Воспоминания с комментариями. 2‑е изд., доп. М.: Искусство, 1991. 496 с. «Театральные мемуары»



страница18/28
Дата02.06.2018
Размер5,69 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   28

2


Первое, что меня глубоко поразило, когда я ближе узнал Василия Ивановича, был ритм его быта. Сначала он мне показался под стать качаловской квартире: таким же покойным, устойчивым, раз навсегда заведенным. Этот светлый кабинет с двумя окнами, за которыми виднелись маленькие золотые кремлевские купола, иногда представлялся мне каким-то островком тишины и покоя, особенно днем, когда удавалось на минутку забежать сюда из театра, где кипела и бурлила обычная репетиционная, «производственная» и деловая жизнь.

А Василий Иванович, если не занят на репетиции, одевается поздно, долго сидит в халате перед своим бюро и что-то записывает в записную книжку, или читает, или расхаживает по комнате, перевешивая с места на место рамки с фотографиями — «чтобы поменьше курить»; приляжет, присядет, снова возьмет с бюро книжку; если хорошая погода, пойдет погулять по ближним переулкам, по Малой Никитской, по улице Горького, {257} по Кузнецкому или вызовет машину и поедет за город, куда-нибудь по Можайскому, по Рублевскому шоссе или на Воробьевы горы — «взять воздуху». Выйдет из машины в лесу, попросит шофера подождать, пройдется или посидит на пеньке; шоферу слышно иногда, как он громко читает самому себе какие-то стихи.

Он никогда не торопится, разве что под давлением окружающих, и тогда ему явно не по себе, в голосе, в интонации появляются раздражение и протест. Иной раз это грозит ему неприятностями: бывает, что, когда он приходит в театр на репетицию, Владимир Иванович Немирович-Данченко, разговаривая с другими актерами, уже демонстративно держит в руке свои большие, карманные золотые часы. Впрочем, кажется, одному Качалову во всем Художественном театре Немирович-Данченко прощает эти пять-десять минут опоздания; он знает, что во всем остальном актерская дисциплинированность Василия Ивановича безупречна, а готовность выручить спектакль, заменить внезапно заболевшего товарища, сыграть подряд несколько труднейших ролей — неизменна. К тому же у него такая сконфуженная улыбка и он так искренне извиняется, что Владимир Иванович, очевидно, просто не в силах сделать ему замечание, разве что потом, наедине.

(Я как-то раз подслушал его бормотание во сне: «Тише воды, ниже травы… сегодня — сыграем, и завтра сыграем… а послезавтра взбунтуем, то есть не взбунтуем, а петицию подадим… а сегодня сыграем, ничего…» Я это тогда записал.)

Летом на его любимой Николиной горе под Звенигородом, где стоит среди сосен простой, некрашеный бревенчатый дом с тенистой верандой и просторной светлой спальней-кабинетом, этот спокойный, привольный качаловский ритм становится уже нерушимым.

Прогулки он любит без спутников. Если возьмет с собой — это особое доверие. Людей, склонных красиво или пространно говорить о природе, не выносит совершенно. И вообще предпочитает молчаливых. В легкой пижаме и в белом берете на голове, ритмично и с видимым удовольствием помахивая на ходу палкой, неспешно ходит он ранним {258} утром, пока еще не так жарко, по лесу, часто останавливается, осматривается, опершись на палку, пристально вглядывается в стволы и вершины деревьев, особенно если услышит стук дятла или заметит в ветвях притаившуюся белку. Под вечер чаще можно увидеть его где-нибудь на обрывистом берегу узенькой в этих местах и скрытой зарослями Москва-реки, или на скамейке у обочины шоссе, или на развилке дорог, откуда открывается широчайший простор полей, слева, на пригорке, видна освещенная закатом Иславская церковь, прямо — далекая околица села Аксиньино, а чуть правее и ближе — старые деревья аксиньинского погоста.

Мне всегда казалось, что и здесь, и в лесу, я в саду, куда он любил выйти ночью, когда домашние уже ложились, он не смотрит, а всматривается, не слушает, а вслушивается, как будто впитывает в себя с наслаждением и краски, и воздух, и простор, и тишину. В последние годы это чувствовалось особенно, невольно приводя на память строчку его любимого Блока:

Надышаться блаженством спеша…


Здесь, на природе, особенно радовали Василия Ивановича дети и звери. Воспринимал он их как-то слитно, всех вместе, и это почему-то не казалось странным. И к тем и к другим у него был настоящий интерес, исключавший всякое подлаживание и сюсюканье. И с теми и с другими он очень редко играл; это было общение серьезное, с очень глубоко скрытым умилением, которое лишь изредка прорывалось в улыбке. (Где-то у меня в летнем дневнике 1940 года промелькнуло: «После ужина на террасе — лото, с В. И., Н. Н. и двумя девочками-гостьями. Василию Ивановичу понравилось, играл очень простодушно и увлеченно по-детски».) Вероятно, поэтому к нему тянулись никологорские дети, которых он встречал гуляя.

И удивительно быстро привыкали к нему, оказывая ему явное доверие, собаки, лошади, а иной раз даже жившие в саду белки, подлетавшие по ветвям к самым перилам террасы. Он любил, кажется, всех животных, но особенно тех, в которых видел непроизвольный и неожиданный юмор: деловитая торопливая походка криволапого Чаплина {259} и его любопытствующий глаз, всегда почему-то лихо торчащее кверху ухо у Джона, Изориного сына, старческое сиплое брюзжание соседского французского бульдожки Бена — все это его радовало, веселило и служило поводом к бесконечным имитациям. Одним из домашних секретов Василия Ивановича, в который я был посвящен и даже сильно замешан, было его давнишнее намерение купить ослика и поселить его на даче, на Николиной горе.

Этот план был уже близок к осуществлению (в «Вечерней Москве» Василий Иванович однажды, к великой своей радости, обнаружил объявление: «Продается ослик»), но кто-то из нас проговорился, и Нина Николаевна прибегла к «вето». Зато вскоре в доме появилась еще одна бронзовая такса Вальда, в пару Чаплину, но характера, в противовес ему, истерического.

Вот несколько характерных строк из письма ко мне от 17 июля 1939 года: «Я снова уехал на дачу, где отдыхал душой среди младой, играющей жизни (Мишка — Аничкин21, Джон — Изорин, два котенка белых и шесть желтых, при мне вылупившихся из яиц цыпленков — здравствуй, племя младое, незнакомое)».

А вот кусочек из письма к его давнему другу А. В. Агапитовой, из санатория «Атгазен», под Ригой, где Василий Иванович часто отдыхал до войны: «Ну вот, дорогая Шаня, стало быть, привет тебе от всего “Атгазена”. Кланяемся, киваем тебе головами вместе со старой умной лошадью, которая стоит все на том же месте, но пока еще меня не узнала и не приняла моей ласки — демонстративно ушла. Почему-то нет птиц совсем — ни под окнами, ни в парке не слышно. Может, решили, что уж не приеду совсем. Остальное все по-старому, все хорошо».

И еще из того же «Атгазена» на другое лето — Н. Н. Литовцевой: «У нас в парке целое семейство газелей, любуюсь и развлекаюсь; прибавилось коров, очень славный и ручной теленок — большой, пробиваются рога. Две лошади — вот моя компания. Жалко, исчезли белки, второе лето нет».

Таких теплых, улыбчивых строк в письмах Василия {260} Ивановича немало. Одна из его последних записок 1948 года из больницы домой, карандашом, кончается словами: «Привет всем, котятам — особенный».

Но как бы важно все это ни было для него, ритм его жизни этим еще не определялся. И свидетельства тому, как далек был этот его сосредоточенный внутренний покой от безмятежной созерцательности, открывались на каждом шагу. Даже в его восприятии прочитанных книг, не говоря уже о восприятии людей. На книгах остановимся, это важно.

Читал Василий Иванович всегда очень много, и во время сезона и на отдыхе. И читал удивительно интенсивно. Вот уж про него нельзя было сказать, что он чтением убивает время! Он по нескольку раз перечитывал то, что ему особенно нравилось, а иногда и то, что не нравилось, — чтобы проверить свое восприятие. Он умел так углубиться в книгу, что применительно к нему это выражение почти теряло свой переносный смысл. Читая что-нибудь одновременно с ним, нельзя было не поражаться пристальности его внимания: он замечал то, что другие легко проглядывали, скользя по поверхности текста, но говорил он об этом просто, совершенно бескорыстно, никогда не козыряя своими находками.

Интерес к современной литературе не прерывался у него никогда; он всегда был в средоточии литературной жизни, а не только следил за ней. И удивительно умел почуять и выбрать значительное даже среди произведений, случайно попадавшихся ему под руку, как будто заранее чего-то подобного ждал. Удивительно легко увлекался и загорался, открывая новое и близкое себе в старых знакомых — Алексее Толстом, Фадееве, Шолохове, Федине, Багрицком, Бабеле, Вс. Иванове, Булгакове, Олеше, Тынянове, Ахматовой, Пастернаке, Сельвинском — или узнавая впервые Симонова, Твардовского, Казакевича, Гудзенко, Берггольц, Панову, В. Гроссмана.

Помню, с каким волнением он читал «Падение Парижа» Эренбурга, как набросился на «Мещерскую сторону» и другие повести Паустовского, долгое {261} время не расставаясь с его однотомником22, как восхищался и автором и исполнителем, когда Дмитрий Орлов читал по радио одну за другой главы «Тихого Дона». Помню, каким большим событием в его жизни стал «Василий Теркин».

В молодых писателях и поэтах, с которыми он знакомился преимущественно по журналам, его могло увлекать и радовать все истинно глубокое, подлинное и по-своему увиденное в самой гуще жизни, все свое, не повторенное, первозданное: яркий местный колорит, сочность быта и юмора, точность неожиданной характеристики, живой, непридуманный диалог, свежесть пейзажа. Его отталкивало всякое торопливое и нарочитое авторское подчеркивание «прогрессивной» новизны тех или иных явлений современности и радовала возможность самому почувствовать и оценить настоящее новое в нашей жизни благодаря таланту искреннего и много видевшего писателя. Он презрительно откладывал в сторону то, что пахло фальшью, с первых же страниц надоедало ремесленным трафаретом, удручало безвкусицей. Проявлений сомнительного вкуса он не прощал, даже читая такого писателя, как Вяч. Шишков, например «Угрюм-реку». Плохой вкус он вообще не умел прощать. Если это было нечто случайное, он только огорчался и сердился на автора («Черт знает что!.. Ну, как это можно — вдруг такое?»); если же вся книга была так написана, он просто не мог ее дочитать до конца и больше уже никогда к ней не прикасался. Зато сколько раз даже намек на «настоящесть», искра таланта заставляли его запоминать какое-нибудь новое писательское имя, а иногда и несколько строк прозы или целое стихотворение наизусть.

Казалось, что, читая новые книги и новые журналы, он все время ищет, как бы нащупывает что-то самое важное, глубинное и близкое себе в современной литературе.

Среди современных западных авторов особенно {262} длительных и глубоких его увлечений я не помню. С большим интересом он читал Хемингуэя, был под сильным впечатлением от романа «Прощай, оружие». Но до конца близким Хемингуэй так для него и не стал, по-моему. (У меня в дневнике, например, записано 25 января 1936 года: «Говорили о “Фиесте”. Ему очень нравится, но, кажется, больше в смысле мастерства письма, чем внутренне».) С увлечением читал он многие романы Фейхтвангера («Еврей Зюсс», «Успех», «Семья Оппенгейм» и др.). Перечитывал с удовольствием «Сагу о Форсайтах» и кое-что Анатоля Франса. Знаю, что ценил Барбюса. Видел у него на столе «Гроздья гнева» Стейнбека. Думаю, что в области современной западной литературы случайного чтения у него было больше, чем устойчивых интересов (как всегда, говорю лишь о тех годах, когда я знал Василия Ивановича лично). Но русская классика — вот что не переставало его волновать и радовать, и каждый раз по-новому, с новыми открытиями и увлечениями. Эти увлечения шли как бы полосами. В какой-то период ему необходим был Тургенев, с его природой и с его взглядами на людей, с «Затишьем», «Яковым Пасынковым», «Полесьем», «Призраками», «Довольно», «Стихотворениями в прозе». Он удивлялся, как это он мог недооценивать все это раньше. Потом начинался, вернее, возобновлялся в очередной раз период Достоевского, когда он с огромным волнением перечитывал «Идиота», «Карамазовых» или «Дневник писателя». «Все-таки Достоевский, как никто, помогает жить», — записана у меня в дневнике как-то вырвавшаяся у него фраза.

Но что с ним творилось, когда в «Дневнике писателя» он вдруг натыкался на мысль о необходимости войн, или на антисемитские строки, или еще на что-нибудь в этом роде! Он с расстроенным лицом выходил из кабинета, держа в руках раскрытую книгу, и тут же читал это вслух, подчеркивая интонацией то, что вызывало в нем муку и отвращение. А через некоторое время снова вступал в свои права другой Достоевский.

Потом наступала очередная полоса неразлучности с Чеховым. Потом долго всюду — на бюро, на диване, на ночном столике — у него лежали тома Горького. Потом надо было срочно доставать ему {263} откуда-нибудь Бунина — «Захара Воробьева», «Будни», «Чашу жизни», «Иду», «Митину любовь».

Но чаще всего (не считая Пушкина, место которого было совсем особое) Василий Иванович все-таки возвращался к Льву Толстому: то к «Войне и миру», то к «Анне Карениной», то к «Хаджи-Мурату» и «Холстомеру» (для понимания качаловского внутреннего мира было так важно узнать, что он потрясенно перечитывает эти две вещи в одно и то же время, что в нем одновременно живет образ знаменитого хаджи-муратовского репейника, дорого продающего свою жизнь, и образ бессмысленного жалкого, одинокого умирания старого рысака в «Холстомере»). Потом он вдруг начинал упиваться «Казаками». И снова «Война и мир», если не целиком, то отдельными главами, снова «Анна Каренина».

«Вот Марья Петровна23 советует мне выучить “Скачки” из “Анны Карениной”, читать в концертах, — сказал он однажды. — Никогда не смогу этого читать, — там же смерть Фру-Фру…». И весь сморщившись от одного этого воспоминания, прибавил: «Это же трагедия без искупления, это не Шекспир…» Тем не менее позднее Василий Иванович записал главы о скачках на пленку, и даже два раза. Первая запись удивляет подчеркнутой сухостью бескрасочного, почти протокольного чтения. Во второй, как будто что-то в себе преодолев, Качалов захватывает непосредственностью и глубиной своего переживания «Скачек». Это так же прекрасно, так же достойно Толстого, как и его От автора в «Воскресении».

«Кончаю читать “Войну и мир”, — писал он мне из Ленинграда 11 июня 1940 года, попав там в больницу из-за воспаления легких. — Лет десять не читал и потому читаю с большим волнением, почти захлебываюсь местами». И так с Толстым у него бывало почти всегда, такую огромную роль он играл в его жизни.

Большой интерес вызывали в нем всегда дневники и воспоминания, но только близких по духу людей — Толстого, Горького, Блока; в свое время, когда работал над ролью Николая I, — декабристов. Интересовала и увлекала его в мемуарах прежде {264} всего подлинность, неподдельность, поэзия, сама собой возникающая из внутреннего мира автора, а не «литературная». Думаю, что потому он явно предпочитал воспоминания академика Крачковского о работе над арабскими рукописями мемуарам Щепкиной-Куперник и Сереброва (Тихонова) — о писателях и театрах.

Ну а дневник и письма Пушкина, письма Чехова — это он мог перечитывать без конца.

Особенностью Василия Ивановича как читателя была непосредственность, с которой чтение книг переходило у него в общение с людьми. Если что-нибудь в прочитанном его задевало, то есть волновало, смешило или трогало, он непременно должен был вовлечь в это и других, с кем-то своими ощущениями поделиться, на ком-то их проверить, а иногда, казалось мне, и кого-то проверить на них.

«Можно минуточку внимания, дорогие товарищи?» — это была его обычная фраза и дома, и за кулисами во время спектакля, и когда его навещали в больнице или в санатории. Быстрым движением руки смахнет пенсне, торопливо отыщет страницу и, на всякий случай предупредив, что это «только кусочек, очень короткий», начинает читать. А когда кончит, видно, с каким нетерпением, чем бы он его ни прикрывал, ждет он реакции слушателей и как она для него важна. Часто видно было, как настоящий, не наигранный отклик на такое чтение сразу приближает к нему человека, а фальшивый, подхалимский или равнодушно-обывательский отталкивает. Это потому, что Василий Иванович делился с другими отнюдь не красотами литературы. Что-то неопределимое, глубоко личное и в то же время ищущее ответа в других было связано с этими чтениями.

Иногда эти качаловские экзамены выдержать было нелегко: его одержимость порой просто не вмещалась в данную обстановку. Помню, как однажды в гостях, после ужина, он вынул из кармана книжку и стал читать какой-то длинный рассказ Бунина, чуть ли не «Захара Воробьева», и как мучительно было видеть недоумевающие лица кругом, хотя люди сидели все близкие.

Приведу две записи из моего дневника 1946 года.

{265} 21 апреля: «У Качаловых — обед. После обеда В. И. читает, читает без устали — Веронику Тушнову, Берггольц. Зачитал! В. И.: “Ну еще три строчки…” Нина Николаевна: “Да там еще три страницы, а не три строчки!” Она засыпала, Вадим швырял в нее спичками, чтобы не свалилась со стула. А В. И. обижался, что не хотят дослушать: “Неужели не интересно?” Даже юмор на него не действовал».



8 января: «Вчера вечером — у В. И. Были Ольга Леонардовна, Софа24 и Вадим. В. И. ненадолго выходил из кабинета в столовую (еще нездоров). Почти все время читал Ахматову; ему переплели “Из шести книг”, и он впился в нее опять, в стихи 30‑х годов, новые; особенно:

Мне ни к чему одические рати


И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора


Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,


Таинственная плесень на стене…
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.

Читал почему-то с бытовыми интонациями, снижающе. На мой вопрос — почему: “Это так смело и так умиляет, что только так и можно читать”».

Между таким чтением вслух страниц из той или другой книги и другим, уже «актерским» чтением Василия Ивановича в домашнем или дружеском кругу была, конечно, большая разница, но была и определенная внутренняя связь. И то и другое было для него необходимой постоянной самопроверкой, и то и другое было кратчайшим и иногда очень интимным путем его общения с людьми.

{266} А самое главное: и то и другое чтение было его каждодневной работой. Чтение вслух выбранного из книг относилось к той подспудной, полуинтуитивной, полуосознанной, напряженной духовной деятельности, которая незаметно продолжалась в нем, я уверен, все время, даже когда он, казалось, ничем не был занят — гулял по лесу, перевешивал на новые места фотографии у себя в кабинете или просто молчал, сидя в кресле. (Уверен я в этом потому, что именно от таких затиший он часто без всякого порога переходил в сферу творческую — например, читал стихи своего репертуара.) Чтение артистическое, приготовленное или еще только предназначенное им для концертной эстрады, относилось уже к его непосредственно профессиональной работе. Это были его бесчисленные репетиции.

Вообще уловить моменты актерской работы Василия Ивановича вне театра было чрезвычайно трудно. Для нее не было ни определенного времени, ни места, ни условий, ни правил. Пожалуй, только одно: входить к нему в кабинет без предварительного стука, если дверь была закрыта, не полагалось никому (за исключением Александры Ивановны). Никогда я не слышал в качаловском доме фразы: «Василий Иванович работает». Но часто из кабинета, где он находился один, был слышен его голос. Или он мог сказать: «Знаете, сегодня в лесу у меня, кажется, стало что-то получаться с блоковской “Весной”». А иногда встретишь его на улице и издали увидишь, что он о чем-то сам с собой разговаривает. И бывало, что вдруг заговорит о своей новой роли, играя старый спектакль, — значит, в это время о ней думает. Вообще работать одновременно над разными вещами было ему очень свойственно.

Но если в сокровенный внутренний процесс своей артистической работы он никого не посвящал, то более или менее зрелые этапы работы он открывал людям необыкновенно доверчиво и щедро. Больше того, он искал этой возможности, всячески к ней стремился, особенно если рассчитывал получить какой-нибудь совет, услышать честную критику или, в других случаях, убедить, завоевать, распропагандировать кого-нибудь своим новым увлечением (так на протяжении многих лет он бился за Маяковского, читая все одни и те же его стихи).

{267} Редко кто из пишущих или рассказывающих о Качалове не вспоминает о том, как легко и охотно он соглашался читать в любом обществе, в любой компании, чуть ли не при любых обстоятельствах (например, в ожидании приема в Моссовете), а уж для товарищей, для актеров, чтецов, для театральной молодежи — особенно. Многие из этих воспоминаний дают возможность увидеть и широту диапазона и самую интенсивность работы Василия Ивановича. Мне хочется прибавить к ним только несколько наудачу выбранных записей из моего дневника разных лет:

31 марта 1937 года. «Два вечера подряд В. И. читал “Бориса Годунова” рабочим сцены МХАТ, в их так называемой “рабочей курилке”, во время вечерних спектаклей. Читал по книге всю пьесу от начала до конца, а свои сцены и монологи, конечно, наизусть; кое-что даже играл, а не читал. И как они его слушали, с каким напряженным вниманием, с какими лицами! Охали и стонали, когда надо было прерывать слушание и бежать на сцену в антрактах спектакля. Василия Ивановича эти вынужденные перерывы нисколько не смущали — он курил, пил чай, но внутренне, по-моему, готовился к продолжению, к тому, как теперь начать».

19 апреля 1937 года. «12‑го В. И. читал вокалистам МХАТ (они его попросили). Собрались вечером, во время спектакля в Новом репетиционном помещении. Читал только стихи: Маяковского, Блока, Есенина, Багрицкого и почему-то Волошина».

2 декабря 1937 года. «Вчера вечером был у Качаловых. В. И. экспромтом читал “Прометея”, конечно, в своем “переводе” — работал в кабинете с пианистом С. И. Мацюшевичем, который придумал новое музыкальное сопровождение: “Трагическая поэма” и прелюд Скрябина. Удивительно подходит музыка. А качаловский голос, даже в оттенках, Скрябин заглушить не может».

6 июня 1938 года. «Ленинград, “Астория”. В. И. в номере у Ольги Леонардовны читал днем Маяковского, слушали еще М. П. Лилина и С. М. Зарудный. Специально договорились о часе, но все-таки все время мешали, прерывали: то телефон, то обед принесли. Как ему хотелось, чтоб и они “заразились”! Мария Петровна потом тайно просила меня {268} прийти к ней и “разъяснить, что именно Василию Ивановичу так нравится в Маяковском”. За это мне будет портрет Станиславского с надписью».



21 июня 1938 года. «Вчера вечером был на “Хованщине”, уехал после 4‑го акта прямо на встречу В. И. с чтецами. Было это на квартире Е. И. Тиме (хозяева отсутствовали). Много народу; из наших попросились Сластенина и Белокуров. Артоболевский был вроде хозяина.

В. И. был в настроении, читал прекрасно, иногда до слез — по глубине и искренности (“Юбилейное”, “Во весь голос” — часть, Блок, монологи Чацкого и Фамусова). Дивно звучал голос, богато и насыщено чувством. Было общее чувство благодарности к нему.

Потом читали ленинградские чтецы, по его просьбе (Плохоцкая — “Демона”, 50 минут!). Уехали мы в пятом часу утра».

7 июля 1938 года. «Приехали из Ленинграда. В. И. читал мне и Нине Николаевне диалог Крутицкого и Глумова, наизусть. Подчеркивает характерность. Работает, несмотря на такую жару!»

6 октября 1938 года. «Днем В. И. прочитал монолог Анатэмы мне и Нине Николаевне. Боюсь, что публика не поймет стиля пьесы Л. Андреева».

9 октября 1938 года. «7‑го в клубе МГУ — второй вечер юбилейного цикла концертов артистов МХАТ. Огромный успех качаловского “Анатэмы” и… провал монтажа из “Мудреца”. “Анатэму” В. И. читал прекрасно, мастерство такое, что сомнительный текст Андреева звучал как высокая литература. Открылись все богатства голоса, жеста, великолепной, смелой качаловской театральности».

22 апреля 1939 года. «В. И. опять увлечен Маяковским. Читал Нине Ник. и мне ранние стихи, потом статьи о Блоке и Чехове».

14 июня 1939 года. Киев, из письма: «Укрепляюсь в Маяковском, которого здесь хорошо принимают, в Пушкине».

31 января 1940 года. «После юбилейного 800‑го “Вишневого сада” собрались у Ольги Леонардовны. В. И. читал за столом Маяковского и Блока».

31 мая 1940 года. «29‑го и 30‑го — у Василия Ивановича с 11 до 3 ночи. Читал мне и Агапитовой. “Про это” (“В этой теме, и личной, и мелкой…”). {269} Сцена Несчастливцева и Аркашки из “Леса” (в первый раз, кажется, так глубоко: человеческая усталость Несчастливцева и его влюбленность в театр; рядом с этим Аркашка, конечно, тускнеет; там только отдельные места — настоящие). Из “Бориса Годунова” — “Ты, отче патриарх…” (нашел что-то новое, монолог стал цельным), потом всю “Келью”. Вчера читал еще из “Бориса” — сцену Бориса с Шуйским (Шуйский неинтересный, “сделанный”, кроме рассказа об Угличе) и смерть Бориса. Борис его волнует, и это передается.

Еще в первый вечер прочел “Моцарт и Сальери”, наизусть все. Монтаж пока не удается. Моцарт — еще никакой, зато первый монолог Сальери — сдержанно и очень сильно. А вчера монолог Барона из “Скупого рыцаря” — страстно: живет и упивается всем этим он сам.

Очевидно, В. И. нужно было вылить все это; вчера читал усталый после Колонного зала (я его вытащил на вечер ленинградского балета, — очень принял Дудинскую и никак не оценил Уланову в концертном номере, а так ее ждал).

П. Д. Корин заканчивает портрет. Он и ему все время читает».

7 августа 1940 года. «Вчера вечером, в 10 час, поехали с В. И. в студию телевидения. Н. Н. подняла панику и была права: действительно, надо придумать — приглашать В. И. в этот ад. Юпитера, жара, а потом сквознячище в тамбуре между дверьми, и вообще всюду сквозняки. Просил, напоминал, сам закрывал форточки и двери где только мог. И злился на свою идиотскую роль, которая становится еще более идиотской от поразительной беспечности и легкомыслия В. И., который смотрит на всю эту мою “деятельность” с недоумением.

Но ему так было интересно — в первый раз на телевидении. Монтаж из “На дне”. Очень хорошо играл Сатина и, как всегда в последнее время, наигрывал в Бароне. А Сатин очень хорош; горьковский — из той эпохи, а волнует широтой, размахом, непокоем и сейчас.

В машине на обратном пути Марина Семенова с Голубиным, певец Большаков и мы».

12 октября 1940 года. «В. И. вполголоса, почти скороговоркой, почитал мне своего “Царя Федора”. {270} Кажется, будет очень хорошо: неожиданно скупо и очень по-разному играет всех троих, Федора, Годунова и Шуйского (сцена примирения)».



14 октября 1940 года. «Вчера вечером — у Качаловых. В. И. прочитал “Федора”. Понятно, почему ему близки все трое и именно в этой ситуации “примирения”. Лучше всех пока Борис. И все очень сильно и сдержанно. Пожалуй, кое-где есть внешняя раскраска Федора, он, наверно, и сам ее чувствует, потом уберет. Были Вадим с женой и Пыжова».

22 октября 1940 года. «Вчера вечер В. И. [кажется, в филиале МХАТ]. Очень бурно встретили, и вообще успех громадный. Но “Федор” не захватил. Шуйский — с наигрышем, голосовым и дикционным (искал какой-то особой его манеры говорить); Федор — только местами настоящий, очень трогательный, без натяжек, качаловский. Лучше всех — Борис Годунов. Луп-Клешнин штампованный, на манер Полония в концертном монтаже “Гамлета”.

Есенин — очень хорошо; как всегда, очень лично и потому светло и грустно. Пушкин — “Ворон к ворону летит” — совершенно по музыке стихотворной, идеал Пушкина произносимого; остальное — тускло.

“Кошмар” сыграл, как никогда, — так напряженно, преодолевая бред. И на бис, как всегда, просветленно, удивительно по-своему и по-достоевски в то же время, — “Клейкие листочки”.

Маяковский — виртуозно в смысле полной свободы ритмической, и просто, без всякой декламации, но не так проникновенно-тепло, как было на вечере в ЦДРИ.

У В. И‑ча на столе две анонимки — ругань по поводу, вернее, по адресу Маяковского.

Рассказывал, почему он так вдруг заволновался вчера перед “Федором” — подумал об ответственности, “как будто учить других актеров выхожу, беря на себя их роли”».



31 октября 1940 года. «Вчера вечер Блока в новом Зале имени Чайковского. Переполненный зал. В. И. встретили стоя.

Читал много и очень хорошо. Потом вместе с Вадимом в Брюсовский. В. И. читал много: “Лес”, монолог из “Скупого рыцаря”, Брута и Антония. {271} Под сурдинку (чтобы не разбудить), но как! Ушел с головой, полной Качаловым, в третьем часу».

Зимой 1940 года Василий Иванович надолго, и уже далеко не впервые, увлекся чтением лермонтовского «Демона». В начале января он писал С. М. Зарудному: «А вообще я к театру совсем охладел25. Если чем-нибудь еще интересуюсь, то “эстрадой”. Сейчас работаю над чтением “Демона”. Не теряю надежды, что прочту тебе — почти целиком — это юношеское, почти мальчишеское вдохновенное творчество Лермонтова, на которое чем-то откликается моя душа — старика».

От «Демона» Лермонтова протянулись какие-то нити к «Демону» совсем иному — Блока. В том же году я записывал в дневнике: «Когда Нина Николаевна ушла к себе и мы остались одни, В. И. долго читал. Очень хорошо — Блока, особенно “Демона”, — закрыв глаза, с наслаждением, удивительно просто. Я прочел ему “Памяти Демона” Пастернака, ему понравилось, попросил написать и оставить ему».

Мне казалось, что какой-то свой «Демон» постепенно вырастал из всего этого в душе Качалова, и было в этом его «Демоне» что-то глубоко затаенное, что-то идущее от творческой тоски, от подавленных в себе, не раскрывшихся, но не растраченных творческих сил.

Но в то же время продолжались, возвращались или вновь возникали другие, далекие от «Демона» увлечения и опыты.



28 марта 1944 года. «Вчера у меня — Василий Иванович, Нина Николаевна, Леля26, Эрдманы Николай и Борис, Е. С. Булгакова. В. И. читал Блока и Маяковского. Много говорили и спорили о Маяковском. В. И. — очень страстно».

22 мая 1945 года. «Вечером был у В. И. Началось со стихов. Читал мне Лермонтова — “В полдневный {272} жар…”, “Я не унижусь пред тобою…”, “Горные вершины”; Блока — “Весну”; “На поле Куликовом”, “Гармонику”; потом “Про это”, “Вновь я посетил…” и еще стихотворение А. Белого — про могильную плиту и фарфоровый венок.

На обычное “теперь прокритикуйте” предложил ему больше принимать и изнутри оправдывать ритмические “переносы” у Пушкина. Он тут же стал пробовать, поверил и стал проверять себя во “Вновь я посетил…”. Все читал очень лично, искренно. Россия, и тоска по уходящей жизни, и радость ритмической магии — все в одном. Хочет готовить “Захара Воробьева”, просит книжку. Хочет прийти в Школу-студию читать старое — Блока, Пушкина. Сказал, что на прогулке в лесу у него стала получаться “Гармоника” Блока».



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   28


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница