Учебно-методический комплекс «Современный терроризм: сущность, причины, модели и механизмы противодействия»



страница11/48
Дата17.10.2016
Размер11 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   48
Тема 3. Социальные и культурные истоки современного терроризма.
Аннотация: в лекции рассматриваются социально-психологические факторы готовности к участию в террористической деятельности; классифицируются формы противодействия терроризму, дается представление о роли психологии в борьбе с социальными предпосылками возникновения терроризма.
Конспект лекции. Социально-психологический подход к изучению причин терроризма позволяет связать внутриличностный уровень их анализа с другими уровнями - внутригрупповым, межгрупповым и социетальным (культурным). В центре внимания при этом оказываются такие феномены, как процессы групповой динамики, стереотипизация, социальное сравнение и групповая идентичность, этноцентризм, групповая идеология и культурные факторы.

На социетальном уровне социально-психологического анализа предпосылками терроризма являются факторы, связанные с переходным состоянием сообщества (Паин Э.А., 2002). Это низкий статус социальной группы, отсутствие у членов сообщества надежды на социально-экономическое благополучие в рамках своей группы, разрушение традиционной системы ценностей, аномия.

На внутриличностном уровне анализа эти предпосылки приводят к фрустрации, кризису культурной идентичности и относительной депривации в ходе социального сравнения. Молодежь, социализация которой проходит в отсутствии отчетливой культурной идентичности, признаваемых всеми ценностей и социальных норм, испытывает потребность в принадлежности к группе, способной предоставить им четкую идентичность, смысл жизни, социальную поддержку, а также определенность правил, легитимирующих поведение (Taylor D.M., Louis W., 2004). Фрустрация, субъективная привлекательность террористической группы для индивида, а также личностные характеристики («симптомокомплекс террориста») и жизненные обстоятельства, облегчающие включение в террористическую деятельность (например, гибель членов семьи), рациональный расчет рисков и преимуществ такой деятельности, - все это подталкивает к превращению из потенциального террориста в члена террористической сети.

С точки зрения внутригруппового уровня анализа, изолированность террористических групп от остального сообщества в значительной степени определяет как процессы социального познания, так и внутригрупповую динамику (Moghaddam F.M., 2004). С одной стороны, отсутствие или нарушение межгрупповой коммуникации облегчает формирование этноцентризма, негативной стереотипизации и предрассудков, группового фаворитизма и межгрупповой дискриминации при интерпретации действий «своих» и «врагов». С другой стороны, изолированность группы и постоянная угроза преследований усиливают сплоченность, групповое давление, конформность, влияние лидера на остальных членов группы, а также способствуют развитию феноменов «группового мышления»: групповой поляризации, размывания ответственности, недооценки последствий, сдвига к риску, туннельного видения (McCormick G.H., 2003). Наконец, необходимость конспирации делает непроницаемыми границы группы изнутри: тот, кто покидает группу, угрожает безопасности остальных ее членов (Rapoport D., 2001). Эти внутригрупповые факторы ослабляют социальное влияние, оказываемое на членов террористических групп со стороны их близких родственников и «значимых других» (например, друзей, старейшин и религиозных авторитетов).

Таким образом, необходимо перенести внимание и усилия с симптомов насилия на его истоки. Здесь, вслед за представителями «психологии мира», можно выделить четыре основные причины терроризма (хотя вполне понятно, что таких причин значительно больше).

Во-первых, это тяжелые условия жизни: голод, неравенство и болезни, процветающие в странах третьего мира; контраст их жизни условиям «богатого Запада» (Staub, 2001).

Во-вторых, это базовая потребность в безопасности (Christie, 1997), субъективная оценка условий существования как опасных для жизни (своей собственной, своей семьи и своего сообщества). Страх перед угрозой своему существованию может быть нереалистичным и толкать потенциальных террористов, правительственных чиновников и общество на несимметричный ответ. Так, борьба США с «осью зла» может создать иллюзию безопасности внутри страны, но при этом сделать оправданной террористическую деятельность в глазах населения тех стран, на территории которых ведутся антитеррористические и военные операции.

В-третьих, это потребность в независимости, способности самостоятельно принимать решения относительно собственной жизни, свободы и счастья. Как правило, терроризм развивается в странах, где существенно и массово нарушаются человеческие права.

Наконец, это потребность в общественном уважении, в признании своей этнической, культурной и религиозной идентичности.

Подчеркнем еще раз, что выделенные базовые причины терроризма — это не оправдание террористической деятельности, а призыв к системному подходу в анализе проблемы, который предполагает изучение психологических механизмов прямого и структурного насилия, исследование эффективности различных методов его сдерживания, миротворчества и развития культуры мира.

Необходим системный подход к изучению причин и последствий терроризма как на макро-, так и на микроуровнях, за изучение прямого и структурного (скрытого) насилия, а также его культурных оснований. Под прямым насилием понимается физический или психологический ущерб, нанесенный одним или несколькими лицами (сообществами, государствами) другим лицам (сообществам, нациям). Это этнические чистки, взрыв Мирового торгового центра и башен-близнецов, нападение на школу в Беслане. В отличие от прямого структурное насилие осуществляется в неявной форме безличными социальными институтами общества. К нему относятся бедность, эксплуатация детского труда, дискриминация женщин, рабство, ограничение свободы слова, разрушение природных ресурсов, отрицание этнической и культурной идентичности.

Растет понимание того, что в долгосрочной перспективе наиболее эффективны ненасильственные методы разрешения конфликтов и устранения социокультурных предпосылок насилия, т.е. развитие «культуры мира», основанной на ценностях ненасилия, соблюдения прав человека, равенства, свободы, толерантности, солидарности, сохранения природных ресурсов (Gerstein, Moeschberger, 2003).

Очевидно, что борьба против террористов, уничтожение их баз и лидеров не способна устранить глубинные истоки терроризма. Миротворческие военные операции могут сдержать войну и предотвратить часть терактов, но сдерживание конфликтов не ведет к установлению мира. Переговорный процесс затрагивает лишь некоторые аспекты конфликта (например, представительство партий католиков и протестантов в ирландском парламенте), но не устраняет его глубинных причин (униженное положение католиков в Ирландии на протяжении нескольких столетий). Необходим переход от миротворчества к строительству мира, основным психологическим механизмом которого являются эмпатия и понимание, развитие способности сторон встать на точку зрения друг друга. Психологи могут внести серьезный вклад в борьбу с терроризмом через проведение Т-групп и кросс-культурных семинаров в зонах этнических конфликтов, через организацию совместных культурных программ в рамках «дипломатии второго пути», расширение программ международного академического обмена, развитие ценностей культуры мира в школах и повышение кросс-культурной компетентности молодежи.

Тема 4. Этнопсихологические аспекты противодействия терроризму.
Аннотация: в лекции показывается психологическое содержание ксенофобии и ее роль связующего звена в цепи причин и следствий терроризма, указывается на необходимость учета кросс-культурных особенностей при планировании мер противодействия терроризму
Конспект лекции. Осознание ксенофобии как социально опасного феномена определило ее место в ряду наиболее актуальных проблем современного мира. Международные общественные организации пытаются привлечь внимание ученых и мировой общественности к проблеме роста ксенофобических установок.

В словаре Вэбстера ксенофобия – это «страх или ненависть к незнакомцам, или иностранцам, или к тому, что странно или чуждо». Ксенофобия является «нормальной» реакцией модернизирующегося общества на ослабление прежних территориально-этнических, социальных и конфессиональных барьеров, ломку границ и социальных дистанций, на интенсивные процессы социальной мобильности, перемещения населения, усиление социальной и культурной дифференциации общества.

Психологически это предельно точно, ибо «свободно плавающие» страх и тревога часто непереносимы для человека. Это та ситуация, когда даже плохая определенность лучше хорошей неопределенности. Воплощение делало страх понятным и подсказывало пути борьбы с ним.

Ксенофобия нередко превращается в социально опасный психологический феномен. Это происходит, когда различия между людьми сами по себе начинают восприниматься как проблема, когда различий боятся, и тогда «чужие» из «других» превращаются в «чуждых», вызывают страх и воспринимаются как угроза нашей позитивной идентичности и привычному образу жизни.

Правительства ряда стран (США, Великобритании, Израиля) считают, что терроризм можно победить посредством проявления бдительности, жестоких контртеррористических мер и путем уничтожения террористических ресурсов. Однако эти меры сами по себе никогда не смогут оказаться достаточными, чтобы остановить «поток терроризма», который проистекает из человеческой неудовлетворенности и возмущения существующим неравенством и безразличием, из широко распространенных убеждений о том, что насилие — это приемлемое средство подавления и нанесения ущерба (применение принципа «Цель оправдывает средства»). Социальные изменения, вызываемые во всем мире глобализацией по западному образцу, ведут к возникновению серьезных угроз и проблем для многих стран и народов «незападной цивилизации».

Не только террористы, но и некоторые опрометчивые шаги в борьбе с терроризмом могут приводить к росту ксенофобии и новому витку насилия. Терроризм столь радикален по степени жестокости, что ответные меры требуют еще большей беспощадности по отношению к его организаторам и участникам. Сочетание непредсказуемости террористических атак, массовости их жертв, чувства потери контроля над собственной судьбой и постоянной уязвимости дестабилизирует общество и провоцирует государство на несимметричный ответ. Жертвами правительственных силовых действий или «удара по оси зла» становятся не столько террористы (раскрываемость террористических преступлений составляет около 17%), сколько мирные жители (Лунев, 2004). Рост ксенофобии, спровоцированный терактами, вызывает «чувство второсортности» у этнических меньшинств и расширяет число потенциальных сторонников и участников террористической деятельности. Несимметричный ответ террористов на прямое или структурное насилие со стороны государства провоцирует еще более несимметричный ответ силовых структур, направленный против террористических формирований, который восстанавливает против этих силовых структур многочисленную часть этнической группы, от имени которой выступают террористы. Таким образом, теракт запускает движение в порочном круге, подкрепляя убеждение террористов в справедливости их действий и отсутствии легальных путей изменения ситуации, создавая ложное чувство осмысленности, исторической значимости их жизни и смерти, причастности к национальному героико-террористическому пантеону (Баранов, 2004).

Важно учитывать и тот факто, что при культурной относительности моральных норм они часто оказываются несовместимыми. Например, то, что в одной культуре интерпретируется как ущемление прав, в другой определяется как благочестие (Harre, 2004), в зависимости от культуры различаются даже функции убийства (Цыцарев, 2004). Неготовность признать этот факт этноцентристски ориентированными правительствами приводит к действиям, подчеркивающим межгрупповые различия и усиливающим ценностный конфликт, или «психологическую несовместимость» мировоззрений (Юрьев, 2004).

Заметим в этой связи, что в последние годы серьезной критике подвергается культурная универсальность подходов и технологий, сложившихся в западной психологии конфликта. Становится все более очевидной роль культурного контекста, идентичности и социальных норм как в формировании конфликтов, так и в их разрешении.



В кросс-культурных исследованиях используются две классификации стилей поведения в конфликте, которые, впрочем, отличаются друг от друга не значительно. Одна из них - это известный всем «двухполюсный» (ориентация на свои интересы или ориентация на интересы другого) подход Дж. Холла, Д. Пруитта и Дж. Рабина , использованный в методике К. Томаса и Р. Килменна : 1) конфронтация, 2) приспособление, 3) избегание, 4) компромисс, 5) сотрудничество, или, в другой версии, 1) подстраивание под чужие интересы, 2) компромис, 3) избегание, 4) интеграция (т.е. ориентация на общие цели), и 5) доминирование . Другая построена японскими исследователями К. Онбучи и Дж. Тедеши на основе анализа существующей научной литературы и собственных экспериментов с применением факторного анализа самоотчетов испытуемых о своем поведении в конфликте: 1) сотрудничество (налаживание неформальных отношений, поиск согласия, объединение вокруг общих целей), 2) неуклонность (настаивание на своей позиции, доминирование, принуждение, агрессия), 3) вмешательство посредника (поиск помощи или совета у третьей стороны), 4) избегание (пассивное уклонение от конфронтации, самоконтроль) .

Наиболее важным измерением культуры, влияющим на предпочтение тех или иных способов разрешения конфликта, признается ориентация «коллективизм-индивидуализм» . Общепризнанным является также положение о том, что в коллективистских культурах поощряется избегание конфликта и конформность, а в индивидуалистических – соперничество, ассертивность и независимость . Попытки исследователей уточнить эти общие положения приводят к противоречивым результатам. Так, в 1987 г. К. Леонг показал, что представители коллективистской культуры (в данном случае китайцы Гон-Конга) отдают большее предпочтение торгу и посредничеству по сравнению с представителями индивидуалистически ориентированной культуры (американцы) . Позднее эта зависимость была подтверждена одними исследованиями и опровергнута другими . Было выдвинуто предположение о том, что значимые различия между коллективистическими и индивидуалистическими культурами, между Востоком и Западом следует искать не в большем или меньшем использовании медиации, а в тех формах, которые это посредничество принимает. Например, в коллективистических кульурах в качестве посредника могут выступать люди, связанные с одной из сторон или с обоими сторонами родственными связями или дружбой, тогда как в индивидуалистических обществах роль посредников чаще передается структурам гражданского общества, официальным и независимым от сторон организациям . В конфликтологических исследованиях и в миротворческой практике предлагается учитывать также культурное своеобразие отношения к конфликтам (которое может быть положительным или отрицательным в различных общественных сферах), своеобразие стадий их разрешения и уровня участвующих в них субъектов, степень дефицитности ресурсов конфликта внутри культуры . Так, например, замечено, что процедура разрешения конфликта существует только в тех социальных сферах и ситуациях, в которых традиционные нормы делают ее легитимной, и поэтому общепринятые на Западе (в США и Западной Европе) способы разрешения конфликтов оказываются малоэффективными или даже деструктивными на Востоке (в таких странах, как Ливан, Египет, Йемен, Палестина) . Так, поведение коллективистов зависит от того, кто является противоположной стороной взаимодействия. При внутригрупповом взаимодействии они склонны избегать конфликта и сохранять гармоничные отношения, тогда как в межгрупповом конфликте они следуют «двойному стандарту», демонстрируют большую агрессивность и сдвиг к риску. Установлено, что индивидуалисты и коллективисты склонны по-разному интерпретировать справедливость: первые понимают под ней прежде всего соответствие вознаграждения вкладу, а вторые - равенство . Вместе с тем, влияние ситуации может оказываться сильнее культурных факторов. Например, при распределении ресурсов справедливость (каждому по величине личного вклада) предпочитается представителями как коллективистических, так и индивидуалистических культур в том случае, если конечная цель взаимодействия - выполнение задачи и эффективность, если же основная цель - поддержание отношений в группе, то и коллективисты и индивидуалисты предпочитают принцип справедливости, понимаемой как равенство (всем поровну) .

Другой подход к изучению конфликтного поведения в различных культурах основан на увязывании друг с другом ценностных ориентаций с одной стороны и предпочитаемых методов разрешения конфликта – с другой.

Придерживающиеся этого подхода исследователи считают, что измерение “коллективизм-индивидуализм” недостаточно для описания и объяснения культурных особенностей поведения сторон в конфликте.

Считается, что приверженность таким ценностям, как власть и личные достижения, положительно коррелирует с выбором доминирования (противостояния) как основного стиля поведения в конфликте . Так, например, проведенный Ш. Шварцем эксперимент, построенный в виде игры “дилемма заключенного”, показал, что стремление к власти является наиболее точным показателем, указывающим на предпочтение соперничества перед кооперацией, избеганием и поиском компромисса. Подстраивание и приспособление, ориентация на нужды другой стороны связываются Ш. Шварцем с ориентацией на такие ценности как «благожелательность» и «универсализм» (т.е. использование единой сиситемы ценностей и правил как в отношении «своих», так и в отношении «чужих») . Избегание как стиль поведения в конфликте предпочитается в культурах, ориентированных на сохранение порядка и согласия как высших ценностей (т.е. на традицию, безопасность и конформизм). Публичный конфликт в таких сообществах, где люди связаны друг с другом тесными взаимными обязательствами (например, в Японии, Китае и Турции), рассматривается как потеря лица и разрушение гармонии , поэтому конфликты часто подавляются или не признаются, замалчиваются . На предпочтение тех или иных методов разрешения конфликта влияет также сила ценностной ориентации на справедливость, а также культурные различия в ее понимании , представление об эффективности тех или иных стилей конфликтного поведения .

Профессиональные стандарты академического сообщества, система производства, передачи и применения научного знания зачастую нечувствительны к незападным, традиционным формам разрешения конфликтов (таким, например, как совет старейшин, совместная молитва, покаяние, ритуалы примирения), не позволяют использовать опыт и знания местных сообществ о различных факторах мира и насилия. Переход психологов с позиции экспертов на позицию учеников, способных учиться у представителей других культур, будет способствовать предотвращению ущерба, наносимого «повальным» использованием западных социальных технологий в обществах, которые не «исповедуют» западные индивидуалистические и материалистические ценности (Brenes, Wessells, 2001).
Тема 5. Природа этнического экстремизма и фобий.
Аннотация: в лекции обсуждаются психологические механизмы возникновения образа врага как одного из условий формирования этнического экстремизма; анализируется феномены толерантности и интолерантности в межэтническом взаимодействии.
Конспект лекции. Стремление человечества разделять мир на «своих» и «чужих» неистребимо. Психологи пытаются дать свой ответ на вопрос о причинах ксенофобии и находят его в самом человеке. Социальный порядок, определяющий взаимоотношения людей в нашем мире, вне зависимости от разнообразных культурных обычаев и традиций, испокон веков задавался универсальной психологической альтернативой «Мы-Они» (Поршнев, 1971). Залогом трудного выживания становилось создание замкнутых «Мы-групп» и настороженное или враждебное отношение ко всем чужим «Они-группам». Стремление человека делить мир на «Мы» и Они» – одна из базовых особенностей человеческой природы и центральный психологический механизм ксенофобии.

На протяжении всего жизненного пути индивид находится в процессе осознания и переживания своего личностного «Я» и группового «Мы». В нормальной жизненной ситуации у большинства людей доминирует личностный уровень. В переходных или кризисных жизненных ситуациях, а также в условиях повышенной напряженности в обществе человеку становится все труднее полагаться только на себя. И он в поисках опоры и защиты стремится к расширению своих социальных и психологических границ. Он выходит за пределы своего «Я», сознательно декларируя свою неразрывную связь с какой-либо общностью или группой. Карл Юнг называл этот процесс психической инфляцией (от лат. «inflation» — «раздувание», «расширение») (Yung, 1977). Через расширение индивидуальных границ личность ищет защиту, устойчивость и возможности развития в группе, в групповой идентичности. Например, в условиях кризисной ситуации 1990-х гг. такой групповой идентичностью для большинства россиян стала этническая принадлежность, что привело к резкому повышению межэтнической напряженности в нашем обществе.

Одним из значительных психологических эффектов действия механизма «Мы—Они» является феномен «ингруппового фаворитизма», экспериментально выявленный английским социальным психологом Гарри Тэджфелом. Его суть заключается в том, что даже символическая отнесенность человеком себя к той или иной группе, как правило, предполагает ее предпочтение и более позитивную оценку по сравнению с другими группами (Tajfel, 1982). Таким образом идентичность выполняет свои функции отождествления и отделения, основанные на естественном предпочтении собственных культурных ценностей. Феномен «ингруппового фаворитизма» выражает стремление человека к позитивной идентичности. Ведь чем выше статус и престиж своей группы, тем выше наша собственная самооценка и наше положение в обществе. Позитивная групповая идентичность членов группы — важное психологическое условие не только самого существования группы, но и поддержания ее стабильности и самостоятельности. Поэтому человек всегда стремится сохранить свою позитивную идентичность и свою группу, в которой он нуждается и к которой хочет принадлежать. Защищая свою идентичность, он защищает свою группу; защищая свою группу, он защищает свою идентичность.

Понятие позитивной идентичности включает в себя позитивное отношение не только к собственной группе, но и подобное же отношение к другим группам. Примем позитивную идентичность за психологическую «норму» многообразия, которая, помимо условия самостоятельного и устойчивого существования собственной группы, выступает также как условие мирного взаимодействия в многополярном мире. В этом случае в структуре такой идентичности должны соотноситься позитивный и относительно предпочитаемый образ своей группы с позитивным ценностным отношением к другим группам. Человек, обладающий такой идентичностью, не воспринимает мир как угрожающий, он толерантен по отношению к другим группам, и для него не характерны ксенофобические установки.

Выход за пределы индивидуальных границ и гипертрофированное стремление человека отождествить себя исключительно с одной группой приводит к формированию групповой гиперидентичности, для структуры которой характерен выраженный дисбаланс в пользу позитивного образа своей группы. Это предполагает следование человека по пути от естественного предпочтения собственной группы по ряду параметров к абсолютной убежденности в ее превосходстве над «чужими» группами. Индивид, обладающий гиперидентичностью, воспринимает мир как угрожающий и готов к обороне. Главную угрозу своей идентичности он видит в чужаках — тех, кто обладает другой идентичностью. Ведь именно поэтому чужак может поставить под сомнение чуть ли не все, что безоговорочно принимается всеми членами другой группы (Шютц, 2003). В случае формирования сознания по типу гиперидентичности человек уже точно знает, от кого ему надо защищать себя и свою группу. Этот путь ведет к развитию ксенофобии как социально опасного психологического феномена.

В основе гиперидентичности лежит этноцентризм именно в том понимании, которое идет еще от П. Гумпловича и У. Самнера. Это одно из ключевых понятий в известной книге Т. Адорно и его коллег «Авторитарная личность» (Adorno, et al., 1950). Оно предполагает жесткое разделение на «своих» и «чужих», порождает негативные образы «чужих» и враждебные установки по отношению к ним, а также иерархическую авторитарную точку зрения на групповое взаимодействие, в котором всегда предпочтительнее, когда «своя» группа доминирует, а «чужие» группы являются подчиненными.

В современных исследованиях этноцентризм уже давно не рассматривается как однозначно негативное явление. Показано также, что рост ингруппового фаворитизма вовсе не всегда порождает враждебность по отношению к внешним группам (Rabbier, 1992), а ксенофобия и этноцентризм не имеют жесткой однозначной связи (Солдатова, 1998; Van den Berghe, 1999; Cashdan, 2001). Р. Левайн и Д. Кэмпбелл, рассматривая этноцентризм как производное от реакции на конфликт с другими группами и угрозу с их стороны, ,выделили его основные симптомы: увеличивающуюся плотность групповых границ, уменьшение числа «отступников» в группе, усиление их «наказания» или даже отвержение их как «дезертиров» (Levine, Campbell, 1972). Групповые границы превращаются в трудно преодолимые барьеры, а для членов группы все более характерными становятся ксенофобические установки.

Природа фобий или неприязни к «другим» представляет собой защитную архаическую реакцию на реальные или воображаемые угрозы в ситуациях, когда у населения, по его мнению, ограничены ресурсы выживания или возможности сохранения своих позиций или интересов. Чувство опасности или тревожности усиливается из-за неуверенности, что власти в состоянии обеспечить «заботу» о «своих», общего недоверия к основным социальным институтам, в том числе и к институту образования. Психологическая «рационализация» этой тревожности ведет к диффузной агрессии в отношении «других», то есть к переносу на них причин собственных страхов. Кроме того, само выражение этих фобий предполагает акцентирование значений и ценностей «мы», выражаемых в требованиях представления населению «принадлежащих» ему прав, статуса, преимуществ и проч.

У каждого человека и у разных групп свои системы чужеродности. Но в основе каждой такой системы лежит единый универсальный психологический механизм – альтернатива «Мы-Они», «свои-чужие», определяющая социальный порядок в различных контекстах человеческих взаимоотношений. Опираясь на выделенные критерии, отражающие три важных аспекта альтернативы «Мы-Они», – культурно-психологическую дистанцию, величину воспринимаемой угрозы и оценку перспектив взаимодействия – рассмотрим четыре группы «чужих», обычно включаемых людьми в свои системы чужеродности.

1. Близкие Чужие. На первый взгляд эту форму чужеродности – «чужой среди своих» – трудно отнести к ксенофобии. Но именно непреодолимое стремление разделять мир на «своих» и «чужих» заставляет нас настойчиво дифференцировать даже ближайшее окружение: своих родственников, друзей, соседей, коллег и знакомых. Это те люди, от которых мы получаем социальную поддержку. Нас с ними связывают родственные узы, общие интересы и цели. Заметим, что критерии «чужих» на этом уровне могут быть очень жесткими, ведь именно «своих» мы нередко судим особенно безапелляционно и пристрастно, выдвигая завышенные требования и часто необоснованные претензии.

2. Незнакомые Чужие (чужаки). На этом уровне особое значение приобретает феномен неизвестного, в основе которого лежит недостаточное знание об объекте, определяющее формирование неофобии – боязни всего нового, а также феномен неиспытанного (непознанного), когда имеющихся знаний недостаточно.

Незнакомые Чужие – «не наши», потому что они из другого мира. Но этот мир не обязательно должен быть враждебен, возможно, он дружественен, особенно если его интересы напрямую не пересекаются с интересами «нашего» мира. В силу непонятности и непознанности такие чужие выпадают из привычного разделения на врагов и друзей. Это абстрактный чужой – некий обобщенный образ незнакомца. Эти люди просто существуют, мы знаем о них, но они не имеют к нам прямого отношения. В то же время это значительная часть населения Земли, самое многочисленное Они. Отношение к Ним может складываться либо на основе равнодушия, либо отстраненного нейтрального интереса, либо естественного любопытства, соединенного с чувством некоторого опасения.

3. Стигматизированные Чужие. Слово стигма (с греч. – «укол», «ожог», «клеймо») со второй половины XIX века стало употребляться в переносном смысле как «метка, позорное клеймо». Под стигматизацией в современном социально-психологическом значении понимается выделение или приписывание кому-либо определенных черт, признаваемых обществом отрицательными, и выделение кого-либо посредством дискриминации. Социальные стигмы – это характеристики человека «отклоняющегося, ущербного, ограниченного, дефективного и в целом нежелательного» (Jones, Farina et al., 1984). Стигматизации подвергаются люди с определенными физическими, психическими и социальными особенностями, которые отличают их от большинства. Это те, кто говорит, одевается, выглядит, молится и думает иначе, чем большинство других людей.

Известный американский социолог и социальный психолог Эрвин Гоффман выделил три типа стигмы:

- физические и психические недостатки (инвалиды, калеки, слабоумные, психически больные, люди с избыточным весом и др.);

- индивидуальные недостатки характера, воспринимаемые как слабость воли (преступники, наркоманы, пьяницы, люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией, бомжи, безработные, радикально инакомыслящие и др.);

- родовые стигмы расы, национальности и религии, передаваемые от одного поколения другому и распространяемые на всех членов семьи (расовые предубеждения, предубеждения против этнических меньшинств, членов сект и определенных религиозных общин) (Goffman, 1963).

По мнению Гофмана, большинство в действительности считает людей, отмеченных стигмой, в чем-то не совсем людьми, поэтому мы дискриминируем их и часто без злого умысла, лишаем жизненных шансов (Goffman, 1963 цит. по Зимбардо, Ляйппе, 2000). Стигматизированные чужие – это отклонения от «нормы», выделяющиеся и вызывающие сомнение, поэтому они нежелательны, их следует клеймить, изолировать, изгонять. Возникающие на этом уровне ксенофобические установки, в основе которых лежит психологический механизм «Мы-Они», связаны с особой чувствительностью к выходу за пределы среднего и привычного. Они определяют соответствующее социальное поведение, основанное на жестком представлении о норме.

4. Враждебные Чужие. Образ врага – это крайнее выражение психологической альтернативы «Мы-Они», когда «Они» попадают в категорию «нелюдей», «дикарей». В этом случае чужой рисуется черными красками, вызывает отвращение, презрение и гнев. Этот аффективный комплекс, названный американским психологом И. Изардом триадой враждебности (Изард, 1980), определяет эмоциональную основу категоричного разделения «своих» и «чужих».

С. Кин, который собрал не имеющую аналогов коллекцию военных плакатов, пропагандистских роликов, карикатур из различных стран и исторических эпох, наглядно показал, что образ врага в определенном смысле универсален – это общий стереотип, который имеет минимальную культурную специфику. Кин исходил из положения К. Юнга о том, что создаваемые образы врага – это проекции вытесненных и неосознаваемых теневых сторон нашего бессознательного.

Обратимся к некоторым особенностями, характерным для ксенофобического мышления.

1. Ксенофобическое мышление опирается на логику повседневного мышления и поэтому, по мнению А. Шютца, негомогенно (Шютц, 2003). Во-первых, это означает, что знания об окружающем мире у отдельного человека лишь частично организованы и систематизированы и поэтому некогерентны ко всей существующей системе знаний. Это динамическая характеристика, которая изменяется вместе с развитием личности и во многом ситуационна. Во-вторых, эти знания лишь частично осознанны, так как редкий человек стремится к полному пониманию отношений в своем мире и общих принципов, им управляющих. Обычно различные сегменты знаний отличаются разной степенью ясности. Естественно наибольшее понимание достигается человеком в отношении той группы, к которой он принадлежит. В-третьих, это знание не свободно от противоречий и поэтому непоследовательно. Нередко одинаково значимыми считаются утверждения, фактически несовместимые друг с другом, и люди не замечают модификаций, осуществляемых при переходе из одной сферы отношений в другую.

2. Ксенофобическое мышление подчиняется логике угрозы и законам страха. Ксенофоб не чувствует себя в безопасности, он живет с ощущением угрозы. Но его страхи основаны не на реальных причинах, а на иррациональных импульсах. Ощущение угрозы и страх деформируют его восприятие реальности. То, что в нем присутствуют тревога и страх, говорит такой пример: в 1998 году в приветствии конференции о детстве Госдума выражала надежду на то, что конференция внесет достойный вклад в дело воспитания ребенка «безопасного типа». Внутреннее чувство угрозы, порождающее ксенофобические установки, должно быть очень сильно, чтобы мечтать о ребенке «безопасного типа». Этот пример подтверждает тот факт, что системе образования не чужда ксенофобия во многих своих проявлениях.

3. Ксенофобическое мышление фанатично. Ксенофоба можно отнести к типу людей, которых Александр Асмолов выделил в категорию «обыкновенных фанатиков». У этих людей предрассудок превращается в стержневой мотив личности, в жизненную программу поведения. Они воспринимают себя как орудие неких высших сил, избранное для противодействия «чужим», инакомыслящим, которых оценивают как средоточье всех зол человечества и как виновников своих личных катастроф (Асмолов, 2002). Фанатики неустанны, и один фанатик создает столько шума, что возникает иллюзия массовости, засасывающая в свою воронку других по логике «большинство знает» и запуская механизмы «психологии толпы».

4. Для ксенофоба характерно двухполюсное восприятие мира: «черное-белое», «добро-зло», «свет-тьма», «реальность-иллюзия» и т.д.

5. Ксенофобическое мышление проективно. Это означает, что ксенофоб, для того чтобы справиться с тревогой и неопределенностью, возникающими в результате постоянного ощущения угрозы и опасности, будет подсознательно стремиться избавиться от собственных недостатков, неконтролируемого страха, негативных переживаний посредством перенесения (проекции) их на других людей или группы. Механизм проекции – это один из центральных защитных механизмов психики. Но проекции могут быть позитивными и негативными. И именно последние – главная психологическая защита ксенофоба. Известно, что они помогают избежать прямого внутреннего контакта с нежелательными или вызывающими беспокойство психическими содержаниями, с тем, что Карл Юнг называл «Тенью». Это понятие в соответствии с одним из своих значений вмещает все отрицательное, неприемлемое, отвергаемое для собственной личности или группы (Юнг, 1995). Реализация механизма негативной проекции – это способ защититься от теневых аспектов своего «Я».

Противоречивость и сложность феномена ксенофобии определяется также непростой сутью чувства страха, лежащего в его основе. Известно, что страх – одна из базовых человеческих эмоций, определившая выживание человека в мире, полном опасностей, мобилизующая его на защиту от внешней угрозы. Страх нельзя всегда оценивать негативно. Это не изъян, а проявление ценной душевной способности, которая перерастает в болезнь, лишь сбившись с пути. Страх, как правило, основан на реальной опасности или угрозе, и этим он отличается от фобий. Фобия – это скрытый, неосознанный страх, питающийся иррациональными импульсами. Ксенофобия относится к числу социальных фобий, для которых характерен иррациональный страх при взаимодействии с другими людьми, иррациональный потому, что он всегда несоразмерно больше, чем существующая реальная опасность.

Для ксенофоба фактор угрозы имеет первостепенное значение: мир опасен, он населен враждебными странами, народами, группами и людьми. В нашем исследовании мы обнаружили, что чем в большей безопасности ощущают себя люди, тем меньше чуждых и опасных групп они находят в окружающем их мире. А рост ощущения угрозы существенно сжимает безопасное социальное пространство человека, в лучшем случае, до размеров его семьи (Солдатова, Кричевец, Филилеева, 2004).

Проявления ксенофобии выражаются в персонификации объектов страха – ими становятся конкретные люди или группы. Это происходит потому, что «страх жаждет воплотиться», как писал Ю. Лотман, анализируя «охоту на ведьм» в средние века (Лотман, 1994). Посредством персонификации страх рационализируется, а агрессия канализируется: всегда находятся козлы отпущения и враги.

Ксенофобические установки связаны с особой чувствительностью к выходу за пределы «среднего» и привычного. Это установки прежде всего крайне коллективистского мышления, исходящего из жестких представлений о норме – своего рода «строевое сознание». Особенностью ксенофобического мышления является страх перед крайностями, дестабилизирующими нарушениями средней нормы. Ксенофобическое познание не нуждается в доказательствах – подозрения сами по себе достаточное доказательство. В.Каган пишет о том, что ксенофобическое мышление нуждается во враге, но предпочитает врага неуловимого – мировой заговор или маленькая, неуловимая, но чрезвычайно коварная группа, которая хорошо замаскирована и пользуется своим тайным языком. Оно охотно обращается к категориям колдовства, магии, зомбирования, психоэнергетической агрессии и других тайных воздействий: невозможность проверки открывает бесконечное пространство для спекуляций (В. Каган).


Практическое занятие. «Тренинг по профилактике ксенофобии как инструмент антитеррористического воздействия».
Цели:

  • актуализация понятия «чужой»;

  • знакомство с понятием «ксенофобия» и его проявлениями;

  • раскрытие причин ксенофобии;

  • понимание психологических механизмов ксенофобии


Разминка. Грузинская игра «Лахти» (ремешки)

Необходимое время: 5 минут.

Материалы: мел, отрезки веревки длиной 50—60 см по одной на каждую пару участников.

Процедура проведения. На полу мелом рисуется круг диаметром около двух метров. Участники делятся на 2 команды. Каждый участник первой команды получает по отрезку веревки и встает внутрь круга. Участники второй команды располагаются лицом к ним снаружи круга. Отрезки веревки раскладываются на полу подобно солнечным лучам, но так, чтобы внутренний конец каждой веревки заходил за границу круга примерно на 30 см.

По команде ведущего участники снаружи круга пытаются отнять веревки у участников, стоящих внутри круга. Участник из внутреннего круга, которому не удалось сохранить свою веревку, переходит во внешний круг. Игра проводится до тех пор, пока во внутреннем круге не останется 2—3 игрока. Они становятся победителями игры.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   48


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница