Уровни смыслового содержания текста в переводе



Скачать 224,37 Kb.
Дата23.10.2016
Размер224,37 Kb.
штанов а.в.

Уровни смыслового содержания текста в переводе


(антитрансформационная модель)

Что такое перевод? Что является неизменным и должно быть обязательно передано в тексте перевода, благодаря чему возможно оценивать текст на другом языке как речевое произведение, в полной мере передающее содержание исходного текста? Где, на каком уровне языка находятся «единицы», формирующие механизм перевода, составляющие его строительный материал? Данные вопросы вот уже несколько десятилетий находятся в центре внимания отечественных и зарубежных исследователей-переводоведов. Однако сложность и многогранность такого явления, как перевод, участие в данном виде человеческой деятельности не одного, а, как минимум, двух языков, двух систем, «скрывающихся и живущих» в одном человеке, обуславливают отсутствие однозначных и общепринятых формули­ровок, которые бы смогли в полной мере дать исчерпывающие ответы на поставленные вопросы. Между тем, данные проблемы относятся не к периферии науки о переводе, а затрагивают ее основу, ее базовые положения.

Непрекращающиеся попытки найти ответы на эти и ряд других вопросов привели созданию различных теорий перевода, претендующих на оригинальное толкование таких терминов, как «инвариант перевода» и «единица перевода».

Инвариант перевода чаще всего определяется “...как общность смыс­лового содер­жания разноязычных текстов или как неизменность плана содержания этих текс­тов” [15, с.68]. В ря­де же слу­чаев в качестве доминант содержания предлагается использовать ситуа­цию, си­туативный кон­­текст, которые путем сочетания с содержанием исходного речевого произведения состав­ляют, по мнению авторов теории, то необходимое, которое должно быть обязательно воспроизведено в тексте пе­ревода [9, с.86]. Дж. Кэтфордом вместо понятия «содержание» в качестве инварианта перевода было предложено рассматривать дифференциальные признаки исходного речевого произведения. Данный подход близок к ситуативному, так как в качес­т­ве дифференциаль­ных признаков Дж. Кэтфорд рассматривает ситуа­тивные черты, реали­зующиеся в выборе тех или иных языковых средств. А.Н.­Крюков в раз­витие психолингвис­ти­ческой теории А.А.Леон­­тьева предлагает считать инвариантом пе­ревода внутреннюю прог­рамму исходно­го речевого произве­дения и речевые пред­писания, которые от­ражают соотношение “цель - средство” [10, с.171-172; 7, с.56].

«Единица перевода» часто рассматривается как фор­маль­но-функ­цио­нальный эле­­мент, “от­резок выс­ка­зывания, неподдающий­ся дальнейшему дроблению при пере­воде” [19, с.37]. Согласно О.Ка­де “еди­ни­ца перевода” является минимальным отрезком текста оригинала, “...ко­то­­ро­му благодаря потенциальным эквивалентным отношениям может быть про­тивопоставлен отрезок текста ПЯ, отвечающий требованию сохранения ин­­вариан­т­ности плана содер­жания” [18, с.90]. Во многих других иссле­до­ва­ниях «единица перевода» также рас­смат­ри­ва­ется как минимальная еди­ница текста или речи с точки зрения наличия смыс­лового соответствия в языке перевода [2, с.3; 6, с.188-189], как элемент исходного речевого произведения, по которому в совокупности с другими элементами происходит его преобразование в текст перевода. Особое разви­тие вопрос о единице перевода получил в исследо­ваниях по машинно­му переводу, в кото­рых ут­верждается, что “...любой алгоритм анализа имеет своей конечной целью сопоставление отрезков текста ПЯ с некоторой дан­ностью, су­ществующей вне текста... в виде набора эле­ментарных смыслов, которо­му соответствует минимальный отрезок текста ИЯ” [12, с.116-117].

Ряд исследователей отрицает существование единицы перевода [15, с.71] или вводит наряду с ней такую категорию как “единица ориентировки” [16, с.22]. В некоторых исследованиях предлага­ется при определении единицы перевода ориентироваться не на формальные языковые средст­ва выражения, а на “смысловые операциональные единицы” [14, с.32]. Это обусловлено тем, что единица перевода в приводимых теориях не носит сколь-нибудь универсального ха­рактера, и исходя из данных определений единицами перевода могут выступать: мор­­фе­мы, сло­ва, словосочетания, предложения, абзацы и даже в отдельных случаях все переводимое речевое произведение [13, с.25].

Оставаясь на позициях содержательного подхода, т.е. выступая за то, что тем обязательным, что должно быть передано при переводе, является содержа­ние речевого произведения, представляется актуальным уточнить один присущий практически всем указанным теориям тезис. Согласно нему содержание должно быть передано с сохранением наиболее полным образом также и формы исход­ного речевого произведения.

Уточнение тезиса невозможно без обращения к самому термину «содер­жа­ние», требует его анализа с точки зрения функционально-деятель­ностного под­хо­да к рассмотрению явления перевода. Кроме того, данная проблема непосредственным образом выходит на используемую широким образом как в методических и дидактических целях, так и в прак­тической деятельности трансформационную систему принятия перевод­ческого решения, которая рас­смат­ривается как способ преодоления различий формального характера, однако при всей своей внешней стройности и прикладном характере содержит существенные про­ти­воречия, которые органически чужды переводу.

Общепринятого определения термина «содержание» в современном переводоведении, как ни странно, не существует. Однако были предприняты попытки представить содержание как «совокупность воздействующих на нас и фиксируемых нами элементов текста» [8, с.29], как комплекс элемен­тов, свойств и связей с со­ответствующим мыслительным наполнением, оп­реде­ляемый целью коммуникации [11, с.731; 1, с.438]. Наряду с этим, регулярное обращение к вопросу содержания потребовало от ученых глубокого анализа данного явления, как неотъемлемой характеристики исходного и переводного речевых произведений и основы для определения степени адекватности одного другому. Результатом исследований явилось выделение видов содержания, которые при опреде­лен­ных различиях, как правило, исключительно терминологического характера, могут быть представлены по формулировке Л.С.Бархударова как референ­циаль­ные значения (денотативные у А.Д.Швейцера), прагматические значения и внутриязыковые значения [3, с.71-72]. Л.К.Латышев выделяет кроме денотативного также сигнификативное содержа­ние, прагматическое им именовано как содержание на уровне интерпретатора, и, наконец, также выделяется внутриязыковое содержание [8, с.42].

Основными недостатками данных теорий является то, что, во-первых, в их основу был заложен метод формального по своей сути системно-структурного анализа, приемлемый для изучения языковых фактов, и не всегда приемлемый для изучения речевых фактов; во-вторых, как следствие первой причины – наблюдается частое замыкание на уровне слова или словосочетания; в-третьих, анализ содержания текстов на разных языках происходит, как правило, с точки зрения наличия-отсутствия параллельных межъязыковых симметричных форм; в-четвертых, нередко в недостаточной степени учитываются и используются особенности психических процессов, протекающих в ходе речевой деятель­ности как в рамках одноязычной, так и двуязычной речевой коммуникации.

Тесная связь между переводом-деятельностью и переводом-результатом этой деятельности обусловливает необходимость применения коммуникативно-деятельностного, функционально­го подхода к анализу обоих явлений.

С точки зрения содержательной функции текста, которую он выполняет в процессе коммуникации можно отметить, что любой относительно закон­ченный текст содержит одну генеральную мысль, которая постепенно раскры­вается в нем. Генеральная мысль, заключенная в тексте и призванная решить вполне конкретные для отправителя сообщения коммуника­тив­ные цели и за­дачи, а также функционально-содержательные компоненты генеральной мысли, идеи, подводящие к ней, формально, как правило, выражены не отдельными сло­вами и не линейно, в отличие от формы выражения речевых произведений, а взаимосвязанными смысловыми блоками.

С другой стороны, при подключении деятельностного компонента, в первую очередь это связано с процессом восприятия исходного речевого произведения, отмечается общая тенденция данного процесса к укрупне­нию единиц восприятия. «…С приспособительной точки зрения человеку “вы­­годно” воспринимать информацию настолько крупными блоками, насколько это возможно без потери каких-либо существенных ее аспектов” [5, с.246]. При этом слово или словосочетание не могут считаться минималь­ными единицами осмыслен­ного восприятия, так как не будучи задейство­ван­ными в более объемных блоках, они не актуализируют конкретный коммуника­тив­но-смысловой смысловой комплекс, а выполняют лишь экспектационную функцию. Поэтому уподобление внешних характе­ристик текста, представлен­ных его знаковостью и линейностью, с его внут­рен­ней организацией нельзя считать корректным и применимым для изучения внутренней коммуникативно-смысловой организации исходного текста и текс­та перевода.

Укрупнение единиц восприятия с точки зрения выхода на промежу­точные смыслы и, как результат, генеральный смысл текста не отрицает тот, факт, что в ходе восприятия линейного по своей организации речевого произведения про­ис­ходит идентификация язы­­ковых фор­м его структурных элементов. Основным строительным материалом текста, как известно, является слово. При иденти­фикации слово первоначально соотносится с потенциальным значением (зна­че­ния­ми), что может осу­щест­вляться как одномоментный акт узнавания или в результате компонентного анализа [17, с.102]. Вслед за этим происходит уточнение содержания слова, которое осуществляется в рамках национальной сетки значений.

Значение отражает и закрепляет в сознании носителей конкретного языка представления о пред­мете, процес­­се, явлении. Значение слова является фактом конкретной лексико-семан­тической сис­темы и выполняет важ­ную роль при переходе от мыслительных процессов к языковым, обеспечивая достижение межсубъектного относительного тождества образов референтной ситуации в коммуникации представителей одной лингвокультуры. Однако в межъязыковой коммуникации оно не может служить основой для принятия переводческого решения, для осуществления перехода от речевого произведения на исходном языке к адекватному с содержательной точки зрения речевому про­изведению на языке перевода. Значение субъективно и национально, так как непосредст­вен­но связано с графическим или звуковым комплексом. Оно формируется на каком-либо отдельном признаке предмета (явления). Этот признак ложится в осно­ву его наименования. Поэтому лексико-семантические системы двух языков, участвующих в межъязыковой коммуникации, име­ют достаточное количество расхождений, которые согласно известным теориям перевода прео­до­леваются благодаря активной роли переводчика, проводящего ряд логичес­ких операций, именуемых трансформациями.

Однако когда рассматриваются вопросы, связанные с сопоставлением не языковых, а речевых явлений, когда исследуется вопрос речевой деятельности, развивающейся на разных языках при участии переводчика, термин «межъязы­ко­вой» нуждается в гораздо более корректном использовании. Эта необходи­мость связана с отсутствием достаточной основы для сопоставления. Так фор­мы слов различаются в языках и являются фактом каждого конкретного языка, значение слов так же национально. Таким образом, элементы языковой сис­темы, используемые в речи для передачи в различных языках определенного содержания являются несопоставимыми вследствие отсутствия объективной для сопоставления основы.

Некоторые исследователи в качестве основы пред­лагают рассматривать функции единиц. Продолжая оставаться при этом на семантическом внутриязы­ко­вом уровне, они непременно снова выходят на проблему сочетания формы и значения. В результате получается замкнутый круг: оставаясь на внутрисистем­ном семантическом уровне каждого языка сопоставлять то, как эти языки функцио­нируют в речи, представляется невозможным. Внутрисистемного содержания явно недостаточно для того, чтобы не только говорить о степени адекватности тех или иных симметричных форм, но и чтобы вообще вести речь о возможности перевода с одного языка на другой.

Выходом из сложившейся ситуации может быть представление содержа­ния речевого произведения в виде сложной трехуровневой системы взаимо­действующих моделей. Модели через языковые возможности конкретных язы­ков, т.е. через взаимодействие комплексов знаков и значений путем регуляр­ного, стереотипного их использования в речи актуализи­руют систему внутрен­них, глубинных корреляций, присутствующих в равной степени во всех языках. Особенностью данного подхода является то, что в основу содержания текста, и, следовательно, в основу перевода закладывается не формальная языковая сис­тема отношений, складывающаяся между национальными знаком и значением, а функциональная система когнитивно-ментальных отношений. Эта система с одной стороны выходит в сферу языка и речи с точки зрения приобретения на определенном этапе развития речевого акта формально-регулярных способов ее отражения, закрепленных за конкретными моделями. С другой же стороны, она выходит в сферу глубинно-языкового, ментального, относящегося к языку, как достоянию всего «разумного», но не связанного напрямую с конкретными язы­ко­выми формами конкретного языка. Это позволяет при переводе на опреде­лен­ной стадии восприятия исходного речевого произведения абстрагироваться от национальной сетки значений затем, чтобы и осуществить так называемый переход от одной языковой системы к другой, для того, чтобы потом совершить ряд последовательно-обратных операций, восстанавливающих воспринятое со­дер­­жа­ние, но уже в моделях языка перевода.

Значение данной системы крайне велико, в первую очередь, с точки зрения преодоления рамок исключительно системно-структурного анализа, важного по своей сути, но не применимого к речевой деятельности. Ибо только путем применения трехуровневого функционально-коммуникативного подхода можно говорить с одной стороны о смыслах, формируемых в речи, и с другой стороны можно анализировать возможности по передаче конкретного ситуативного со­дер­жания в различных языках, минуя сопоставление на основе формально-язы­ко­вого анализа форм выражения. Тем самым объективным образом сужаются признанные в настоящее время за человеком возможности влияния или, точнее, вмешательства в речевые механизмы (что и предполагают так называемые трансформации). Именно данный подход характеризуется функциональностью, объективностью, возможностью переключения с языка на язык, именно он свя­зан с речью, с речевой деятельностью, с «живыми» смыслами, с «живыми» кар­тинками, возникающими в результате отражения не потенциальных, а реальных свя­зей между референтами.

Рассмотрим несколько подробнее каждый из трех уровней.

1-й уровень – формально-содержательный: представляет собой форму ре­че­вого произведения, отражает его знаковость. Данный уровень является доста­точ­ным для:

- идентификации речевого произведения (отдельных его частей);

- прогнозирования компонентного состава генеральных моделей и внутри­мо­дельного формального состава;

- восприятия межмодельных и внутримодельных связующих компонентов.

На каждом уровне помимо того, что он отражает специфику и опреде­лен­ный этап восприятия, реализуется вполне конкретный компонент содержания ре­чевого произведения. Данный компонент представлен комплексом инфор­ма­ции внутреннего и внешнего характера. Каждый компонент каждого уровня имеет свое особое значение, и только в комплексе они формируют содержание речевого произведения. Информация внешнего характера, как правило, ориен­ти­рована на внешнего получателя, отражает внешние характеристики речевого произведения. Информация внутреннего характера не ориентирована напрямую на внешнего получателя, скрыта внутри речевого произведения и отражает «стиль» автора, его замысел, хотя тоже, в конечном счете, является частью об­щего содержания, которое должно быть передано в переводе. Например, пер­вый уровень содержательно имеет внешнюю информацию, позволяющую дру­го­му коммуниканту воспринимать графические или акустические сигналы, прогно­зировать набор и состав моделей и переходить на 2-й уровень семантики зна­ков. Но формальный уровень может иметь и внутреннюю информацию. Например, мелодика речевого произведения, композиционное построение могут являться значимыми, хотя данная информация скорее осязаема, чем четко воспринимаема, но она также является неотъемлемой частью общего со­дер­жания исходного речевого произведения.

2-й уровень – семантико-содержательный: представляет собой содержа­тельное семантическое поле, воспринимаемое в рамках конкретной лингвокуль­туры. Данный уровень является достаточным для:

- уточнения значения внутримодельных компонентов в системе на­цио­наль­ной сетки понятий, присущей конкретному языку;

- моноязыкового общения в рамках одной лингвокультуры, когда актуаль­ны­ми являются понятия одной национальной сетки;

Между тем, данный уровень является недостаточным для перевода, т.е. для пе­редачи адекватным образом содержания исходного речевого произведения при помощи языковых и речевых средств языка перевода, т.к.:

- то, что в одном языке передается при помощи одних языковых средств, в другом может передаваться при помощи таких средств, которые в языковом плане не обладают семантической симметрией, а выполняют свою функцию по актуализации плана содержания исключительно при определенных обстоя­тельст­­вах как языкового, так и неязыкового характера.

- тесная связь между формой и значением, между элементами нацио­наль­ной сетки понятий и средствами их выражения приводят часто (особенно в ус­ло­виях учебного процесса или при отсутствии у переводчика достаточной пере­водческой компетенции) к интерферирующему влиянию соответственно иностран­ного языка на родной и родного на иностранный.

Неосуществимость межъязыковой коммуникации, оставаясь лишь на се­ман­тико-содержательном уровне национальных понятий, обусловли­вает вы­де­ление третьего уровня.

3-й уровень: когнитивно-ментальный: представляет собой коррелятивное поле, через которое обеспечивается необходимый для перевода отрыв от не­посредст­венной связи конкретного содержания с конкретной формой в кон­крет­ном языке, происходит выход на уровень глубинных смыслов.

Глубинные смыслы имеют свои формы выражения. Формы носят функ­цио­нально-деятельностный характер, они образуют определенную парадигму, пре­доставляющую переводчику возможность выбора. Набор составляющих па­ра­дигмы определяется количеством регулярных ситуаций (комплексом взаимо­действующих как языковых, так и неязыковых ситуаций), актуализирующих соответствующую корреляцию.

Составляющие парадигмы представлены в виде системы ментально-ре­че­вых моделей различной степени абстракции, величины, сложности и глубины, которые опираются на основные языковые законы в целом и учитывают осо­бен­ности каждой конкретной языковой системы, как неотъемлемой части более об­щего типологического и генетического организма.

Таким образом упрощенное понимание процесса восприятия закончен­ного компонента исходного речевого произведения заключается в идентифи­кации на первом уровне внешних формальных компонентов модели и выходе через вто­рой (семантический) уровень содержания модели (при этом учитывается как лексическая, так и грамматическая семантика, как семантическая информация внешнего, так и семантическая информация внутреннего характера) на глу­бин­ный уровень корреляций. Воспринятая информация третьего уровня по мере об­ратного продвижения в сторону речевого оформления на языке перевода обрастает понятиями из национальной сетки понятий и получает свойственное для языка перевода языковое оформление в виде соответствующей речевой мо­де­ли.

Выход на 3-й уровень предусматривает аналитико-синтетический анализ межмодельных и внутримодельных отношений с привлечением широкой группы факторов как лингвистического, так и экстралингвистического характера. При этом роль 2-го (семантического) уровня заключается не в фор­ми­ровании генеральной стратегии процесса принятия переводческого решения, а в актуализации в рамках конкретного контекста системы намеков на возмож­ное глубинное содержание. Это сопоставимо с ролью связующего звена между ис­тинным глубинным содержанием и формой его передачи, но для каждого конкретного языка в отдельности.

Выделение третьего глубинного уровня имеет принципиальное значение в рам­ках категории «мышление-язык», так как иначе имело бы место мышление на конкретном языке, и тогда вопрос о возможности адекватного выражения мыс­ли при переходе от одного языка к другому был бы неактуальным. Или имело бы место то, что в принципе предусматривает теория переводческих транс­формаций, а именно – возможность вмешательства человека во внутрен­ние механизмы языка. Но тогда язык подобно тому, как часовой механизм на­хо­дится во власти часовщика, был бы полностью подчинен компетенции пере­водчика и не был бы застрахован от неминуемых функциональных сбоев в ре­зультате влияния субъективных факторов. Предлагаемая же трехуровневая сис­тема объективна, так как синтезирует такие явления, как язык-речь-речевая деятельность/форма-функция-отношение, а также включает в себя как систем­но-структурную, так и функциональную, коммуникативно-деятельностную сос­тавляющую.

Отсюда следует несколько принципиальных выводов:

- во-первых: инвариантом перевода действительно является содержание, но не понятийное, семантическое, а глубинно-ментальное, корреляционное. Оно не связанно напрямую с конкретными формами выражения, а ориен­тировано на актуализацию ролевых отношений в рамках конкретной модели.

- во-вторых: вопрос о выделении «единицы перевода» в формально-семан­тическом понимании является некорректным и не отражает деятельностную сущ­ность явления перевода. С другой стороны, в качестве единицы перевода можно назвать коррелят, который отражен в минимальном отрезке речевого произведения, раскрывающим элементарное «отношение». Однако вопрос опи­са­ния системы корреляций, а, следовательно, и понятия «единица перевода» тре­бует своей дальнейшей разработки.

- в-третьих: система переводческих трансформаций базируется на 2-м уров­не, создавая эффект активной роли и деятельности переводчика. т.е. полу­чается, что объективный факт, отсутствие симметричной языковой конструк­ции восполняется субъективными действиями конкретного перевод­чика, кото­рым стремятся придать объективный или по крайней мере закономерный ха­рак­тер. Деятельность же переводчика ограничена границами парадигмы корре­лятов, а, следовательно, наличием ограниченного числа параллельных функ­цио­нально-смысловых моделей, базирующихся преимущественно на синтак­сисе языка, и характеризующихся своей стереотипностью, регулярной повто­ряемостью в отрезках различной величины, а также языковыми и речевыми возможностями различных языков по передачи соответствующих смыслов.

Однако переводчик свободен в том, чтобы отдавать предпочтение наи­более удачным с его точки зрения средствам заполнения моделей, в том, чтобы выбирать функционально параллельные модели из объективной парадигмы мо­делей, обеспечиваемой каждым языком. В результате, не снимая со счетов актив­но-творческую роль переводчика, можно утверждать, что количество воз­мож­ностей по передаче им содержания ограничено и, что за субъективностью са­мого процесса принятия переводческого решения просле­живается объектив­ный момент, связанный с самим существованием функционально адекватных вариантов перевода в рамках межъязыковой коммуникации, когда языки, участвую­щие в коммуникации, имеют скорее больше различий, чем фор­мальных сходств.

Покажем на примерах порядок функционирования трансформа­ций в сопо­с­тав­лении с предлагаемой системой.

Одним из наиболее распространенных, по мнению ученых, видов транс­фор­маций является генерализация или конкретизация. Они представляют собой семантическое преобразование высказывания, при котором единица, выражаю­щая более частное (видовое) понятие, заменяется единицей, выражающей ро­довое понятие или, наоборот. Например, в английском языке отсутствует сло­варная единица, выражающая понятие, соответствующее русскому “любитель” в значении “лицо, склонное к ч-л”. В переводе это значение приходится каждый раз конкретизировать [13, с.41-43]. На наш взгляд, в данном случае правиль­нее было бы говорить не об осознанной деятельности переводчика, который ставит себе установку на конкретизацию или генерализацию какого-либо по­ня­тия, а об активной деятельности головного мозга, которая управляется челове­ком скорее бессознательно и протекает в вертикальной плоскости понятия, мо­де­лируя и закрепляя соответствующие отношения между родовым и видовым компонентами понятия. Так в приведенном примере с английским понятием “лю­битель” переводчик не прибегает каждый раз заново к логической опе­ра­ции, связанной с укрупнением или расчленением понятия – это не отвечает особенностям операциональной системы головного мозга. При первичном от­ра­же­нии данного компонента значения в русском языке с параллельным поиском адекватных средств выражения в английском у переводчика формируется и при последующих отражениях закрепляется языковая, а значит нефункциональная модель РЯ “любитель” - АЯ “любитель ч-л.”. То же самое наблюдается и на примере пары турецкий язык-русский язык и на аналогичном же примере, хотя турецкому языку в данном случае при закреплении в качестве смыслонесущей части словосочетания конкретного слова присуще уточнение характера межпо­ня­тийной связи, потому, что с различными языковыми средствами возможно использование нескольких слов с родовой составляющей понятия. Например: fufbol meraklısı (любитель футбола, болельщик), pul meraklısı (любитель марок, филателист); koşu tutkunu (любитель бега, бегун); sigara tiryakisi (любитель сигарет, заядлый курильщик); kumara düşkün (любитель карт, картежник). Данное явление может наблюдаться и на уровне слов и словосочетаний, ко­торые на первый взгляд не имеют между собой ничего общего. Например, такие слова и словосочетания, как:

а) ученик водителя, абитуриент, кандидат в депутаты;

б) куколка бабочки, львенок, птенец;

связаны между собой общим родовым компонентом (а) – претендент на ч-л. и (б) – детеныш к-л., что соответствующим образом подкрепляется в ТЯ, т.к. все эти и другие аналогичные понятия выражаются при помощи словосо­че­та­ния, образованного таким типом синтаксической связи, как относительный иза­фет, который содержит в качестве главного компонента слово с родовым поня­тием: şoför adayı (ученик водителя), öğrenci adayı (абитуриент), milletvekili adayı (кандидат в депутаты); kelebek yavrusu (куколка бабочки), aslan yavrusu (львенок), kuş yavrusu (птенец).

Данные примеры можно скорее отнести к фактам языка, а не фактам речи, так как они указывают на устойчивые вокабулярные связи слов и слово­со­че­та­ний двух языков. Формально-компонентный же анализ вне рамок функцио­наль­ных моделей в двух языках, которые связаны одинаковыми воз­мож­ностями по пе­редаче в речи определенного смыслового компонента, при­во­дит к хаосу, к ре­гу­­лярному смысловому рассогласованию, который ученые пы­та­ются ликвиди­ровать путем гипертрофированно-раздутой роли человека, при­знавая за ним возможность вмешиваться в «священный механизм». Таким обра­зом, сторонни­ки трансформаций с одной стороны апеллируют при описании свое­го механиз­ма к речи, к речевой деятельности, а с другой стороны, нару­шают все мысли­мые речевые законы, применяя к функционально-комму­никативному по своей природе явлению методы формального анализа. Напри­мер, при переводе с аг­глю­тинативного турецкого языка на флективный русский предложений с раз­личной залоговой системой (например, с побудительным залогом) в соответст­вии с трансформационной системой использование трансформаций является не­из­бежным, т.к. то, что в ТЯ стандартным образом передается через систему соответствующих аффиксов при детерминирующей роли контекста в целом или со­ответствующей модели, в РЯ передается через различные лексические (или мо­дальные) средства при существующем в данной ситуации многообразии син­таксических способов передачи смысла. Однако, основным коррелятом в слу­чае с побудительным залогом является «каузатив». Через трансформации же про­ис­ходит не восстановление стандартными и при­нятыми в языке перевода лек­сическими и синтаксическими средствами соот­вет­ствующего содержания-кор­релята, а перевод «каузатива» в «каузатив».

Другой не менее распространенной трансформацией является семанти­ческая дифференциация, которая заключается в уточнении частичных вариант­ных соответствий, каждое из которых покрывает лишь одно из частных значе­ний иноязычного слова [13, с.41]. В трехуровневой системе содержания текс­тов в переводе данная формальная операция замещается теорией семантико-смысловых полей. Функционально в речи различные слова образуют поля, в ко­то­рых отражаются их различные корреляции. Поля могут быть широкие, функ­цио­нально объединяющие значительное количество слов и более узкие на ос­но­вании дифференцирующего функционального признака. Например, среди гла­голов выделяются такие широкие поля, как акциональное (включает глаголы действия и в его рамках более узкие поля: конкретное физическое действие, перемещение, речевое действие, ментальное действие, восприятие, эмоцио­нальное действие, физиологическое действие, деятельность, занятие, способ поведения и т.д.); реляционное поле, которое отражает не непосредственно дейст­вие, а разного рода отношения между референтами (партитивные отноше­ния части и целого, посессивные отношения принадлежности, компаратив, каузатив и т.д.); экзистенциальное поле, которое через ослабленные глаголы под­держивает утверждение наличия-отсутствия и т.д. [4, с.63-73].

Поэтому такая точка зрения, что глаголы могут использоваться в прямом зна­чении и ситуативном, на наш взгляд является некорректной, т.к. с функцио­наль­ной точки зрения нет разницы в каком значении с точки зрения формально воз­можных использован глагол. Важно в данном случае подтверждение исполь­зования глагола в обозначенном ранее поле. Если смысловое содержание поля и полевое значение глагола вступают в противоречия, то имеет смысл предпо­ло­жить, что либо перед нами случай окказионального использования глагола, ли­бо глагол вошел в новое поле, что должно быть подтверждено и другими кон­текстами.

Таким образом, при переводе фразы «Правительство Великобритании выступает за сохранение территориальной целостности Ирака» предика­тив­ный компонент «выступает за» может быть передан в ТЯ различными лексическими средствами, которые с формальной точки зрения не являются се­мантически параллельными, например: «-dan yana olmak», «-ı desteklemek» или «-ın taraftarı olmak» и т.д. При этом, никакой формальной трансформации при выборе од­ного из вариантов не происходит, так как выбирается глагол из соот­ветст­вую­щего семантико-смыслового поля.

В этом примере заслуживает нашего внимания также компонент «сохра­не­ние», потому что в зависимости от того, какие корреляции он отражает «сохра­нениеоставаниеналичие» или «сохранениеотстаи­ваниезащита» зависит факт использования или не использования данного компонента при переводе, что открывает еще один такой важный вопрос, требующий своего отдельного изучения, как «пустые элементы в тексте».

Кроме того, использование переводческих трансформаций не объясняет, почему при наличии различных так называемых способов перевода, выбора той или иной формы, при всем разнообразии переводов одного и того же текста или его части возможна адекватная передача его смыслового содержания, когда нес­колько непохожих по своим формальным характеристикам текстов можно считать как адекватными по отношению к исходному речевому произведению, так и адекватными между собой. Например, практическим путем установлены следующие варианты перевода такого предложения, как: «Приборы с инфра­крас­ным излучением обеспечили танкам возможность ночного видения и веде­ния огня в ночных условиях»:

- Enfraruj sayesinde tanklar gece görmek ve ateş kabiliyetine sahiptir (досл.: Бла­годаря инфракрасному излучению танки обладают возможностью ночного видения и ведения огня ночью).

- Enfraruj donanımı tanklara gece görmek ve ateş kabiliyetini sağlamıştır/temin etmiştir/vermiştir и т.д. (досл.: Инфракрасное оборудование обеспечило танкам возможность ночного видения и ведения огня ночью).

- Enfrarujdan dolayı tanklar gece görebilir ve ateş açabilir (досл.: Из-за инфра­крас­ного излучения танки могут видеть и вести огонь ночью).

- Enfraruj, tankların gece görmesi ve ateş açmasını olanaklı etmiştir (досл.: Ин­фра­красное излучение сделало возможным для танков видение и ведение огня ночью) и т.д.

Причем, как бы некорректно не звучали приведенные варианты «в под­строч­нике» по-русски, для турецкого языка все они являются в полной мере приемлемыми, т.е. функционально равнозначными. Во всех примерах при­сутст­вует так называемая, если следовать терминологии трансформацион­ной сис­темы, перегруппировка.

Причиной перегруппировки, лексико-синтаксического и лексико-семанти­чес­кого перифразирования, по мнению А.Д.Швейцера, является ряд синтакси­ческих ограничений, которые, в конечном счете, выходят на проблему языко­вой нормы. Однако получается, что норма оказывается в отношениях внеполо­женности с языком, т.е. либо смысл подгоняется под норму, либо норма кор­рек­тируется и регулируется для выражения определенного смысла. Видимо это противоречие заставило А.Д.Швейцера признать недостаточность, формаль­ность теории синтаксических трансформаций и указать на наличие преобразо­ваний, которые осуществляются по модели «смысл-текст» и «…никак не под­даются описанию в терминах синтаксических трансформаций» [15, с.97]. При комму­никативно-деятельностном, функциональном подходе, опирающем­ся на трехуровневую систему содержания норма уже заложена в вероятные симмет­ричные с функциональной точки зрения модели соответствующего языка.

Таким образом, каковы бы ни были различия между языками, между их лексическими и грамматическими системами, какой бы своеобразной ни была сис­тема понятий, присущая каждому языку, каковы бы ни были другие причи­ны, осложняющие на первый взгляд процесс перевода, - за всем этим много­об­ра­зием уникального объективно существует общая основа, обеспечивающая эффективное использование средств языка для решения различных речевых за­дач, в том числе и для обеспечения межъязыковой коммуникации через пере­водчика. Эту основу и составляет функциональная, коммуникативно-деятель­ностная трехуровневая система содержания, присущая каждому речевому про­из­ведению и отражающая на глубинном уровне корреляции разных видов через стандартные модели. Деятельностный характер данной системы, а также опора на объективно-общее через уникально-национальное позволяет внести сущест­вен­ные коррективы в само понимание процесса перевода и обесечения его адекватности, а также подвергнуть сомнению эффективность и объективность формально-ло­ги­ческой, национально-семантической системы переводческих транс­форма­ций, как единственно возможного способа обеспечения адекват­нос­ти перево­да.
Литература

1. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. - М.: Советская энциклопедия, 1969. - 608 с.

2. Бархударов Л.С. Уровни языковой иерархии и перевод // Тетради переводчика, вып. 6. - М.: Международные отношения, 1969. - С. 3-12.

3. Бархударов Л.С. Язык и перевод. - М.: Международные отношения, 1975. - 239 с.

4. Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998. – 528с.

5. Касевич В.Б. Семантика.Синтаксис.Морфология.-М.:Наука,1988.-309 с.

6. Комиссаров В.Н. Слово о переводе. - М.: Международные отношения, 1973. - 215 с.

7. Крюков А.Н. Теория перевода(курс лекций).-М.:Воен.Ин-т,1979.-139 с.

8. Латышев Л.К. Курс перевода (эквивалентность перевода и способы ее достижения). - М.: Международные отношения, 1981. - 248 с.

9. Латышев Л.К. Проблема эквивалентности в переводе: Дисс. ... докт. филол. наук. - М., 1983. - 431 с.

10. Леонтьев А.А. Психолингвистические единицы и порождение рече­вого высказывания. М.: Наука, 1969. - 307 с.

11. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. - М., 1994. - 907 с.

12. Ревзин И.И., Розенцвейг В.Ю. Основы машинного перевода. - М.: Высшая школа, 1964. - 244 с.

13. Рецкер Я.И. Теория перевода и переводческая практика. - М.: Между­народные отношения, 1974. - 216 с.

14. Черняховская Л.А. Информационные компоненты текста как объект перевода // Тетради переводчика, № 22. - М.: Высшая школа, 1987. - С. 30-38.

15. Швейцер А.Д. Перевод и лингвистика. - М.: Воениздат, 1973. - 280 с.

16. Ширяев А.Ф. Специализированная речевая деятельность (пси­хо­линг­вис­тическое исследование на материале синхронного перевода): Дисс. ... докт. филол. наук. - М.,1979. - 402 с.

17. Смысловое восприятие речевого сообщения (в условиях массовой коммуникации). - М.: Наука, 1976. - 264 с.



18. Kade O. Kommunikationswissenschaftlihte Probleme der Transla­ti­on­//Grundfragen der Übersetzungswissenschaft (Beihefte zur Zeitschrift Frem­d­­spra­chen). - Leipzig, 1968.

19. Vinay J.P., Darbelnet J. Stilistique comparea du français et de l’anglais. Methode et traduction. - Paris, 1958.

Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница