маскариле, мне показалось, что я видела блестящего актера далекого прошлого, одного из тех, которых только и признавал Гоцци. Преувеличенная пышность костюма — широкие панталоны, состоявшие из кружевных оборочек, перевязанных лентами, бесконечное количество бантов, преувеличенный парик-локоны, жабо до ушей, какие-то погремушки, флакончики духов, носовые платки, цветочки — настоящий щеголь, но в каждой ужимке ежеминутно сквозил плут и весельчак слуга, морочащий глупых провинциалок. {61} В игре его были «шутки, свойственные театру», очаровательные, веселые и до такой степени смелые, что граничили с буффонадой, оставаясь тем не менее уместными, потому что были грациозны и остроумны. Маскариль, разговаривая с Мадлон и Като, все время подтанцовывал, даже сидя. Приподняв ноги, обутые в туфли с огромными бантами, он дрыгал ими в воздухе, расправляя бантики на оборочках панталон, демонстрируя их, хвастаясь своим нарядом, опрыскивал себя духами, нюхал цветок, играл какими-то погремушками. Кисти рук мелькали, как у жонглера, и все же не задевали дам, хотя он сидел в кресле между ними. Маскариль смешно подмигивал, склоняясь к каждой из девиц поочередно, хохотал на свои же шутки, наконец, свистел, подражая соловью, и уморительно прищелкивал языком, проделывая все это с самой заразительной веселостью. О Коклене-старшем вспоминаешь, как о сверкающем веселье юности, как о чем-то ослепительно ярком.

До постановки «Вишневого сада» у нас бывало мало свободных вечеров — «Цезарь» шел почти ежедневно. Тратить эти вечера на рядовые спектакли в других театрах не хотелось, мы предпочитали пойти в оперу, куда нас устраивал иногда сын хормейстера Большого театра А. В. Стерлигов, или уж смотреть спектакли с участием больших актеров.

«Валькирии» Вагнера в Большом театре произвели на меня огромное впечатление. Захватила главным образом музыка. В первый раз в жизни я почти не обратила внимания на певцов. Вагнер повлиял так, что я стала предпочитать опере симфоническую музыку. Впрочем, один оперный спектакль того времени вернул мою любовь к ней, хотя бы на один вечер, который остался памятным на всю жизнь. Это случилось тогда, когда Шаляпин пел «Демона». Опера шла в новых декорациях Коровина, Синодала пел Собинов, ангела — Збруева, Тамару — Хренникова. Достать билеты было почти невозможно. Нам устроили ложу через Горького, который, как известно, был дружен с Шаляпиным.

Я долго не могла различить очертаний фигуры Демона. Вдруг кто-то из сидевших рядом шепнул: «Вот он!» Я все еще ничего не различала, ища глазами кажущуюся обычно миниатюрной среди скал и облаков фигуру певца, но мало-помалу в поле зрения появились очертания какого-то изваяния из скал — очертания гиганта с почти неестественно высоким челом, с змеевидными кудрями, с застывшими в причудливом изгибе руками. Сквозь темно-лиловую прозрачность одежды просвечивало золото лат бывшего небесного воина. И вдруг раздался голос, как бы возникший из хора инструментов и голосов, побеждающий все звуки своей мощью и широтой. В нем чувствовалась титаническая сила, казалось, что скалы дрожат. Нечеловеческая ненависть, презрение к ничтожному миру посылали такую мощную волну, что становилось жутко, но это чувство тотчас же перешло в ликование: как это чудесно!

{62} Мне казалось, что я очнулась от некоего безумия, когда сменилась картина. Демон появился на скале при полном освещении, и можно было рассмотреть его внешность. Он казался гигантом. От длинной одежды из лилового муслина, от сломанных крыльев увеличивался рост и объем тела.

Меня интересовало, как изменится лицо Демона — Шаляпина при виде Тамары. Я смотрела в бинокль. Точно молния озарила Демона. Глаза, устремленные на Тамару, не были видны, но внезапно изогнувшаяся шея с наклоненной вперед головой и, главное, изменившиеся очертания губ говорили о том, что «неизъяснимое волнение в себе почувствовал он вдруг». Про него можно было сказать также словами поэта: «Волнение надежд несмелых и пламень неземной крови видны в чертах окаменелых…»

В следующей картине, в сновидениях Синодала, появляющийся над ним Демон — снова дух тьмы, страшный и беспощадный. Удивительно было то, что он не входил, а возникал. Ступни ног совершенно не были видны под длинной одеждой. Молчаливое появление Демона перед раненым Синодалом вызвало какое-то странное движение в публике, точно все отпрянули назад, — по крайней мере, я ощутила это в нашей и соседней ложе.

Когда Синодал, подбегая к нему и встретив страшный взор, падал мертвым, становилось страшно. Глаза метнули убийственную молнию. Она пронизала каждого сидящего в зрительном зале. В ложе рядом у кого-то вырвались слова: «Глаза светятся! Гений!» Вся наша ложа была так захвачена Шаляпиным, так втянута в действие, что во время антракта говорить о чем-нибудь постороннем или шутить мы совершенно не могли, все сделались тихими и молчаливыми, как бы боясь растерять что-то драгоценное. Каждого занимала мысль о следующих актах: как Шаляпин будет петь «Не плачь, дитя…», «На воздушном океане» и другие арии.

Во время «Не плачь, дитя» Демон появился в центре, высоко над Тамарой и молящимися у тела Синодала. Горели свечи, клубился ладан, и Демон клубился, как дым, создавая это впечатление сложными движениями вьющихся рук.

Тут пластическая сторона для меня совершенно затенила вокальную. Гораздо большее впечатление производила ария «На воздушном океане». Тамара осталась одна, и откуда-то появился Демон. Это было самое удивительное место в исполнении Шаляпина. Он как бы парил над полом, не касаясь его. Голова его была почти на уровне головы Тамары.

Так владеть своими движениями, распоряжаться своим большим телом, делая его невесомым, мог только гений. Необыкновенный лиризм и «этот голос чудно новый» заставляли замирать сердце в упоительном восторге. Он пел тихо, как будто издалека звучал его голос вначале, ему аккомпанировала тишина зрительного зала, слышимая тишина…

{63} В сцене у монастыря — опять неожиданные, новые моменты. На сцене большие деревья оставляли лишь маленькое пространство для певца. Он вился между ними, приближаясь к монастырю. Он продвигался порывами, внезапно останавливаясь, было видно, что Демон боролся с собой. В последний раз он с тоской заломил руки, и вдруг — встреча: Ангел преграждает дверь, ведущую в келью Тамары. Мгновенно произошла перемена во всем существе «гения зла». Он как-то сразу вырос. Запомнилась алебастровая рука, откинувшая конец прозрачной ткани, спустившейся с плеча. Засверкавший взор сказал о том, что «вновь в душе его проснулся старинной ненависти яд». «Она моя» — звучало с убедительной силой. Становилось понятным отступление Ангела. Демон как бы пролетал мимо него с бурной решительностью.

Я часто задавала себе вопрос, как Шаляпин достигал впечатления полета. Мне кажется, что он делал что-то вроде глиссад.

Последняя сцена с Тамарой была необычно сильна. Титанические чувства бушевали в груди «гения», а голос, который все возвышался и усиливался, доносил огненные волны страсти и страдания до потрясенных слушателей. Как Шаляпин пропел: «И видишь, я у ног твоих…» — невозможно передать никакими словами! Он поник коленопреклоненный, а в голосе звучали «слезы первые любви», нечеловечески тяжелые и жгучие, подобно расплавленному свинцу…

Перед «Клятвой» все виденные мною Демоны язвительно улыбались, чтобы показать, что злой дух обманывает, губит сознательно. Здесь было иначе. Мгновенная тень покрывала лицо, тень не то колебания, не то сомнения, а затем он пел арию одним порывом, как бы уверовав в возможность сдержать клятву.

«Люби меня… Тамара… Тамара…» Мелодические вздохи, замирающие, таявшие в губительном поцелуе. Вспышка пламени беспредельного неведомого счастья… Но восстал Предел: светлое, грозное «Нет!» вонзилось в черную бездну бесконечности. «Нет!» — последней надежде на спасение! «Нет!» — гармонии любви земной и любви небесной. Мгновенная окаменелость Демона, и голос Шаляпина взвился титаническими проклятьями. Рухнули стены монастыря, но благодаря всему предыдущему в интерпретации образа было ощутимо и понятно, что не адская злоба, а сверхчеловеческое отчаяние сокрушило их. Шаляпин в «Демоне» сотворил некое чудо, явив грандиозный образ двух противоположных начал — добра и зла — в едином.

Тогда же поразил меня дивный талант В. Ф. Комиссаржевской.

Из всего репертуара ее мы с Маней Германовой выбрали «Нору», о чем я потом очень жалела, потому что никогда не видела ее уже ни в Рози («Бой бабочек»), ни в Клерхен («Гибель Содома»), а «Нору» видела впоследствии еще много раз. Ее выхода я ждала с любопытством. Почему-то меня смущала ее исключительная популярность. Чтобы нравиться всем без исключения, надо быть актером на все вкусы, ровным и не очень тонким — так думала я тогда. Кроме того, {64} фотографии Веры Федоровны в Марике («Огни Ивановой ночи») и в других ролях мне скорее не понравились. Это уж, конечно, по вине разных инженю, которые подражали Комиссаржевской, копируя ее жесты, повторяя их постоянно к месту и не к месту. Каждая считала своим долгом прикладывать ладонь к щеке или откидывать рукой назад волосы со лба, вытаращивая при этом глаза.

Но как только Комиссаржевская появилась, я обо всем этом забыла. Комиссаржевская вышла, и с ней на сцене воцарилась радость молодости, веселье, бьющее ключом. Первое, что я ощутила остро, было чудесное настроение Норы. Напевая, она ходила по сцене, и ее легкие шаги говорили о веселости, пальцы с детской радостью касались покупок-подарков, которые она раскладывала на рояле. Ее внутренняя энергия через предметы передавалась в зрительный зал, настолько эти предметы были наэлектризованы ее пальцами.

Когда Комиссаржевская — Нора заговорила, очарование увеличилось — так прекрасна была мелодика ее речи. Теплые, низкие ноты были чудесны, но меня особенно пленили полутона, и я помню, что сравнила речь Комиссаржевской с шелестом драгоценной ткани.

Вера Федоровна обладала громадным голосовым диапазоном: она легко переходила от нижнего регистра к самым высоким нотам, нисколько не нарушая красоты звука. Во втором действии «Норы» она произносила монолог на низких нотах, считая часы, оставшиеся до того момента, когда Торвальд узнает ее тайну. Ее волнение передавалось в зрительный зал, все замерли в напряженном ожидании. Вдруг Торвальд позвал ее, и она ответила на звенящих высоких нотах: «Здесь, милый, здесь твой жаворонок!» В той же сцене она быстрым движением откинула назад волосы, обнажив высокий лоб, и показалось, что черная молния осветила ее трагическое лицо.

Я ушла из театра совершенно очарованная.

В этом же сезоне я побывала в столице. Мы приехали в Петербург в сумрачную погоду, но вскоре после туманного дня, после мелкого дождя, покрывавшего северную столицу как бы вуалью, вдруг засияло солнце и осветило волнующуюся, тревожную Неву. Причудливый мир зданий Растрелли, ажур Летнего сада, который стоял еще безлиственный, изящный, как бы прорисованный тонким пером.

Публика встретила новые постановки Художественного театра восторженно. «Новое время» пыталось нападать, придираясь к деталям, но это были нерешительные атаки.

В Петербурге я видела Варламова и Давыдова в пьесе Островского «На всякого мудреца довольно простоты» и в других вещах. Давыдов отличался простотой и великолепной техникой. Комизм Варламова проявлялся необычайно ярко, потому что артист обладал стихийным темпераментом. Не могу не отметить его жесты, возникавшие непроизвольно, от «чистого сердца». В Крутицком («На всякого мудреца…») он потрясал в негодовании кистью, подняв руку кверху, и чудилось, что с пальцев сыплется целый сноп искр. Варламов совершенно {65} напрасно прибавлял слова к тексту автора. Уходя со сцены, он очень часто говорил целую кучу отсебятины, между тем ему достаточно было сделать какой-нибудь сильный жест, чтобы оставить гораздо большее впечатление. В нем была бездна силы и огня, и во время самых бурных сцен у зрителя оставалось впечатление, что Варламов может дать еще больше, что у него остается еще большой запас творческой энергии.

По окончании гастролей Художественного театра мы вернулись в Москву. Ученикам пришлось сдавать танец и фехтование, а затем я распростилась с театром и друзьями — с легким сердцем, как будто предчувствовала, что это ненадолго.

Как и предсказывал Владимир Иванович, сезон в Оренбурге не принес мне ни радости, ни пользы. К тому же, играя в мороз, на холодной сцене в летнем платье, я тяжело заболела ангиной и чуть не потеряла голос. Антрепренер предложил мне остаться на следующий сезон, но я отказалась без всяких колебаний, хотя еще не имела, в сущности, никаких перспектив.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   41


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница