Юрий Константинович Бурлаков Папанинская четверка: взлеты и падения



страница10/14
Дата24.08.2017
Размер4,36 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Глава II. Биографии папанинцев




Иван Дмитриевич Папанин






Основные этапы биографии


1894 г.  – родился 26 ноября в г. Севастополе.

1906–1915 гг.  – ученик токаря, токарь, моторист в мастерских морпорта.

1915–1917 гг.  – военная служба на Черноморском флоте.

1917–1920 гг. – служба в Красной гвардии: начальник мастерских бронесил, комиссар штаба морских и речных сил Юго‑Западного фронта, организатор партизанского движения в Крыму.

1920–1923 гг. – комендант Крымчека.

1923–1932 гг. – начальник охраны Наркомата связи в Москве; учёба на высших курсах при Наркомате.

1925–1926 гг.  – заместитель начальник строительства радиостанции на Алданских приисках в Якутии.

1931 г. – начальник почтового отделения на пароходе «Малыгин» в ходе экспедиции на Землю Франца‑Иосифа

1932–1933 гг.  – начальник полярной обсерватории в бухте Тихой (Земля Франца‑Иосифа).

1933–1934 гг.  – начальник полярной обсерватории на мысе Челюскина (полуостров Таймыр).

1936 г. – руководитель морской экспедиции пароходов «Русанов» и «Герцен» на о. Рудольфа (Земля Франца‑Иосифа).

1937–1938 гг. – начальник первой дрейфующей станции «Северный полюс», награждение Золотой Звездой и двумя орденами Ленина.

1938–1946 гг. – заместитель начальника, начальник (с 1939 года) Главсевморпути.

1939 г. – руководитель морскими операциями в западном секторе Арктики; первое двойное прохождение по Севморпути на ледоколе «Сталин».

1939–1940 гг. – руководитель морской экспедиции на ледоколе «Сталин» по выводу из дрейфа парохода «Седов»; награждение второй Золотой Звездой и орденом Ленина.

1941–1945 гг. – уполномоченный ГКО по разгрузке транспортов в Архангельском и Мурманском портах; присвоение звания контр‑адмирала.

1946 г. – Освобождён от должности начальника Главсевморпути в связи с уходом на пенсию по состоянию здоровья.

1948–1951 гг. – руководитель отдела экспедиционных работ Института океанологии в Москве.

1951–1977 гг. – заведующий отделом морских экспедиционных работ Академии наук СССР.

1952–1977 гг. – директор Института биологии внутренних вод АН СССР в п. Борок Ярославской области (по совместительству).

1945–1977 гг. – руководитель Московского филиала Географического общества СССР (на общественных началах).

1986 г.  – скончался 30 января в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище.


Начальник станции И.Д. Папанин

Иван Дмитриевич Папанин родился в 1894 году в Севастополе (ныне Украина), в бедной рабочей семье. Трудовую жизнь начал в 12 лет учеником токаря в мастерских военного порта. Быстро освоил это ремесло и стал квалифицированным рабочим. Через четыре года мог работать на любом станке, разобрать и собрать любой мотор.

В 1915 году Ивана призвали на военную службу в Черноморский флот, а в декабре 1917 года он вступил в отряд Красной гвардии. Вскоре стал начальником мастерских бронесил 58‑й армии, затем – комиссаром штаба морских и речных сил Юго‑Западного фронта.

В 1918 году немцы оккупировали Украину. Папанин выступал на кораблях с призывом увести боевые корабли из Севастополя, чтобы они не достались врагу. Вскоре два линкора и несколько миноносцев ушли в Новороссийск. В тяжелое лето 1919 года Папанину поручили отремонтировать повреждённые бронепоезда. Он организовал на заброшенной железнодорожной станции мастерскую и вскоре поезда ушли на фронт.

Когда белогвардейцы отступили в Крым, руководство фронта посылает Папанина для организации партизанского движения в тылу у Врангеля. На маленьком катере, с горсткой бойцов, он высаживается на скалы крымского побережья. Через месяц отряды партизан начали крепко беспокоить войска барона. Командующий Повстанческой армией, действовавшей в тылу врангелевских войск, А.В.Мокроусов решил послать Папанина в штаб Южного фронта к М.В.Фрунзе, чтобы доложить обстановку и получить деньги, оружие и боеприпасы. Иван Дмитриевич договорился с контрабандистами о доставке на фелюге из Крыма в Турцию. Его посадили в мучной мешок и пронесли мимо таможенной охраны. По пути у фелюги испортился мотор, и только Папанин смог его починить. Может быть, именно это способствовало тому, что контрабандисты доставили его в обусловленное место, а не выбросили за борт. Двенадцать дней пришлось идти посланнику пешком, чтобы добраться до штаба Южного фронта. Затем на катере с боеприпасами он добрался до крымского берега и вновь сражался в партизанском отряде. После освобождения полуострова Иван Дмитриевич служит комендантом Крымчека.

В 1923 году, демобилизовавшись из армии, Папанин стал работать начальником охраны Наркомата связи СССР в Москве. Однако спокойная жизнь тяготила его. И когда в 1925 году Наркомат принял решение об открытии первой стационарной радиостанции в Якутии, на развёртывающихся Алданских золотых приисках, Иван Дмитриевич попросил направить его на это строительство и стал заместителем начальника по вопросам снабжения. Задание было успешно выполнено, хотя добираться до Алдана от Транссибирской железной дороги пришлось на лошадях почти месяц по глухой тайге, где бродили остатки белогвардейских банд.

Станцию построили за год вместо двух, и Папанин, возвратившись в Москву, пошёл учиться в Плановую академию. Ведь за плечами у него было только четыре класса начальной школы. Но он не смог осилить полный курс академии.

В 1931 году в печати появились сообщения о том, что на Западе готовится большая экспедиция в Арктику на дирижабле «Граф Цеппелин». Правительство Германии обратилось с просьбой разрешить пролёт над Землёй Франца‑Иосифа, Новой Землёй, Северной Землёй и Таймыром. Целью экспедиции было изучение распространения ледового покрова, уточнение географического положения островов.

Советское правительство дало согласие при условии, что в полёте примут участие наши учёные, а копии научных материалов и аэрофотоснимков будут переданы в СССР. Всего в экспедиции участвовало восемь научных сотрудников, в том числе два советских – Р.Л. Самойлович и П.А. Молчанов, а в состав экипажа включили радиста Э.Т. Кренкеля и инженера Ф.Ф. Ассберга. Вокруг полёта в мировой печати был поднят большой шум. «Интурист» вместе с Арктическим институтом стал организатором рейса ледокольного парохода «Малыгин» на Землю Франца‑Иосифа, где в бухте Тихой он должен был встретиться с дирижаблем и обменяться с ним почтой. Были выпущены специальные марки, конверты, карточки и штемпеля, продажа которых покрывала расходы на морскую экспедицию. На «Малыгин» отрядили двух работников Наркомпочтеля, одним из которых оказался начинающий полярник Папанин. Он возглавил на судне отделение связи.

Иван Дмитриевич и его помощник К. Петров доставили в Архангельск 15 тысяч конвертов и марок. Все каюты на пароходе оказались занятыми, и пришлось потеснить киношников. 19 июля «Малыгин» двинулся по Двине к Белому морю. Командовал судном молодой, но достаточно опытный капитан Д.Т. Чертков, научную часть возглавлял заместитель директора Арктического института В.Ю. Визе, а его помощником являлся Н.В. Пинегин – художник, известный исследователь Арктики, участвовавший в 1912–1914 гг. в экспедиции Седова.

Среди пассажиров был знаменитый Умберто Нобиле, возглавлявший в 1928 году трагическую экспедицию на дирижабле «Италия». Теперь он помогал созданию в СССР новых дирижаблей и не упустил возможности побывать на Земле Франца‑Иосифа, надеясь найти следы своих пропавших спутников. На пароходе были также корреспонденты ведущих газет «Правда», «Известия» и «Комсомольская правда».

25 июля «Малыгин» достиг бухты Тихой. Первая смена полярников, проработавшая здесь около года, с радостью приветствовала участников экспедиции. На следующий день, к обеду, сюда же прилетел дирижабль «Граф Цеппелин», сделавший посадку на поверхности бухты.

Рассказывает И.Д. Папанин:

«Шлюпка стояла наготове. Мы быстро снесли в неё всю нашу почту – восемь мешков – и спрыгнули сами. Вместе с нами в лодку спустились Нобиле, кинооператор и фотокорреспонденты. Мы быстро понеслись от причала к дирижаблю.

Дирижабль лежал на воде – огромная, всё время колыхавшаяся груда. Он реагировал на любой, даже очень слабый ветер. Процедура передачи почты была короткой. Мы погрузили им свою почту, немцы сбросили нам в лодку свою. Больше всего в тот день меня беспокоило, что немцы сбросили нам почту без расписки и в полном беспорядке. Вероятно, кроме меня, никому до этого дела не было, но я – то любил, чтоб всё было, как положено.

Как только почта была доставлена на «Малыгин», мы с Костей взялись за работу – разобрали её, вручили пассажирам, остальные письма остались ждать Большой земли». (Папанин, 1977).

Следует добавить, что мешки с корреспонденцией ему передал из гондолы дирижабля радист Э.Т. Кренкель. Так произошла первая встреча этих людей, через шесть лет первыми высадившимися на дрейфующей станции «Северный полюс‑l».

История полёта дирижабля такова. 24 июля он стартовал из германского города Фридрихсгафена, через Берлин и Ленинград долетел до Земли Франца‑Иосифа. 27 июля состоялась встреча с «Малыгиным». Произведя аэрофотосъёмку островов архипелага, воздушный гигант взял курс на Северную Землю, оттуда – на Таймыр, потом вновь повернул на север и пересёк по длинной оси Новую Землю. Далее – Архангельск, Ленинград, Берлин, где «Цеппелин» приземлился 31 июля, преодолев 31 тыс. километров.

Вновь слово И.Д. Папанину:



«Это был действительно выдающийся полёт, доказавший возможность применения дирижабля в Арктике для научных целей.

Однако история эта имела своё продолжение: немцы, как было обусловлено, передали Советскому Союзу материалы наблюдений, кроме… аэрофотосъёмки. Они сослались на то, что у них оказалась бракованная фотоплёнка. Как потом выяснилось – уже после войны, – и плёнка была хорошей, и аэрофотосъёмка отличной, но только всю плёнку руководитель полёта передал германскому Генеральному штабу. Хотя было это за два года до прихода Гитлера к власти, но, видимо, германская военщина активно собирала разведывательные данные. Материалы арктической аэрофотосъёмки были извлечены на свет и использованы фашистским Генштабом десять лет спустя, когда гитлеровские полчища вторглись в пределы нашей Родины и на Крайнем Севере тоже начались бои». (Папанин, 1977).

Такова версия Папанина. Рейс «Малыгина» был рассчитан на месяц, поэтому после встречи с дирижаблем он посетил ещё несколько островов Земли Франца‑Иосифа. Папанин с удовольствием участвовал во всех высадках на берег. Север ему нравился, и он начал подумывать о будущем. В бухте Тихой Иван Дмитриевич детально осмотрел полярную станцию и пришёл к выводу, что её надо расширять и усовершенствовать. В беседах с начальником экспедиции В.Ю. Визе он поделился этими мыслями ипредложил свои услуги. Разговор решили отложить до Большой Земли.

Из воспоминаний участника рейса Н.В. Пинегина:

«С этим человеком я познакомился впервые в 1931 году в почтовой каюте на борту «Малыгина». Он обладал каким‑то секретом сколачивать людей в тесные коллективы. Не успели ещё охотники высказать мечту о добыче шкур и других трофеев, как Папанин выстроил всех вожделевших медвежьей крови в шеренгу, выровнял, поправил опущенные подбородки, раздал оружие, по обойме патронов и объявил о правилах коллективной охоты, как будто сам всю жизнь до того только и делал, что охотился на белых медведей…

Когда мы стояли у северного берега Новой Земли, случилось с Папаниным происшествие, которое могло для другого окончиться плохо. Увлекшись охотой за дикими оленями, он зашёл в центральную часть острова. На обратном пути охотники, решив идти к берегу по прямому направлению, оказались отрезанными от него непроходимым ущельем и бурной рекой. Пришлось возвратиться назад больше чем на 20 км и только оттуда идти по направлению стоянки ледокола. На «Малыгине» необъяснимое отсутствие ушедших налегке охотников в течение двух суток вызвало немалую тревогу. В довершение всего навалился туман. «Малыгин» надрывался гудками. Когда туман рассеялся, на берегу показался человек, с трудом передвигавший ноги, за ним в отдалении ещё два. Впереди шёл Папанин, за его плечами, кроме рюкзака, виднелись две пары оленьих рогов и винтовки товарищей. Тяжело опустившись на стул, в коротких словах рассказал Папанин об изумительном переходе почти в сто километров. Его спутники выбились из сил совершенно – не могли даже ружей нести». (Пинегин, 1952).

…Визе сдержал своё слово и рекомендовал кандидатуру Папанина директору Арктического института Р.Л. Самойловичу и председателю Арктической комиссии при СНК СССР С.С. Каменеву. Папанин был назначен начальником полярной станции в бухте Тихой и через год вновь отправился туда на борту ледокольного парохода «Малыгин». Этой станции придавалось большое значение в программе Второго Международного полярного года, проводившегося в 1932–1933 годах. Предстояло превратить её в большую обсерваторию с широким спектром исследований. В начале 1932 года Папанин перебрался в Ленинград и был зачислен в штат Арктического института. Целые дни он проводил на складах Арктикснаба, отбирая необходимое снаряжение и оборудование, приглядывался к «кадрам». В коридорах института он познакомился с худощавым молодым человеком, выпускником физического факультета Ленинградского университета. Так началась его многолетняя дружба с Е.К. Фёдоровым, будущим академиком и начальником Госкомгидромета. Первой страницей в его полярной биографии стала зимовка в бухте Тихой.

Всего для работы на Земле Франца‑Иосифа было отобрано 32 человека, в том числе 12 научных сотрудников. В основном это были молодые специалисты – выпускники Ленинградского университета и Московского гидрометеорологического института. Кроме того, Папанин взял с собой на зимовку жену, что было для тех времен редкостью.

Капитану Д.Т. Черткову пришлось совершить два рейса на «Малыгине» из Архангельска в бухту Тихую, чтобы завезти всё необходимое. Прибывшая первым рейсом бригада строителей немедленно принялась за работу. До этого на станции имелся только один дом и стоявший в отдалении магнитный павильон. Теперь предстояло построить ещё один жилой дом, радиостанцию, мехмастерскую, электростанцию, оснастить научные павильоны и метеостанцию. Кроме того, на острове Рудольфа – северной оконечности архипелага – построили ещё один дом, завезли туда аппаратуру и четырёх зимовщиков, создав филиал обсерватории. Руководил им К. Расщепкин.

Слово участнику второго рейса «Малыгина» Н.В. Пинегину:

«Рассматривая берег в бинокль, узнал я в группе людей коротенькую и подвижную фигуру начальника новой обсерватории и всей Земли Франца‑Иосифа И.Д.Папанина. Он, видно, собрался к нам, но никак не мог оторваться. Встретив по дороге человека, вовлечён был в какое‑то неотложное дело. Не раз делал несколько шагов по направлению к пристани и опять возвращался.

Шлюпка с начальником пришла только через полчаса. Он влез по шторм‑трапу на палубу, заговорил, преодолевая усталую хрипоту в голосе:

– Здорово, братки!.. Что задержались? Мы вас тут ждём – беда. Досок не хватает. Эта прорва – ангар всё сожрал; стандарт за стандартом идёт, и конца не видно. Сколько привезли?



И когда узнал, завопил:

– Да, что вы, родные, зарезать меня хотите? Мне так на высокогорную станцию не хватит… Эх, мать честная!



Капитан оправдывался:

– Да ведь корабль не резиновый.

– А вы бы на палубу побольше, на палубу!… Ну, ладно, нечего плакать. Давайте лучше о разгрузке поговорим… Дело серьёзное… Пойдём в каюту, капитан, покалякаем…

Минут через сорок наш гость был опять на берегу. Там, вонзившись в цепочку конвейера из людей, передававших грузы, он подхватил какой‑то ящик; минуту спустя я видел этого подвижного человека на стропилах, а ещё через пяток минут – среди переплётов ажурной башни на ветряке…

Я поехал на берег взглянуть на строительство в бухте Тихой. Мы осмотрели старый дом, новые просторные помещения для различных кабинетов и лабораторий, отдельно стоящие павильоны для различных научных работ. Всё сделано солидно, хозяйственно, предусмотрительно…

Работа была хорошо организована: спорилась необычайно. В общей массе работников не было возможности отличить учёных от грузчиков, плотников и маляров. Новый начальник сумел подобрать изумительно слаженную компанию. Даже повар был мобилизован на строительство, его заменила жена начальника, кормившая всю ораву…

Закончив научные работы, мы снова во второй половине сентября посетили бухту Тихую. На этот раз шлюпка с берега не задержалась. Папанин явился мигом. И сразу же заявил претензию на весь уголь, имеющийся в бункерах «Малыгина», за исключением необходимого ледоколу на обратный рейс.

– Нет, ты об этом не спорь. Как я могу доставить учёным удобства в работе, если топлива не хватит? А вдруг останемся зимовать ещё на год? Вот что, друг, – обратился Папанин ко мне. – Беда! Мешков, говорят, целых мало. Есть много – да рваные. Грузить уголь нечем. Так вот – помоги. Не в службу, а в дружбу: уговори своих барышень мобилизоваться на прорыв, мешки зашивать. Мы бы и сами сделали, да понимаешь: шитьё – дело не мужское. Пока мы будем иголками ковырять, вы угля тонн полсотни сожжёте. Уговори! Я их потом шоколадом, что ли, угощу». (Пинегин, 1952).

Взявшись за выполнение комплекса научных наблюдений по программе Международного полярного года, сотрудники обсерватории в бухте Тихой начали осваивать радиозондирование атмосферы. Молодому аэрологу И. Гутерману предстояло отладить регулярные запуски зондов с земли для установления границы между тропосферой и стратосферой. Изучением магнитного поля занимался Е.К. Фёдоров, особенностей распространения радиоволн – крупный специалист Б.Ф. Архангельский. Самым опытным научным сотрудником в обсерватории был биолог Л.И. Леонов, изучавший растительный и животный мир Земли Франца‑Иосифа.

Когда стационарные наблюдения отладили, молодые учёные решили приступить к экспедиционным наблюдениям в отдалённых точках архипелага. Для этого весной и летом 1933 года организовали несколько походов на собачьих упряжках. Е.К. Фёдоров ещё в октябре 1932 года побывал с попутным промысловым судном «Смольный» на о. Рудольфа, а через полгода вместе с каюром Кунашёвым добрался туда на нартах, пройдя за 22 дня свыше 300 километров. По дороге они определили несколько астрономических пунктов, привязав к ним и уточнив очертания берегов и проливов. Вблизи о. Рудольфа открыли несколько маленьких островков, названный Октябрятами.

Из воспоминаний Фёдорова:

«Положение, высказанное Иваном Дмитриевичем при самой первой с ним встрече: «Чтобы наука не страдала», – решительно воплощалось в жизни в самых разнообразных формах. Сам он не имел какого‑либо систематического образования. Однако, постоянно заходя во все лаборатории и систематически беседуя с каждым из нас, быстро разобрался в основных задачах и в смысле проводимых в обсерватории исследований. Он не стремился вникать в детали, но, будучи от природы умным и проницательным человеком, прежде всего хотел понять – насколько каждый специалист квалифицирован, интересуется своим делом, предан ему.

Убедившись, что все находящиеся под его началом научные работники – и пожилые, и молодые – стараются выполнить свои задачи как можно лучше, он уже не считал нужным вмешиваться в их работу, не пытался командовать, а обратил всё своё внимание на помощь им. Слесарная и столярная мастерские быстро выполняли наши заказы на всевозможные приспособления: строились различные устройства и будки для размещения датчиков приборов, удобные полки и крепления в лабораториях.

Наряду с основной работой, все без исключения сотрудники, и Папанин подавал пример, выполняли кое‑какие обязанности по хозяйству». (Фёдоров, 1979).

Из воспоминаний профессора В.Ю. Визе:



«С этим замечательным человеком, большевиком и бывшим красным партизаном, я впервые познакомился в 1931 году, будучи начальником экспедиции на «Малыгине», на Землю Франца‑Иосифа. В том году состоялась первая в Арктике встреча дирижабля «Граф Цеппелин» с ледоколом. В ознаменовании этого события в СССР были выпущены особые почтовые марки. Почтовые отделения имелись как на дирижабле, так и на «Малыгине», причём отделением на «Малыгине» заведовал И.Д Папанин. Арктика сразу захватила этого человека, в котором жажда необыкновенной деятельности била через край.

Мысль провести год в бухте Тихой, где произошла встреча «Цеппелина» с ледоколом, крепко засела в голову Ивана Дмитриевича. Глядя на скромную ещё тогда научно‑исследовательскую станцию на Земле Франца‑Иосифа, Папанин в мечтах уже видел её другой. По его мнению, здесь должен был стоять целый посёлок, где научным работникам были бы предоставлены все необходимые условия и удобства для их работы, где находились бы авиабаза с ангаром, ветряной двигатель, обеспечивающий посёлок электрической энергией, телефон, скотный двор и др.

С увлечением развивал Иван Дмитриевич перед малыгинцами свой план строительства на Земле Франца‑Иосифа. «Бухта Тихая должна быть не только самой северной в мире станцией, но и самой лучшей. Она должна стать образцовой полярной обсерваторией», – таков был вывод Ивана Дмитриевича. Для таких людей, как Папанин, слово есть дело. Свой план строительства в бухте Тихой он осуществил полностью уже в следующем году.

Тогда как раз проводился Второй Международный полярный год. Широкая программа работ на Земле Франца‑Иосифа, выдвинутая И.Д. Папаниным, пришлась как нельзя более кстати и необходимые кредиты на развёртывание станции в бухте Тихой в полярную обсерваторию были отпущены. Исключительная работоспособность Папанина, умение сплачивать вокруг себя коллектив и заражать его своим энтузиазмом сделали то, что через год станция на Земле Франца‑Иосифа стала неузнаваемой». (Визе, 1946).

Вторая смена полярки в бухте Тихой была вывезена в конце лета 1933 года ледокольным пароходом «Таймыр» (по совпадению, именно экипаж «Таймыра» эвакуирует папанинскую четвёрку с дрейфующей станции «СП‑1» через четыре с половиной года). После отчёта в Арктическом институте о проделанной работе Папанин побывал в отпуске, а затем вновь появился в кабинете В.Ю. Визе. Слово И.Д. Папанину:



«Так вот, – сказал Владимир Юльевич, – мы решили послать вас начальником полярной станции на мысе Челюскина. Согласны? – И, не дав мне возможности ответить, продолжал: – Там есть небольшая полярная станция. Но она не отвечает современным требованиям. В прошлом году ваш коллектив создал в бухте Тихой отличную обсерваторию. Такая же работа предстоит и на мысе Челюскина». (Папанин, 1977).

За четыре месяца предстояло подобрать коллектив станции из 34 человек, доставить в Архангельск сборные дома, научные павильоны, ангар, ветряк, вездеходы, радиостанцию и много другой всячины. С Папаниным согласились ехать Е.К. Фёдоров со своей молодой женой, гидролог Арктического института В.П.Мелешко, сотрудники обсерватории в бухте Тихой В. Сторожко и Ф. Зуев.

Экспедиция отправилась на мыс Челюскина в июле 1934 года на борту ледокольного парохода «Сибиряков», которым к тому времени командовал Ю.К. Хлебников, ранее служивший старшим помощником. У острова Диксона пришлось задержаться на две недели, поскольку путь к проливу Вилькицкого был закрыт льдами. Это дало возможность Папанину облазить местные склады и кое‑чем разжиться для своей станции.

У мыса Челюскина также держался внушительный береговой припай, что позволило осуществить выгрузку прямо на лёд. Груз общим весом в 900 тонн пришлось перетаскивать на берег за три километра, на что ушло две недели. За это время к мысу подходили ледокол «Ермак» с пароходом «Байкал» и буксиром «Партизан Щетинкин», ледорез «Литке». Папанин сумел привлечь их экипажи к выгрузке. Примечателен такой эпизод: к Папанину подошли двое молодых людей с ледореза, представились гидробиологами и попросили осмотреть станцию. Папанин разрешил, но заодно предложил донести до стройки приличное бревно.

Параллельно с разгрузкой сезонная бригада строителей взялась за сооружение жилых домов, научных павильонов, складов и ветряного двигателя. В конце сентября всё было готово, оставалось только сложить печи. Поэтому, чтобы не задерживать корабль, Папанин оставил печника на зимовку, а остальных рабочих отпустил. Научные сотрудники приступили к круглосуточным наблюдениям с регулярной передачей сводок в Арктический институт, а остальные начали подготовку к весенним экспедициям: проверяли нарты и снаряжение, совершали ближние санные походы, закладывали промежуточные базы.

Из воспоминаний профессора В.Ю.Визе, руководителя похода «Литке» в 1934 году:



«Руководил строительством на мысе Челюскина И.Д. Папанин, новый начальник зимовки… На мысе Челюскина Папанин с такой же горячностью взялся за дело, как на Земле Франца‑Иосифа. Вместе с ним, почти в полном составе, были его товарищи по зимовке в бухте Тихой. Работая самоотверженно, в период строительной горячки почти не зная сна, Папанин требовал такой же работы от своих подчинённых. И всё же при первом зове Папанина старые зимовщики, не колеблясь, снова последовали с Иваном Дмитриевичем, на зимовку на мысе Челюскина осталась его жена». (Визе, 1946).

Весной, когда морозы ослабли и наступил круглосуточный день, в дальний поход к озеру Таймыр отправились на собачьих упряжках Фёдоров, Либин и Сторожко. А Папанин с Мелешко двинулись вдоль пролива Вилькицкого. Их поход был с приключениями. В спешке Иван Дмитриевич забыл на станции защитные очки и получил снежную слепоту от яркого Солнца. Его спутнику пришлось нелегко. Погода испортилась, пошёл снег, началась пурга. Собаки с трудом тащили нарты, на которые Мелешко уложил начальника. Так они преодолели почти 60 км до станции, где больному пришлось пролежать с повязкой на глазах ещё неделю.

В пяти километрах от станции полярники построили небольшую избушку, где можно было отсиживаться в непогоду. Неожиданно она стала популярной и все по очереди уходили туда для отдыха и охоты. Следующая смена назвала эту избушку и приютивший её береговой выступ мысом Папанина.

Лёд в проливе пришёл в движение только в первые дни августа, но чистая вода установилась лишь в конце лета. Из Диксона вышел ледокольный пароход «Сибиряков» с новой сменой зимовщиков. Папанин был доволен проделанным: созданы современная обсерватория и радиоцентр, научные работники собрали ценные материалы. В жилом доме и павильонах царили чистота и уют, что было большой заслугой жён Папанина и Фёдорова. Галина Кирилловна исполняла обязанности метеоролога и библиотекаря, а Анна Кирилловна – геофизика и культорга. Тогда женщин на полярных станциях можно было пересчитать по пальцам одной руки: кроме упомянутых двух была ещё радистка Людмила Шрадер в Уэлене, вот и всё. Правда, вместе с мужем шла на «Челюскине» метеоролог Ольга Комова, но до о. Врангеля они так и не добрались.

Вскоре «Сибиряков» доставил новую смену, разгрузил продукты и отправился дальше на восток, к другим полярным станциям. Папанинцев он должен был забрать на обратной дороге. Конечно, тесниться двум сменам на одной станции было неразумно, старожилы стремились домой, к семьям, поэтому Папанин воспользовался проходом мимо мыса Челюскина парохода «Анадырь», идущего в Игарку, и уговорил его капитана П.Г. Миловзорова взять их с собой. Так завершилась работа Папанина на мысе Челюскина…

С этой экспедицией И.Д.Папанин справился успешно. Теперь он пользовался заслуженный авторитетом в Главсевморпути. Поэтому, когда решался вопрос о начальнике первой советской экспедиции на Северный полюс, а кандидатуру В.Ю.Визе отвели по возрасту и здоровью, правительственная комиссия остановилась на Папанине. Помимо опыта двух зимовок в Арктике повлияло, очевидно, и его чекистское прошлое, что особенно импонировало НКВД.

Слово самому Ивану Дмитриевичу:

«В один из дней вызвал меня к себе Влас Яковлевич Чубарь, которого я хорошо знал ещё по Гражданской войне, работе на Украине и в Крыму. Занимал он теперь высокий пост члена Политбюро ЦК ВКП(б), был заместителем председателя Совнаркома СССР и наркомом финансов. Широкоплечий, высокий, подтянутый, он усадил меня в кресло, вышел из‑за стола, сел напротив.

– Иван, должен я сообщить тебе…



Мне сразу стало холодно. Я знал, что меня прочат в начальники полярной станции, да что там – только этой мыслью я и жил. И вот…

– Вчера было заседание Политбюро. Решено: начальник «Северного полюса» – ты». (Папанин, 1977).

Начались месяцы, наполненные беспрерывной вереницей забот. Список необходимых вещей всё увеличивался.

Из воспоминаний И.Д. Папанина:



«Сначала в здании Главсевморпути на улице Разина я чувствовал себя неуютно: там текла многослойная жизнь, чреватая заботами, проблемами, неприятностями. Моё дело было одним из многих, и я порой чувствовал, что смотрят на меня с досадой – ходит, время отнимает. Насидевшись в приёмных начальников разных отделов, я взбунтовался… Пришлось потребовать: пусть мне дадут соответствующие полномочия. В итоге станция «СП‑1» получила отдельный счёт в Госбанке, а я – полную свободу действий. Сразу же оговорюсь: я старался экономить государственные средства, где только мог. Бывало, торговался, чтобы необходимое нам на полюсе сделали таким же по качеству, но подешевле. Слышал немало упрёков в скупердяйстве». (Папанин, 1977).

На Ивана Дмитриевича возложили не только подготовку аппаратуры, снаряжения и продовольствия для дрейфующей станции, но и строительство в 1936 году авиабазы на острове Рудольфа, откуда самолёты должны были лететь на Северный полюс.

Папанин со свойственной ему решимостью вклинился в подборку коллектива станции. Но из своих спутников по предыдущим зимовкам ему удалось отстоять только Фёдорова. Кандидатуры Кренкеля и Ширшова были предложены начальником экспедиции О.Ю. Шмидтом, хорошо знавшим их по походам «Сибирякова» и «Челюскина». Папанин был честолюбив и впоследствии в запале нередко обзывал их «шмидтовцами». Была также подобрана кандидатура механика Мехреньгина, но позже от него пришлось отказаться из‑за перегрузки самолётов.

Целый год коллектив будущей станции «Северный полюс» готовился к работе на льдине. Исключение было сделано только для Кренкеля, который в это время зимовал на Северной Земле. Папанин недолго перелистывал труды полярных исследователей. Он смело взялся за конструирование нового и переделку имеющегося снаряжения. Не желая «кланяться» перед Арктическим институтом, где на него были в обиде из‑за Визе, Иван Дмитриевич отказался от помощи опытных снабженцев. Как выяснилось позднее, не все нововведения оказались удачными и на льдине участники нередко чувствовали неудобства и последствия просчётов.



«Немало хлопот доставил Иван Дмитриевич заводу «Каучук» заказом нашей жилой палатки. Кроили брезент, сшивали, примеряли хитро сконструированные оболочки на алюминиевый каркас. Требования были серьёзные. Дом должен быть тёплым, прочным, быстро собираться и разбираться и настолько лёгким, чтобы четверо человек могли его быстро перенести в собранном виде.

Много раз переделывали палатку, пока Иван Дмитриевич не был удовлетворён. Последним добавлением были многочисленные карманы по внутренним стенкам и тамбур, где можно снять обувь. Дом вышел замечательный». (Фёдоров, 1979).

Из воспоминаний И.Д. Папанина:



«Без освещения на льдине – никуда. Электричество в первую очередь нужно Кренкелю. Радиосвязь каждые три часа. Брать с собой батареи тяжело, да и ненадёжны они в мороз. Бензин, мазут – сколько же его потребуется! Как ни прикидывай, нужен ветряк. Ветряки неприхотливы, не страшен им мороз, редко ломаются. Но были они громоздки, тяжелы. Самый лёгкий – американский – весил 200 кг. Я прикинул: нам и 100 кг много, надо за счёт конструкции и за счёт материалов даже из этих ста половину убрать. Приходилось хитрить. Пятьдесят – цифра подходящая, но у неё один минус – она круглая, а этого конструкторы почему‑то не любят. Поехал я в Харьков и Ленинград.

– Предельный вес ветряка – 53 кг.



На меня посмотрели с сожалением – рехнулся, мол. Всё‑таки ленинградские умельцы поставили рекорд: создали ветряк весом в 54 кг по проекту харьковского конструктора, инженера Перли». (Папанин, 1977).

Институт инженеров общественного питания разработал набор сублимированных продуктов высокой калорийности и с большим количеством витаминов. Среди них были суповые кубики, сушёное мясо в порошке и кубиках, экстракты, сухари, пропитанные мясным соусом, рисовые пудинги. Весь запас продовольствия весил 1,3 т, но он вместил в себя много тонн мяса, овощей, фруктов. Все продукты упаковывались и запаивались в специальные жестяные бидоны, из расчёта один бидон на десять дней для четырёх человек. Вес каждого бидона – 44 кг. В экспедицию было взято 135 бидонов, половину которых оставили в резерве на о. Рудольфа.

Исходной точкой для вылета на полюс избрали остров Рудольфа – крайнюю северную точку Земли Франца‑Иосифа. Отсюда до цели всего 900 км. Но там стоял только маленький домик, в котором зимовало трое полярников. Для воздушной же экспедиции предстояло построить основной и запасной аэродромы, жилые помещения, гараж для тракторов, склады для снаряжения. Плюс завезти сотни бочек с горючим.

По распределению обязанностей О.Ю. Шмидт и М.И. Шевелёв занимались воздушной экспедицией, а И.Д. Папанин – вопросами подготовки снаряжения дрейфующей станции и созданием опорной базы на о. Рудольфа. В феврале 1936 года лётчики Водопьянов и Махоткин вылетели на Землю Франца‑Иосифа на двух самолётах Р‑5, чтобы проложить воздушную трассу, осмотреть и изучить места промежуточных и конечной посадок. Как только от них было получено по радио положительное заключение, стартовала морская экспедиция.

И.Д. Папанин, начальник будущей авиабазы Я.С. Либин и коллектив строителей с необходимыми грузами отправились из Архангельска к о. Рудольфа на пароходах «Русанов» и «Герцен». Время было очень ранним, паковые льды встретили караван на полпути. До конечной цели добрался только «Русанов», а «Герцен» остановился в бухте Тихой. Грузы с него пришлось забирать дополнительным рейсом «Русанову».

Убедившись, что дела идут полным ходом – строятся дома, радиостанция, радиомаяк, мастерские, склады, машинное отделение, баня – Папанин отправился на материк. На острове остался Я. Либин и строители.



«Десять тонн грузов на четверых. Много ли? Одно радиохозяйство – 500 кг. У нынешних полярников, работающих на «СП», – те же 10 тонн, но на одного человека. Мы старались предусмотреть любую мелочь. Те же ламповые стёкла. Как мы их потом проклинали! Только поставишь – смотришь, оно треснуло. Или пpимycныe головки. Горючее в резиновых баулах, медикаменты, тетради для записей и дневников, лопаты, кирки, топоры, ломы, ружья, паяльные лампы, фанера, мыло, зажигалки, сани, шахматы, книги. Разве можно хоть что‑то выбросить? А бельё, унты из собачьего меха, валенки с калошами, варежки, меховые комбинезоны? А высокие кожаные сапоги типа охотничьих? Как они потом пригодились!». (Папанин, 1977).

Коллектив будущей дрейфующей станции стал готовиться к генеральной репетиции. 19 февраля по улицам Москвы проехал ничем не примечательный грузовичок с тюками, ящиками, алюминиевыми трубами. Километрах в 15‑ти от города машина остановилась в чистом поле, где её ждали папанинцы и О.Ю.Шмидт. День был морозный, ветер бросал в лицо колючий снег.

Слово И.Д. Папанину:

«Мы приехали испытать наше жильё, пожить так, как нам предстояло на льдине. Для начала на снегу разостлали брезент, на него второй, собрали лёгкий алюминиевый каркас, «одели» его парусиной, затем чехлом с двумя слоями гагачьего пуха. Сверху опять слой брезента и шёлковый чёрный (чтоб лучше нагревался солнцем) чехол с надписью на крыше: «СССР – дрейфующая станция Главного управления Северного морского пути». Габариты нашего домика: ширина – 2,5 м, длина – 3,7, высота – 2 метра. Итого жилая площадь 9,25 кв. метра. Внутри – две двухъярусные кровати, откидной столик. К палатке пристроили тамбур, чтобы ветер не выдувал тепло, когда открывали дверь. Пол сделали надувной, толщина воздушной подушки – 15 см. Такой подарок получили мы от московского завода «Каучук». Весил наш дом 160 кг, так что вчетвером мы могли его поднять и перенести…Само собой разумеется, палатка не отапливалась. Единственный источник тепла – двадцатилинейная керосиновая лампа». (Папанин, 1977).

Так прошло несколько дней. По предварительной договоренности к ним никто не заходил, связь с внешним миром поддерживали по радио. Воду топили из снега. Папанин собрал и записал все замечания своих товарищей, чтобы устранить недостатки в ближайшее время.

О высадке станции на Северном полюсе написано в первом разделе нашей книги, поэтому не будем повторяться.

На льдине Папанин ежедневно вёл дневник, обстоятельно описывая жизнь коллектива. Некоторым читателям может броситься в глаза, что начальник станции много внимания уделял вроде бы малозначительным событиям. Описывал, что он готовил на обед, как хранил продукты, ремонтировал аппаратуру, воспитывал пса Весёлого. Но из этих деталей складывалась жизнь станции.

Из дневника И.Д. Папанина:

«Пётр Петрович измерил глубину океана – 4290 м. Со дна он поднял ил – тонкий, зеленовато‑серый. Снова открытие! Открытия следовали одно за другим. Пробирочек, колб у Петровича было много. Всё, вынутое им из воды, полагалось заспиртовать. Но вот беда, запас спирта остался на острове Рудольфа. У нас оказался бочонок с коньяком. Кто перепутал – трудно сказать. Чего не сделаешь во имя науки? Я обложился жестью, трубами, плоскогубцами, зажёг паяльную лампу и соорудил самогонный аппарат. Из двух литров коньяку получился литр спирта…

Ничто не изматывало нас на льдине сильнее, чем гидрологические работы, настолько они были нудны и утомительны.



Лебёдка стояла над лункой, пробитой во льду. Линь – металлический, достаточно прочный, чтобы выдержать свой собственный вес. Умножьте площадь сечения на длину линя, потом на удельный вес железа – 5,7 грамма на кубический сантиметр. И это всё надо было опустить, да осторожно, чтобы не было рывков, иначе линь оборвётся. Потом – подъём. Тяжёлой атлетикой никто из нас не занимался… Мы ручки лебёдки крутили вдвоём, 15–20 минут кряду, без передышки. До крови сбивали руки, в глазах – чёрные круги, а ты крутишь, крутишь, крутишь, да ещё стараешься казаться бодрым… И никто не сетовал: к чему Ширшову столько станций, пожалел бы других, сделали чуток меньше. И хотя называли мы Петровича «главным эксплуататором», безропотно ему помогали…

В такой ситуации, в какой жили мы, в коллективе должен был быть человек со здоровым трудовым практицизмом. По штату, да и по возрасту – я был всех старше, – им положено быть мне. И какими только титулами не величали меня, посмеиваясь, мои друзья! Я был первым контрабандистом Северного полюса, первым парикмахером, первым паяльщиком, первым поваром – и так до бесконечности. Вместе со своими друзьями я долбил трёхметровый лёд, вертел «солдат‑мотор» для радиосвязи, крутил лебёдку помногу часов подряд. Но одна из первейших обязанностей – следить за льдиной. Разводья начинаются обычно с мелочи – трещины, которую порой и не заметишь.

Пришла телеграмма из политуправления Главсевморпути о том, что на льдине создаётся партийно‑комсомольская группа, парторгом утвержден я. Состав её был таким:



Членов ВКП (б) – И.Д. Папанин – 25 %

Кандидатов в члены ВКП (б) – Э.Т. Кренкель – 25 %

Членов ВЛКСМ – Е.К. Фёдоров – 25 %

Беспартийных – П.П. Ширшов – 25 %. (Папанин, 1977).

В связи с созданием партийно‑комсомольской группы регулярно стали проводиться её заседания. Папанин был аккуратен в этом отношении, и после каждой радиограммы с приказом обсудить очередную антипартийную организацию (шёл 1937 год), собирал свою группу и обсуждал.

Из дневника И.Д. Папанина:

«1 сентября. Непрерывная сырость дала себя знать, мы подхватили ревматизм. Развеселил нас доктор Новоденежкин с острова Рудольфа, к которому мы обратились за консультацией. То‑то хохоту было, когда Эрнст зачитал рекомендации: принимать на ночь горячие ванны, после чего натирать суставы ихтиоловой мазью с какой‑то смесью, спать в перчатках, утром мыть руки мыльным спиртом…

Кренкель предложил текст ответной радиотелеграммы: «Первое – ванна отсутствует, второе – состав мази неясен, третье – буде спирт обнаружится, хотя бы мыльный, употребим внутрь».
21 сентября. Четырёхмесячный юбилей нашего пребывания на дрейфующей станции «Северный полюс» мы отметили по‑своему: умылись и переоделись. Вечером я побрился, нагрел чайник с водой, разделся до «малого декольте», как говорил Кренкель, и помылся. Петрович помогал. Хотя «на дворе» 20 градусов мороза, приходилось терпеть: по случаю праздника мы твёрдо решили привести себя в порядок.

Потом мы слушали по радио последние известия. Было приятно, в Москве о нас вспоминали, посылали нам слова, полные тепла, внимания и любви». (Папанин, 1938).

Тут надо учитывать, что Иван Дмитриевич не был научным специалистом, и ему нередко приходилось быть «на подхвате» – на кухне и в мастерской. Обидного в этом нет, без него двое молодых учёных не смогли бы выполнить обширную научную программу. Достаточно вспомнить, что одна гидрологическая станция отнимала у Ширшова до сорока часов непрерывной работы. И без подстраховки, без коллективного выкручивания глубинных приборов, без горячей пищи прямо у лунки он бы сгорел через пару месяцев.

В то же время Папанин формировал атмосферу коллектива. Вот как отзывался о нём Е.К.Фёдоров:

«Полностью лишённый какой‑либо амбиции, он видел своё назначение не в том, чтобы командовать и распоряжаться, – что кому надлежит делать. Подбирая кадры, т. е. нас троих, он заранее заботился о том, чтобы в этом не было необходимости. Каждый из нас сам понимал, что нужно сделать, и старался изо всех сил.

Дмитрич помогал нам. И вместе с тем направлял и буквально лелеял то, что можно было бы назвать духом коллектива: всегдашнюю готовность прийти на помощь товарищу, сдержанность в отношении неудачного поступка или слова соседа, воспитание дружелюбия. Он, руководитель, прекрасно отдавал себе отчёт в необходимости постоянного поддержания и укрепления, как теперь говорят, совместимости всех немногих участников экспедиции и был совершенно прав, отдавая этой стороне жизни все свои большие духовные силы». (Фёдоров, 1979).
А вот дневниковые записи Е.К. Фёдорова тех дней:
«7 сентября. Выкрутили на «солдат‑моторе» большую телеграмму Ивану Дмитриевичу. Он дорабатывается до сильной усталости и тогда неважно себя чувствует. Плохо спит.
22 сентября. Ивану Дмитриевичу постоянно кажется, что он меньше других работает, и поэтому он как‑то стесняется спать во время полагающегося ему отдыха. Работает же очень много, в особенности, когда нужно помочь в наблюдениях, что‑нибудь исправить или наладить по хозяйству.
13 октября. Иван Дмитриевич возится на кухне у своего верстака с очень трудной детально‑коробочной гидрологической вертушкой, по существу, делает её заново, а в ней масса мелких деталей. Требуется точная подгонка. Для этого используется какой‑то случайно найденный стальной штифт. Мёрзнет, заходит погреться.
15 ноября. Иван Дмитриевич сегодня немного скис. Простыл на кухне, изготовляя деталь вертушки. Перед обедом залез в мешок, смерил температуру. Повышенная. Болит горло. Застудил, видимо, голову. Сейчас он в мешке. Петя положил ему на голову пузырь с горячей водой…

Иван Дмитриевич вылезает из мешка..

– Дмитрич, зря ты выходишь сейчас. Сидел бы в мешке сегодня.

– Да ничего. Пока не кончу эту проклятую коробку, всё – равно не успокоюсь…
21 ноября. Яркое пламя поднималась у нашей палатки – испуганные, мы быстро пошли к лагерю. Подходя, заметили чёрную фигурку, бегающую на фоне пламени. Неужели пожар? Только что, сидя на нартах, мы с Эрнстом размышляли о том, как, в сущности, спокойно здесь жить. Теперь в голове бежали аварийные мысли. Подойдя, успокоились – пламя гасло и всё имело нормальный вид. Неугомонный Иван Дмитриевич выспался за день, вылез из мешка и стал пробовать что‑то варить с помощью паяльной лампы, чтобы было скорее. Она‑то и дала такое яркое пламя. Из кухни выходило облако пара». (Фёдоров, 1979).

Пролетели девять месяцев дрейфа на льду. Детали этой эпопеи описаны в первой главе. Обратимся к личным впечатлениям Папанина, относящимся к возвращению экспедиции:



«17 марта в четыре часа дня мы прибыли в Москву. Снова нас ждала дорога, усыпанная цветами.

И вот мы подъехали к Красной площади. Комендант Кремля попросил нас подождать. Быть может, он хотел, чтобы мы немного успокоились, пришли в себя. Мы ждали, и я лихорадочно думал, как много мне надо сказать Политбюро нашей партии, всем тем, кто посылал нас в трудный ледовый дрейф и кто поддерживал нас всю ледовую экспедицию.

Двери Георгиевского зала раскрылись. Мы увидели ослепительно сверкающий зал, длинные ряды красиво убранных столов. Со всех сторон к нам были обращены улыбающиеся, приветливые лица. Крики «ура». Я шёл, держа в руках древко с нашим знаменем, привезённым с полюса. За мной шли Ширшов, Кренкель, Фёдоров.

И вдруг раздался новый взрыв аплодисментов. В зал вошли члены Политбюро. Сталин обнял меня и крепко поцеловал…

После того, как отзвучали приветственные речи, Сталин спросил:

– Почему это Папанина в дружеских шаржах рисуют толстым? Он же худой!



Когда прилетел на льдину, во мне было 90 кг. А когда, возвратившись, встал на весы, оказалось 60. И никто не взвесит (нет таких весов), какого нервного напряжения стоила всем четверым наша жизнь на льдине…

Торжественная и сердечная встреча в Кремле с руководителями партии и правительства произвела на нас неизгладимое впечатление. На прощание И.В.Сталин сказал:

А теперь мы отправим вас отдохнуть вместе с семьями. Когда понадобитесь, мы вас вызовем.

И нас отправили в подмосковный санаторий.

В один из вечеров директор санатория сказал мне:

– Звонили из Москвы. Вас срочно вызывают в Кремль.

– А в чём же мне доехать?

– Могу предоставить только автомашину для перевозки молока. Время позднее, других машин нет.



Молоковоз оказался с изъяном – у него было разбито ветровое стекло. Пока мы домчались до Красной площади (30 километров!), колючая ледяная крупа исхлестала мне всё лицо. Красный, как помидор, я и появился в комнате заседания Политбюро. Здесь находились все члены Политбюро, за исключением И.В.Сталина. Увидев меня, товарищи заулыбались. Пришлось объяснить, почему я появился в таком виде.

– Товарищ Папанин, – сказал В.М.Молотов, – мы обсуждали положение дел в Главсевморпути и решили назначить вас заместителем начальника Главсевморпути. Вызвали вас сюда, чтобы сообщить вам об этом решении. О.Ю.Шмидт предлагал назначить М.И.Шевелёва первым заместителем, вы будете вторым». (Папанин, 1977).

Все члены «четвёрки» получили большие служебные повышения. Папанин был утверждён в должности заместителя начальника Главсевморпути, Ширшов – директором Арктического института, Фёдоров его заместителем, а Кренкель – начальником Арктического управления и членом коллегии Главсевморпути.

«Папанальдина» – такое имя дали одной девочке после спасения папанинцев. Расшифровывается это так: «Папанин на льдине». В конце августа 1938 года Совнарком СССР принял постановление об улучшении работы Главсевморпути. В постановлении отмечалось, что в исследовании Арктики сделан значительный шаг вперёд. Далее шёл анализ недостатков в организации навигации 1937 года, говорилось, в частности, что причиной были «плохая организованность в работе Главсевморпути» и «совершенно неудовлетворительная постановка дела подбора работников Главсевморпути». В постановлении указывалось на пробелы в организационной и хозяйственной работе, в культурном обслуживании населения и т. д. А затем подробно излагались мероприятия, которые предстояло осуществить в ближайший год. Эти мероприятия охватывали огромный круг проблем – от создания полных лоций Северного морского пути и организации в составе Арктического института ледовой службы, до увеличения ёмкости угольных баз на полярных островах и строительства в районах Крайнего Севера мастерских, изготавливающих капканы, оленьи упряжки, бидоны, лыжи; от ремонта судов до количества специалистов, которых должны были послать на работу в систему Главсевморпути, сооружения домов для этих специалистов. Постановление стало основой коренной перестройки. Были отпущены большие денежные средства для укрепления материально‑технической базы. На стапелях в Ленинграде и Николаеве ускорили строительство серии из четырёх линейных ледоколов, аналогичных «Красину». Первый из них, «И. Сталин», был сдан ленинградцами уже осенью 1938 года.

В устьях великих сибирских рек закладывались порты, на побережье и островах Арктики создавались новые полярные станции, строились аэропорты, пополнялась самолётами Полярная авиация, развивалась радиосвязь. Геологические экспедиции успешно вели разведку полезных ископаемых, на новых месторождениях вырастали рудники и заводы.

Через полгода, когда О.Ю. Шмидту предъявили обвинение в вынужденной зимовке во льдах Арктики многих пароходов и ледоколов, Папанина утвердили вместо него начальником Главка. Шмидт ушёл на работу в Академию наук.

Конечно, и по уровню образования, и по стилю работы, и по характеру Папанин был полной противоположностью Шмидту. Но в то время для становления новой мощной организации требовался именно такой человек: с большим жизненным и боевым опытом, энергией, пробивной способностью, умением «открывать двери ногой».

Именно в Главсевморпути по‑настоящему развернулся организаторский талант И.Д. Папанина. Он отдал много сил делу освоения Севера, устройству нормальной жизни и плодотворной работы людей, трудившихся на колоссальном пространстве Советского Заполярья. Арктический флот в те годы пополнялся новыми ледоколами и судами. Была необходима своя ремонтная база. Собственно, судоремонтный завод в Мурманске был заложен, но сооружение его шло медленно и грозило затянуться на долгие годы. Вопрос о ходе строительства рассматривался в Кремле.

Вспоминает И.Д. Папанин:

«На другой день меня вызвали к И.В. Сталину. Лицо его выражало сильное недовольство. В кабинете были Молотов, Микоян, Ворошилов, секретарь ЦК ВЛКСМ Косарев.

– Строительство Мурманского завода идёт из рук вон плохо, – сказал Сталин. – Так дальше нельзя. Где мы будем ремонтировать ледоколы и корабли, работающие в Заполярье? ЦК и Совнарком не могут мириться с создавшимся положением. Необходимо принять самые решительные меры. Политбюро решило поручить товарищу Косареву и вам поднять на это дело молодёжь.

– Что я должен сделать? – спросил я.

– Вам необходимо выступить в печати с обращением к молодёжи, призвать юношей и девушек поехать на Север, на строительство завода, а ЦК комсомола проведёт соответствующую организационную работу.



Тут же мы – Александр Косарев и я – поехали из Кремля в ЦК ВЛКСМ и составили текст обращения. На другой день оно было напечатано на первой полосе «Комсомольской правды» и в других газетах. И очень скоро на нас обрушился шквал заявлений с просьбами направить на комсомольскую стройку… За короткое время было получено 30 тысяч заявлений. В Мурманск пошли эшелоны – 20 тысяч молодых энтузиастов ехали строить завод». (Папанин, 1977).

Готовясь к навигации 1939 года, руководство Главсевморпути занялось в первую очередь упорядочением схемы проводки судов. Было создано два оперативных района: Западный и Восточный. Граница между ними проходила по 140‑му меридиану, пересекающему Новосибирские острова. В Западный район входили моря Баренцево, Карское и Лаптевых, а в Восточный – Берингово, Чукотское и Восточно‑Сибирское. Навигацией в каждом районе командовал начальник морских операций, находившийся на борту линейного ледокола, указания он получал по радио из Морского управления ГУСМП.

Если раньше практически единственным советником начальника операций был капитан ледокола, то теперь в его распоряжение поступил аппарат штаба и оперативная группа. Ледовая разведка стала проводиться на постоянной основе, а не от случая к случаю. Начальники морских операций Западного и Восточного районов стали полноправными хозяевами на своих участках трассы, а не просто передаточной инстанцией между Москвой и капитанами судов.

В 1939 году операциями в Западном районе руководил по совместительству И.Д. Папанин, а в Восточном – опытный ледовый капитан А.П. Мелехов. Афанасий Павлович ещё в 1935 году прошёл на пароходе «Сталинград» от Владивостока до Мурманска в одну навигацию, а позднее командовал ледокольным пароходом «Дежнёв», ледоколами «Ермак» и «Красин».

В Западном районе штаб моропераций при Папанине возглавил Н.А. Еремеев, его главными помощниками стали гидролог М.М. Сомов и синоптик Д.А. Дрогайцев. В состав штаба входили также диспетчерская служба, радисты, лётчики и синоптическое бюро во главе с Н.В. Шацилло. На востоке штабом морских операций при Мелехове ведал Л.В. Розанов, ему помогали гидрологи Д.Б. Карелин и Н.А. Волков, синоптическое бюро возглавляли Е.И. Толстиков и К.А. Развилович.

Москва теперь только планировала грузоперевозки, а за осуществление их отвечали начальники морских операций со своими штабами. За два месяца до навигации самолёты Полярной авиации провели по всем морям стратегическую ледовую разведку, на основе которой учёные Арктического института составили долгосрочный прогноз. В ходе навигации ледовая обстановка уточнялась с помощью оперативной воздушной разведки. Для этого в состав лётных экипажей стали включать гидрологов. Дежурные самолёты по первому требованию капитанов или штаба проводили разведку нужного участка трассы.

Была введена патрульная служба: небольшие мотопарусные гидрографические боты ходили вдоль кромки основных ледовых массивов и сообщали штабам о положении, структуре и движении ледяных полей. По‑новому действовала и коммерческая служба: были введены прямые коносаментные перевозки грузов и билеты для пассажиров.

Накануне открытия навигации в Главсевморпути была проведена морская конференция с участием начальников всех морских и речных пароходств, морских портов, контор Арктикснаба. Участвовали также капитаны, старпомы и стармехи всех грузовых судов и ледоколов. Эта рациональная схема организации арктической навигации, внедрённая в 1939 году, успешно действовала многие годы.

В конце июля Папанин приехал в Мурманск и разместился вместе со штабом морских операций Западного района на борту флагманского ледокола «Сталин». Капитаном ледокола незадолго до этого был назначен М.П. Белоусов, имевший трёхлетний опыт командования ледоколом «Красин». Через неделю «Сталин» подошёл к мысу Челюскина, где принял участие в проводке каравана по проливу Вилькицкого.

Всего за эту навигацию Северный морской путь преодолели с запада на восток десять судов, и одно – в обратном направлении. Флагманский ледокол «Сталин» прошёл по всей трассе до бухты Угольной в Беринговом море, а затем вернулся в Мурманск. Двойной сквозной рейс – такого ещё не было в истории арктического мореплавания.

И.Д. Папанин вспоминал:

«Мы вышли из Мурманска 23 июля, а 28 августа были уже в бухте Угольной. Обратно в Мурманск вернулись 28 сентября. За два месяца и пять дней ледокол прошёл около 12 тыс. км, причём с работой во льдах по проводке судов и с заходами в порты. Мы посетили основные арктические порты и некоторые полярные станции, и я получил возможность на месте познакомиться с кадрами полярников, увидеть состояние портов, арктических предприятий, полярных станций и радиоцентров. Этот рейс для меня был поистине бесценным: я теперь знал не с чужих слов и не из бумаг положение дел у полярников и, что считаю самым важным, получил полное представление о мореплавании в Арктике». (Папанин, 1977).

По мнению руководства ГУСМП, именно тогда началась плановая коммерческая эксплуатация Северного морского пути. Была поставлена задача перехода к двойным сквозным рейсам судов. Но помешала война.

Завершив навигацию 1939 года, Папанин уехал отдыхать на юг. Однако вскоре его отозвали в Москву и поручили лично заняться дрейфующим ледокольным пароходом «Седов», организовать смену его экипажа, уставшего от длительного дрейфа и напряжённой работы. Подготовка этой операции к тому времени уже велась, работала авторитетная комиссия, подготовлены самолёты и экипажи, которые должны были лететь к «Седову». Но против авиационного варианта резко выступил Е.К. Фёдоров. Действительно, посылать лётчиков в высокие широты в полярную ночь было довольно опасно. Малочисленный экипаж дрейфующего парохода не мог при свете фонарей построить надёжный аэродром для приёма тяжёлых машин.

Дебаты на эту тему заставили правительство склониться к варианту посылки на помощь флагманского ледокола «Сталин». Перед ним поставили задачу не только вывезти экипаж, но и спасти сам корабль. Был срочно завершен ремонт ледокола и 15 декабря 1939 года флагман вышел из Мурманского порта. Капитан М.П. Белоусов сутками не уходил с мостика. Весь экипаж, 187 человек, работали в условиях непрекращающегося аврала.

Вот содержание радиограммы, посланной с борта ледокола в штаб экспедиции 21 декабря:

«Около шести суток ледокол шёл в сильном шторме… Громадные волны необычайной силы обрушивались на судно и разбивали всё, что попадало под их удары. Шквалы унесли катер, трапы, бочки с горючим, сорвали оба стальных фальшборта, повредили капитанский мостик. Волны гуляли по палубе, накрывали палубные грузы, лебёдки. Вода проникла даже во внутренние помещения и залила машинное отделение, кочегарки и каюты. Иногда корабль зарывался носом в воду, и казалось, что нет такой силы, которая подняла бы его снова наверх…

Бесстрашные матросы работали на палубе, их сбивали с ног резкий ветер и порывистые шквалы, они падали, поднимались и снова делали свою тяжёлую работу. Бывали секунды, когда только верёвки, которыми они были привязаны, спасали матросов от гибели. Кочегары и машинисты с огромным напряжением несли свои тяжёлые вахты: топки пожирали за сутки столько угля, сколько полярной станции требуется на целый год. Капитан ежеминутно требовал перемены режима работы машин. Вахтенные работали под непрерывными ударами волн. Промокшие насквозь, они вынуждены были каждый час менять одежду». (Папанин, 1977).

Новый год «Сталин» встретил на Шпицбергене, куда зашёл за углем. Но уже 4 января ледокол попал в тяжёлые льды, в зону сильного сжатия. Папанин и Белоусов решили подождать до перемены обстановки, чтобы не тратить топливо зря. До «Седова» оставалось около 25 км.

Ждать пришлось неделю. Напор льдин на корпус ледокола «Сталин» был таким сильным, что затрещали шпангоуты, и Папанин приказал вынести аварийный запас на палубу. А «Седов» в это время находился в разреженном льду. Как только сжатие прекратилось, ледокол поспешил к «Седову», пользуясь малозаметными трещинами‑лазейками. Встреча произошла в полдень 12 января. Тьма стояла – хоть глаз выколи. Её разрывали только лучи прожекторов, да долгие гудки.

Специальная комиссия несколько дней тщательно обследовала аварийный пароход. Выводы были удовлетворительными: основные узлы в целости. Но предстояла тяжёлая работа по освобождению «Седова» ото льда, которым обросли винты и руль, команды с обоих судов, сменяя друг друга, занимались околкой. Другие перегружали воду и продовольствие. С ледокола в состав команды «Седова» выделили дополнительно 10 человек, чтобы нести вахты круглосуточно.

Наконец все авральные работы были завершены, ледокол взял пароход на буксир и повёл его к кромке льдов. 1 февраля 1940 года участники экспедиции ступили на родную землю. Экспресс, на котором они возвращались в Москву, пришёл на Белорусский вокзал, где состоялся грандиозный митинг. Последовал приём полярников в Кремле, а на следующий день газеты опубликовали указы о присвоении звания Героя Советского Союза всем 15‑ти участникам дрейфа «Седова», а также капитану «Сталина» М.П. Белоусову. Папанин стал дважды Героем.

Орденами Ленина были награждены ледокол «Сталин» и пароход «Седов». Правительственными наградами отметили также труд многих членов экипажа ледокола. Вскоре Белоусов был назначен начальником Морского управления и членом коллегии Главсевморпути.



«На фоне огромной работы, проводимой Папаниным в Главном управлении Северного морского пути, не столь уж заметной представляется возглавлявшаяся им экспедиция на ледоколе «И. Сталин» зимой 1939‑40 года. Она была предпринята для того, чтобы вывести ледокольный пароход «Г. Седов» из ледового плена.

А между тем это была очень трудная и серьёзная задача. Шёл двадцать седьмой месяц дрейфа корабля, захваченного льдами в море Лаптевых… Папанин должен был на наиболее мощном ледоколе того времени, врубившись во льды, подойти к «Г. Седову» и вместе с ним выйти на чистую воду. Это и было сделано. Тогда правительство наградило Ивана Дмитриевича второй Золотой звездой Героя Советского Союза». (Фёдоров,1979).

Конечно, И.Д. Папанин являлся рьяным сторонником Советской власти. Выступая в марте 1939 года на ХУШ съезде ВКП(б), он так отозвался о периоде массовых репрессий:



«Враги народа, пробравшиеся к нам в Главсевморпуть и его учреждения, старались заморозить дело освоения Севера, пытались преступно разбазаривать средства, старались дискредитировать северные магистрали.

Наша любимая советская разведка под руководством нашей партии распознала и разгромила врагов, пролезшиx даже в самые отдалённые, так называемые «медвежьи» уголки Севера». (Каминский, 2006).

…Между тем прожитые годы уже начинали напоминать о себе. Оставаясь в глазах товарищей по‑прежнему энергичным и не знающим усталости, Иван Дмитриевич всё чаще стал чувствовать сбои в организме:



«Я сделал неприятное открытие: у меня, оказывается, есть сердце, которого я до этого ни разу в жизни не замечал. После того, как я помогал Петровичу делать гидрологическую станцию (глубина – четыре тысячи метров), вдруг почувствовал в груди неприятные уколы. Тайком от товарищей выпил капли, расстроился: не хватало только, чтобы я стал обузой. Нужен был отдых, но не мог же я сделать себе послабление…

Однажды в Главсевморпути я до того заработался, что упал в обморок прямо в кабинете. И попал в больницу к профессору Юдину. Он внимательно меня осмотрел, прослушал, спросил, курю ли.

– Пачки две в день.



Он попросил меня надеть белый халат и повёл длинным коридором и переходами. Наконец ввёл меня в какую‑то комнату, в ней два топчана, покрытые простынями.

– Смотрите! – профессор снял одну простыню.



Я человек не робкого десятка, много видел, а тут отпрянул: лежит покойник, грудная клетка вскрыта, лёгкие красные‑красные, с прожилками.

– Это лёгкие здорового человека. Подчёркиваю – здорового, некурящего, – сказал Юдин.



Поняв мой немой вопрос, профессор ответил:

– Попал под машину. А это, – он снял простыню с другого топчан, – лёгкие курящего человека.



У покойника лёгкие были просмолённые, словно вымазанные дёгтем или сапожной ваксой.

– Ну как?



Я достал из кармана коробку «Казбека», смял её, бросил в урну и сказал:

– От неожиданности инфаркт можно схватить.

– А вы из тех, на кого слова не действуют. Мне же нужно, чтобы вы бросили курить.

Так отучили меня от папирос – в один миг. Больше не курил!..

Не мне судить, надо ли было нам, зимовщикам «СП‑1», присуждать тогда учёные степени. Во всяком случае, где бы я впоследствии не выступал – и в Академии наук, и оппонентом на защитах докторских и кандидатских диссертаций, – профаном себя не чувствовал. Помогли книги. Я не пропускал ни одной публикации – газетной или журнальной – по своему арктическому профилю, непременно участвовал в работе симпозиумов, конференций, выступал с докладами. Готовился к докладам, наверное, раз в десять дольше, чем кто‑либо другой. Спрос‑то с меня особый: льдина принесла шумную славу. А слава – тяжёлая ноша». (Папанин, 1977).


Занимая ответственный наркомовский пост, Иван Дмитриевич оставался близким к простым людям, не гнушался и не стеснялся общаться с ними. Вот что пишет в своих мемуарах тогдашний начальник Дальневосточного морского пароходства А.А. Афанасьев:

«В предвоенные годы мне часто приходилось встречаться с Иваном Дмитриевичем Папаниным, в том числе и по работе. Ведь для перевозки грузов в Арктику морские суда в то время Главсевморпуть арендовал у Наркомата морского флота. Перевозки из года в год значительно росли, судов не хватало.

Иван Дмитриевич обычно обращался о выделении дополнительного тоннажа, особенно перед арктической навигацией. Получив отказ, он немедленно приезжал сам в наркомат. Начинал не с руководства, а с младшего сотрудника, готовившего предложения для доклада руководству наркомата. Обращался к последним не иначе, как «браток» или «сестричка», ласково, дружески, отпуская острое словечко или шутку и называя каждого по имени и отчеству. Это срабатывало безотказно, вызывая у исполнителя искреннее желание помочь, найти необходимое решение, поддержать просьбу и даже доказывать целесообразность её своему начальству». (Афанасьев, 2003).

С такой же энергией Папанин руководил перевозками на Севере в годы Великой Отечественной войны. В горящем Мурманске, под непрерывными бомбёжками гитлеровской авиации, с десятков кораблей выгружалась военная техника и снаряжение, полученные по ленд‑лизу. Иван Дмитриевич, имевший статус уполномоченного Государственного комитета обороны и звание контр‑адмирала, сутками не уходил из порта. И здесь, и в Архангельске он, как всегда, умел находить смелые и удачные решения, брал на себя всю полноту ответственности, стремясь наилучшим образом выполнить порученное дело.

Очевидцы вспоминают такой эпизод. Несколько десятков танков было выгружено с кораблей в Архангельске на правом берегу Северной Двины, для доставки по железной дороге на фронт их следовало переправить на левый берег. Река уже стала, паром не ходит, а для тяжёлого танка лёд пока слаб, хотя трактор пройти может. Как быть? Ждать нарастания льда, но на фронте дорога каждая неделя.

Папанин приказывает соорудить из брёвен платформу, тщательно промеряет толщину льда и даёт команду тащить платформу с танками на прицепе у тракторов через реку. Лёд гнётся и потрескивает, военные специалисты отказываются участвовать в этом деле и уходят. Вся ответственность на Папанине. Танки переправлены и пошли на фронт.

Из воспоминаний А.А. Афанасьева, к тому времени наркома Морского флота:
«Неоднократно приходилось мне вдвоём с Иваном Дмитриевичем отчитываться в правительстве во время войны о ходе выполнения перевозок по ленд‑лизу. В приёмной в ожидании вызова для доклада обычно находились руководители многих ведомств, работники Госплана и другие приглашённые.

Среднего роста, плотный, как говорят – литой, Иван Дмитриевич входил всегда с улыбкой и острой шуткой. Этакий русский мужичок с весёлыми, хитренькими глазками. Обойдёт всех в приёмной, пожмёт руку каждому, скажет проникновенно‑тёплые слова, отпустит каламбур, который обычно вызывал общий смех, и легко, первым, войдёт в кабинет правительства.

Докладывая о ходе перевозок, обязательно проявит заботу о людях, о портовых рабочих, солдатах и матросах, попросит или увеличить питание, или заменить спецодежду, или выдвинет предложение наградить группу работников Крайнего Севера за успешное выполнение заданий». (Афанасьев, 2003).

А вот ещё одно воспоминание:

«В приёмной у Посрёбышева встретил Ивана Дмитриевича Папанина, который был уполномоченным Государственного Комитета Обороны СССР по разгрузке прибывающих судов союзных конвоев. Папанин для всех нас, конечно, был национальным героем, но держался просто и уверенно. Он был остёр на язык, как говорится, в карман за словом не лазил, любил шутки и гордился своей популярностью в народе. Разве что одно: стоило ему открыть рот – и сразу чувствовалось, что он не очень в ладах с русским языком.

Матрос революции, контр‑адмирал, доктор географических наук. Всё ему легко давалось. Каждый юбилейный год рождения правительство награждало Папанина орденом Ленина. Он был в фаворе, любим. Но к образованию не стремился, упивался славой.

Обоих нас одновременно Поскрёбышев пригласил в кабинет Сталина. За столом сидели Ворошилов и Микоян, Сталин по привычке ходил по кабинету.

Папанин громко приветствовал Сталина и всех присутствующих, поздравил с наступающим Новым годом, пожелав доброго здоровья.

Добродушно улыбался, но без приглашения продолжал, как и я, стоять на месте. Улыбаясь, Сталин жестом пригласил нас к столу. Папанин незаметно толкнул меня в бок – уступил дорогу, предпочитая под возможный удар первым себя не подставлять…

Тут Микоян передал Сталину какую‑то бумагу. Мы почувствовали, что это, видно, какая‑то информация, компрометирующая докладчика. Так обычно бывало в конце личного доклада. «Жди сейчас бурю», – подумал я. Сталин молча прочёл информацию и, хитро улыбаясь, сказал Папанину:

– Ты, северный король, говорят, там, на Севере, гарем завёл?



Все громко засмеялись. Маленький толстый Иван Дмитриевич аж подпрыгнул и воскликнул:

– Что вы, что вы, товарищ Сталин! Да когда ещё на Северном полюсе был, тогда уже всё «хозяйство» было отморожено.



Всеобщий смех стал ещё громче. Искренне смеялся и Сталин.

– Говоришь, всё отморожено? – продолжал смеяться Сталин и, в сердцах порвав бумагу, бросил её на пол». (Афанасьев, 2003).

1946 год внёс неприятные перемены в судьбу И.Д. Папанина. Вот как он сам описал тот период:

«Я стал часто болеть. Тяжело сказывалась на здоровье, не только моём, но и многих товарищей, система работы по ночам. На рассвете ехал я домой, а уже в десять утра снова надо было ехать в Главсевморпуть.

Арктическая навигация 1946 года выдалась тяжёлой. В это самое ответственное для меня время я свалился с приступами стенокардии. Врачи настаивали на длительном лечении. В июле я уехал с Галиной Кирилловной в санаторий «Кемери» на Рижском взморье, поручив ГУСМП своим заместителям В.Д. Новикову и А.Е. Каминову. Оценив реально свои возможности, я решил просить правительство освободить меня от должности начальника Главсевморпути». (Папанин, 1977).

В начале 1946 года на даче Афанасьева раздался звонок по телефону «ВЧ». Звонил заместитель Председателя Совнаркома А.Н. Косыгин, предложивший Александру Александровичу незамедлительно прибыть в Москву. В Кремле они вместе зашли в кабинет К.Е. Ворошилова, курировавшего Главное управление Северного морского пути. Здесь Афанасьеву было объявлено, что И.Д. Папанин освобождён от должности начальника Главка.

Это было неожиданно. Папанин, кумир народа, герой Арктики, дважды Герой Советского Союза, здоровяк, вхожий к членам правительства, считал себя неуязвимым и не раз рассказывал, что бывал гостем у Сталина на семейных торжествах в узком кругу.

Мнение М.И. Шевелёва:



«Бывает так: человек силой обстоятельств оказывается вознесённым высоко, и у него, естественно, возникает психологическая установка, возможно, им самим до конца не осознанная, что дело не в том, что создались объективные условия, которые помогли вывести его на гребень волны, а что в этом только его заслуга. И некоторые люди теряют к себе критическое отношение. Я наблюдал это не раз. Такой же процесс произошел и с Папаниным». (Шевелёв, 1999).

И ещё одно воспоминание А.А. Афанасьева:



«Приезжал Папанин, который привёз целый мешок замороженных, отлично сохранившихся фазанов.

– На Кавказе охотился, шесть колхозов моего имени стреляли фазанов, вот привёз и развожу своим друзьям, товарищам… Прицепили к пассажирскому поезду рефрижераторный вагон, погрузили, заморозили и доставили в Москву…

– А Мехлиса ты не боишься? Он тебе как следует всыплет, – шутя сказал я.

– Нет, не боюсь. Папанину ещё никто не всыпал!



Забегая вперёд, скажу, что «номер» этот дорого ему обошёлся – «всыпали», да ещё как!». (Афанасьев, 2003).

Далее Афанасьев описывает свою встречу со Сталиным и Косыгиным:


«Считая, что вопрос решён, он (Сталин) неожиданно обратился к Косыгину:

– Зачем Папанин строит такую большую дачу? Спросите его, в чём он нуждается?



Косыгин подтвердил, что всё будет исполнено. Мы вышли из кабинета Сталина и направились к нему. Алексей Николаевич приказал соединить его с Папаниным, который отдыхал в Риге. Косыгин сообщил Ивану Дмитриевичу о решении Сталина и передал мне трубку.

По голосу Папанина можно было почувствовать всю глубину его переживаний. Внезапность решения Сталина, в которого он верил, как в бога, гордился его поддержкой, ошеломила Ивана Дмитриевича. Он был крайне растерян.

– Иван Дмитриевич! – кричал я в трубку, думая, что он не слышит меня. – Что тебе сохранить? Говори, я запишу!



В ответ – молчание. Тогда я взял инициативу на себя и сказал громко:

– Пишем: сохранить зарплату начальника Главсевморпути, государственную дачу, на которой живёшь, лечебное питание и поликлинику, которой пользуешься. Что ещё?

– Пользование автомашиной Главсевморпути, – услышал я наконец. Дальше говорить он отказался, и это мне было понятно.

Кого освобождали в те времена, тем персональную пенсию не давали. Но Папанину и такую пенсию оформили. Сталин приказал». (Афанасьев, 2003).

В своих мемуарах академик Е.К. Фёдоров вспоминал:



«Победа. Может быть, теперь отдохнуть? Да, Папанин, уже пожилой человек, с часто возобновляющимися сердечными приступами, уходит с поста начальника Главного управления Северного морского пути. На заслуженный отдых». (Фёдоров, 1979).

Так пишет наиболее близкий к Папанину член прославленной «четвёрки». Наверное, в то время писать по‑другому было нельзя, хотя уже завершились 70‑е годы.

Два последующих года Иван Дмитриевич называл самыми унылыми в своей жизни. Большой радостью он считал приезды в гости своих товарищей по «СП‑1» – Ширшова, Фёдорова и Кренкеля. Осенью 1948 года Ширшов посетил Папанина вместе с видным биологом В.Г. Богоровым. Ширшов рассказал, что перегружен делами – он был не только министром морского флота, но и директором Института океанологии АН СССР. Без долгой дипломатии Пётр Петрович предложил Папанину стать его заместителем в институте, возглавив экспедиционную деятельность.

Так начался новый этап в жизни Папанина. В его функции входили заказ и контроль за ходом строительства научно‑исследовательских судов, комплектование экспедиционных коллективов, обеспечение их необходимым научным оборудованием и снаряжением.

Коллектив Института океанологии понимал, что ему позарез нужен большой научный корабль, с которым можно было выйти в Мировой океан. Проектирование и постройка такого корабля заняла бы шесть‑семь лет. Выход был в переоборудовании обычного транспортного судна из числа трофейных. Ширшов, как морской министр, выделил такое судно.

Вот как описывает решение этой проблемы И.Д. Папанин:



«Подобрать корабль он поручил В.Г. Богорову и капитану дальнего плавания С.И. Ушакову. Осмотрев несколько десятков судов, они остановили выбор на грузовом теплоходе постройки 1939 года. Ушаков составил техническое задание, на основе которого Ленинградское СПКБ разработало проект переоборудования судна в научно‑исследовательское. Проект утвердили, и судно отправили в Висмар (ГДР) на судоверфь. После перестройки на нём могли длительное время плавать 135 человек – экипаж и научные сотрудники – при полном обеспечении их всем необходимым. Новый корабль назвали «Витязем». (Папанин, 1977).

Нелегко было снарядить судно к выходу в море. Папанину часто приходилось обращаться к президенту АН СССР С.И. Вавилову, который охотно помогал океанологам, подключая многие управления и отделы Академии. Не оставались в стороне заинтересованные министерства и ведомства. Свой первый рейс корабль науки провёл весной 1949 года в Чёрном море, а затем был направлен на Дальний Восток. Забегая вперёд, скажем, что за 26 лет работы «Витязь» совершил 60 рейсов, пройдя более 700 тыс. миль. На нём прошли хорошую школу практически все известные советские океанологи.

Энергия и результативность работы Папанина были замечены. Вскоре его пригласили в Академию наук заведующим отделом морских экспедиционных работ. Задача отдела – обеспечивать работу кораблей Академии наук. А всего‑то в Академии – один научно‑исследовательский корабль дальнего плавания – всё тот же «Витязь», да около десятка малых судов для работы в прибрежных водах.

Заведование таким отделом, казалось, не может доставить больших хлопот. Однако через несколько лет в Академии наук, а затем в научно‑исследовательских институтах Гидрометслужбы и других ведомств появляются океанские корабли, специально предназначенные для научных исследований. В 70–80 годы в нашей стране насчитывалось уже несколько десятков плавучих исследовательских институтов различных типов. Папанин, без всяких преувеличений, был инициатором и организатором создания наибольшего и ведущего в мире научно‑исследовательского флота.

…В посёлке Борок Ярославской области, расположенном на берегу Рыбинского водохранилища, имеется два научных учреждения: Институт биологии внутренних вод имени И.Д. Папанина (ИБВВ РАН) и Геофизическая обсерватория «Борок» Объединённого института физики Земли имени О.Ю.Шмидта (ГО ОИФЗ РАН). Здесь проживает около двух тысяч человек.

Борок возник на месте помещичьей усадьбы, построенной в середине 19 века отцом революционера и учёного Н.А. Морозова. В 1938 году в бывшей усадьбе учреждается Верхневолжская база АН СССР, преобразованная позднее в биологическую станцию «Борок». В 1956 году на базе станции был образован Институт биологии водохранилищ, переименованный затем в Институт биологии внутренних вод АН СССР, которому в 1987 году присвоили имя И.Д. Папанина.

Уникальна судьба Н.А. Морозова. Отцом его был ярославский помещик, дворянин П.Г. Щепочкин, а матерью А.В. Морозова – простая новгородская крестьянка, бывшая дворовая крепостная. Родители жили невенчанными, поэтому пятеро детей носили фамилию матери, а отчество – крёстного отца А.И. Радожицкого.

До 15 лет Н.А. Морозов жил в Борке, занимаясь под руководством гувернёра, а затем поступил во Вторую Московскую классическую гимназию. Он участвовал в «хождении в народ», являлся членом исполкома партии «Народная воля». Дважды арестовывался и был осуждён вначале на три года, а затем приговорён к пожизненной каторге, заменённой одиночным заключением в Шлиссельбургской крепости. Отсидев 24 года, Н.А. Морозов самостоятельно выучил за это время 11 иностранных языков и написал 26 томов научных работ по химии, физике, математике, астрономии, философии, политэкономии, авиации. И это при том, что официально он не имел высшего образования. Книги были высоко оценены Д.И. Менделеевым, В.И. Вернадским, А.Л. Чижевским, К.А. Тимирязевым, К.З. Циолковским.

С 1918 года и до самой смерти Морозов возглавлял Естественнонаучный институт имени П.Ф. Лесгафта в Петрограде‑Ленинграде. Был награждён двумя орденами Ленина и орденом Трудового Красного Знамени. В 1923 году «за заслуги перед революцией и наукой» Совнарком вернул учёному в пожизненное владение его же собственное имение. Большую часть последнего Морозов передал Академии наук и потому считался одним из основателей биологической станции в Борке. Скончался Н.А. Морозов, которого Тимирязев назвал «последним энциклопедистом ХХ века», в 1946 году, в возрасте 92 лет. Похоронен в Борке, где ему поставлен бронзовый памятник.

…Создание этого образцового научного городка тесно связывают с именем И.Д. Папанина. Однажды Ивана Дмитриевича, который любил охотиться в Ярославской области, попросили заодно проверить состояние биологической станции «Борок». Находилась она в глухомани, дышала на ладан, но в связи с созданием Рыбинского водохранилища её предполагалось оживить. Иван Дмитриевич вернулся в Москву с двойным впечатлением: с одной стороны – прекрасное место для научных исследований, а с другой несколько обветшавших деревянных строений и десяток скучающих от одиночества сотрудников. Ни сил, ни возможностей решать существенные задачи у них не было.

Со свойственной ему решимостью Папанин предложил Президиуму Академии наук возглавить эту станцию «по совместительству». Приехав в Борок в начале 1952 года в качестве уполномоченного Академии, он развернул бурную деятельность. Широкий авторитет в научных и хозяйственных кругах позволил известному полярнику «выбивать» дефицитные материалы и оборудование, к причалу биостанции одна за другой стали подходить баржи с кирпичом, досками, металлом. Строились лабораторные корпуса, жилые дома, подсобные службы, создавался научно‑исследовательский флот.

Папанин пригласил в Борок целый отряд молодых специалистов, обеспечив их жильём и питанием. Но главным его достижением стало появление на станции группы известных учёных‑биологов, запрещённых генетиков, многие из которых отсидели свои сроки, и им был закрыт въезд в Москву. Среди них можно отметить Б.С.Кузина, Ф.Б. Мордухай‑Болтовского, М.А. Фортунатова, С.И. Кузнецова. Перед ними была открыта возможность полноценной творческой деятельности в Борке.

Доктор биологических наук О. Гомазков вспоминал впоследствии:

«В папанинском институте царила замечательная обстановка. Кто‑то мог кого‑то не любить, не терпеть даже, но в деловых отношениях царила уважительность, кем бы ты ни был: доктором или лаборантом…

Несмотря на то, что в посёлке жили люди разные, в институте царил дух несусветности и добра. Все мы были на виду друг у друга, постоянно соприкасались бытовыми и деловыми гранями. Наши физические и нравственные достоинства проходили непрестанную проверку, возрастные и иерархические ступеньки как бы стирались, когда за одним столом мы хлебали экспедиционную уху или разгружали очередную баржу с кирпичом.

Папанин объединял нас зримо и незримо, его уважали, боготворили, боялись. Он появлялся в посёлке на несколько дней, привозил какого‑нибудь большого человека для демонстрации своего детища и нашей общей пользы, наводил шорох в хозяйственных и административных подразделениях». (Романенко, 2005).

Конечно, не будучи специалистом в вопросах биологии, Папанин прежде всего опирался на известные авторитеты. Его заместителем по науке стал Б.С. Кузин. Поучительна биография последнего. Арест и три года лагеря прервали в своё время карьеру молодого московского учёного. И всё это за дружбу с опальным поэтом О.Э. Мандельштамом. Затем 16 лет работы в североказахстанском захолустье, на опытной сельхозстанции, откуда его вытащил Папанин.

Человеком Борис Сергеевич был незаурядным. Знал пять европейских языков, за неимением пианино увлекался чтением нот хоральных прелюдий, воспринимая музыку внутренним слухом. Писал стихи, которые никогда не публиковал. В середине 1953 года Кузин перебрался в Борок, где наконец‑то получил приличное жильё и смог привезти свою жену. В течение 20 лет он выполнял обязанности заместителя директора станции (института) по науке. Очень много времени отдавал редактированию научных работ, организации помощи молодым сотрудникам. Благодаря стабильности жизни у него появился досуг, наполненный интенсивной литературной работой. Кузин написал несколько автобиографических книг, увлекался переводами с разных языков, наслаждался музыкой.

Одним из основателей отечественной пресноводной микробиологии считается член‑корреспондент АН СССР С.И. Кузнецов. Необычайно одарённый, он свободно говорил на немецком, английском и французском, прекрасно играл на рояле, великолепно рисовал. Папанин пригласил его в Борок одним из первых, хотя за Кузнецовым числился грешок общения с опальным генетиком Н.В. Тимофеевым‑Ресовским и он не скрывал своей религиозности.

Интересная история произошла с С.И. Кузнецовым в связи с избранием в 1960 году членом‑корреспондентом АН СССР. Сам он категорически возражал против выдвижения своей кандидатуры, считал, что в Академии «слишком много заседают, а не по делу». И уехал в экспедицию на Байкал. Тогда И.Д. Папанин подделал его подпись на соответствующем заявлении, оформил всё как надо – и Сергей Иванович, сам того не ведая, стал членом‑корреспондентом. Вернувшись из экспедиции, Кузнецов пошёл объясняться к Папанину, на что тот ответил: «Я тебя и академиком сделаю».

Как известно, Н.С. Хрущев выступил с предложением отправлять на пенсию людей, достигших 60‑летнего возраста, чтобы освобождать места молодым. Папанин игнорировал эти указания и ветераны – учёные трудились в Борке до конца жизни. Ярким примером является и С.И. Кузнецов, который в возрасте 85 лет стал лауреатом Государственной премии СССР.

Таким образом, благодаря усилиям И.Д. Папанина, посёлок Борок заселился культурными и образованными людьми. Здесь всё утопало в цветах, которые никому не приходило в голову топтать и рвать. У приезжих захватывало дух от невероятных ароматов цветущих растений. По инициативе директора института была создана специальная группа озеленения, которая осуществила ряд масштабных ветрозаградительных насаждений, что дало возможность акклиматизировать здесь привозные южные растения. На фотографиях 50‑х годов дома в Борке располагаются рядами на голом заброшенном поле. Сейчас же они скрыты в лесной чаще, а жители ходят не по дорогам, а по лесным тропинкам.

Интересен и моральный климат раннего Борка. О случаях воровства здесь не слыхали, двери в квартирах не запирали. Чтобы съездить в столицу, надо было добраться 15 км на машине до ближайшей железнодорожной станции Шестихино, где раз в день проходил поезд Рыбинск – Москва. Он всегда был забит рыбинцами, ездившими за продуктами. Папанину удалось «выбить» постоянную бронь на восемь купе для сотрудников института. А для удобства посадки в вагоны построил в Шестихине платформу, которая служит и поныне. Её, как и главную улицу в Борке, жители называют «Папанин‑стрит».



«Я отдал Борку так много времени, здоровья и сил, он настолько прочно вошёл в мою жизнь, что все 50–60 гг. я не представлял своей жизни без Борка. Обязанности директора я выполнял безвозмездно. Зато хлопот и нахлобучек было с излишком». (Папанин, 1977).

Надо сказать, что жители Борка хранят память о своём первом директоре. В небольшом финском домике, где с 1953 года останавливался Иван Дмитриевич, теперь устроен музей Папанина. В нём сохранён прижизненный интерьер, фотографии, документы и личные вещи знаменитого полярника. Пожалуй, это самое богатое собрание в стране, чему в немалой степени способствует племянница Папанина от младшей сестры Валентина Александровна Романенко, живущая здесь с 1959 года. Планируется установка памятника‑бюста Папанина.

Параллельно с руководством Институтом в Борке И.Д. Папанин продолжал координировать деятельность научного флота Академии наук. Во многом ему помогал громадный авторитет в среде полярников. И.Б. Орлов, бывший в 70‑е годы в Министерстве морского флота, рассказал автору такой эпизод из своей жизни:

«Однажды звонит Папанин:

– Браток, мне нужно перебросить гидрологический катер из Архангельска на Диксон, поможешь?

– Да, Иван Дмитриевич, конечно поможем. А кто оплатит эту перевозку?

– Ты что, не понял? Это Папанин у телефона!

– Всё понял, Иван Дмитриевич…».

Вспоминается и такой эпизод. В канун 1957 года автор в составе команды Ставропольского края попал на Всесоюзный слёт юных краеведов в Москве. В актовом зале МГУ перед нами выступил знаменитый полярник И.Д. Папанин. С сильным южным акцентом он рассказал о дрейфе станции «Северный полюс». Одна из участниц задала ему вопрос: «А когда льдину разломило, что вы кушали?». На что Папанин бодро ответил: «А мы питались медвежатиной. Помню, всего мыуложили 83 медведя». В то время это выглядело героизмом. Теперь я сомневаюсь, могло ли такое быть? На станции имелся трёхлетний запас продуктов, и даже после разлома их оставалось достаточно. Видимо, добавил Иван Дмитриевич для эффекта. Хотя в мемуарах Папанина и Кренкеля о последнем дне на льдине написано, что на примусе «булькал борщ из медвежатины».

Вспоминает телережиссёр А. Лысенко:

«После интервью с И.Д. Папаниным в детской редакции Центрального телевидения ожидали волну увольнений. Дело в том, что Иван Дмитриевич чудный человек, но имел привычку материться через каждые два слова. А монтажа ведь тогда не существовало, можно было немного порезать плёнку, но это очень сильно портило изображение. В общем, максимально купировав некоторые особенно витиеватые высказывания Папанина, редакция, тем не менее, готовилась к худшему – потому, что даже после этого его беседа с пионерами была тихим ужасом.

И вот эфир прошёл, все собрались на летучке у Лапина; главный редактор программы даже на всякий случай заготовил приказ об увольнении редактора, ответственного за съёмку. И тут произошло невероятное: Лапин лично распорядился премировать и режиссёра, и редактора. Мало того, детскую программу согласно его решению должны были ещё раз показать после программы «Время». Только гораздо позже выяснилось, что Лапин сам беседу с Папаниным не смотрел. Он доверился мнению своей хорошей знакомой, супруги Кириленко. Папанин был её соседом на даче, и она, привыкнув к его матюкам, решила, что программа получилась просто чудесной!». («Караван историй», 2004, август).

Конечно, напряжённая работа в почтенные годы не могла не сказаться на здоровье И.Д. Папанина. Всё чаще он хворал, попадал в больницу. Вспоминает академик Е.К. Фёдоров, который весной 1977 года отдыхал в подмосковном санатории:



«Вскоре туда прибыл Иван Дмитриевич Папанин. Перед этим он около месяца лежал в больнице, лечился от сотрясения мозга – упал дома, открывая форточку. От болезни и долгого лежания сильно ослаб. Инструктор лечебной физкультур держит его за плечи – учит ходить. Он едва переступает ногами, точно так же, как мой младший годовалый внук. Но это не старческая слабость – пока ещё не старческая слабость, а результат долгого лежания в постели. Это пройдёт…

Наши палаты рядом. Я постоянно захожу к нему. Он всё чаще и смелее пробирается, держась за стены, ко мне. У нас есть, о чём поговорить, что вспомнить. Об ушедших жёнах. О многих наших друзьях!». (Фёдоров, 1979).

Первая жена Папанина, Галина Кирилловна, умерла в 1973 году. Они прожили в гармоничном браке около 50 лет, вместе зимовали в бухте Тихой и на мысе Челюскина. Будучи женщиной спокойной и рассудительной, она удачно уравновешивала своего супруга, «приземляла» его в годы безудержной славы и почестей. Второй раз Папанин женился в 1982 году на редакторе своей книги «Лёд и пламень» Раисе Васильевне. Детей и наследников у него не было, квартира на Арбате – большая, а пожилому человеку требовался уход. Скончался он через четыре года, в возрасте 92 лет. Был похоронен на Новодевичьем кладбище, где уже покоились все его спутники по знаменитому дрейфу. Был он самым старшим из них, а ушёл из жизни последним.

Будучи человеком острого ума и наблюдательности, И.Д. Папанин написал две автобиографические книги, пользующиеся большой популярностью, и более двухсот статей. Первая из книг, «Жизнь на льдине», написана сразу после дрейфа на основе дневниковых материалов и выпущена в 1938 году. Последнее, седьмое издание вышло в 1977 году. Над второй книгой, «Лёд и пламень», Иван Дмитриевич работал все последние годы жизни, включив в неё богатые жизненные наблюдения. Первым изданием она вышла в 1977 году, через год отпечатали дополнительный тираж, третье издание осуществлено в 1984 году.

За свою долгую трудовую жизнь Папанин получил почти три десятка правительственных наград. Кроме двух Золотых звёзд Героя Советского Союза, он имел восемь орденов Ленина, шесть других отечественных орденов и 12 медалей. В 1980 году ему была вручена Большая золотая медаль Географического общества СССР.

Из статьи Е.К. Фёдорова, написанной для газет в ноябре 1937 года на дрейфующем льду:

«В дни, когда зашаталась Российская империя, когда началась Гражданская война, Папанин сражался в первых отрядах Красной гвардии. Преданный революции, находчивый и изобретательный, он сделался талантливым командиром Красной Армии.

В тяжёлое лето 1919 года, когда красные войска отступали с Украины, командование 12‑й армии поручает Папанину наладить искалеченные, разбитые бронепоезда. Удерживая отступающие отряды, Папанин организует на заброшенной станции целый завод, и скоро катятся на фронт стальные составы.

Когда последняя ставка белогвардейщины, Крым, ощетинилась казалось бы неприступными укреплениями, командование Южного фронта посылает Папанина организовать партизанское движение в тылу у Врангеля. На маленьком катере, с горсточкой бойцов, он высаживается на скалы крымского берега. Через месяц отряды партизан начинают крепко беспокоить войска барона.

С непередаваемым комизмом рассказывает Иван Дмитриевич о своих опасных приключениях в Турции на пути из врангелевского тыла в Советскую Россию.

Окончилась Гражданская война. Папанин строит в глухих лесах Алдана мощную радиостанцию. Одно за другим выполняет он задания партии на Земле Франца‑Иосифа, в тундре Таймыра и, наконец, здесь на льду.

Целый год мы тщательно готовились к работе на льдине, которая сейчас стала такой известной. Нам не с кого было брать пример. Нужно было придумать и сделать всё наше хозяйство – от примусных иголок до точнейших приборов – так, чтобы на месте не пришлось горько раскаиваться.

Папанин недолго перелистывал труды полярных исследователей. По‑новому, смело он конструировал сложное снаряжение экспедиции. С неисчерпаемой энергией он изобретал и претворял в жизнь тысячи больших и малых дел, от которых зависел успех нашего предприятия. Он умел заставить громадный завод сделать и переделать десять раз одну пару калош, сделать так, чтобы они стали совершенными.

Теперь мы чувствуем результат этой кипучей деятельности. На полюсе созданы условия для работы, о которых не могли и мечтать прежние исследователи. Здесь мы близко узнали этого человека… Мы гордимся тем, что наш Иван Дмитриевич выдвинут кандидатом в Верховный Совет». (Фёдоров, 1979).

Ответы И.Д. Папанина на анкету «Комсомольской правды»:



«Что, по‑вашему, украшает человека?» – Скромность.

Любимое занятие. – Чтение. Раньше, когда позволяло здоровье, увлекался рыбной ловлей, был страстным охотником. В экспедициях, зная мою меткость в стрельбе, мне поручали охоту на медведя. Осуждаю хищническое истребление животных и приветствую решения правительства об охране природы.

Библиотека. – Книг – больше тысячи: и по специальности, и художественная литература, и классика, полные собрания сочинений классиков марксизма‑ленинизма, многотомная история русского искусства. Собирается с молодости, постоянно пополняется и временами убывает: я не жадничаю, если просят какую‑нибудь книгу, – они же не для коллекции.

Любимый герой. – Космонавт Андриян Николаев.

Любимые книги. – «Железный поток» Серафимовича, «Цемент» Гладкова, «Молодая гвардия» Фадеева, «Как закалялась сталь» Островского.

Любимый писатель. – Мой товарищ по Гражданской войне Всеволод Вишневский.

Ведёте ли дневник. – На Северном полюсе вёл; сейчас, к сожалению, нет.

Ваш спортсмен № 1. – Боксёр Николай Королёв. Человек редкого мужества – и на ринге, и в бою.

Любите ли путешествовать. – Всю жизнь. Знаю нашу страну не только из книг, но и повидал многие места своими глазами.

Любимый путешественник. – Фритьоф Нансен.

Отличительная черта. – Энергичность. Не признаю вялых, тяжелодумов. Люблю, чтобы всё решилось быстро, конкретно, по‑деловому.

Что может рассердить. – Невыполнение обещания.

Недостаток, который внушает наибольшее отвращение. – Пьянство, так как пьяница теряет человеческий облик и становится животным, способным на подлость и преступление.

Какую черту характера больше всего цените в людях. – Верность слову и долгу.

Ваш идеал человека. – Конечно же, Ленин.

Самый знаменательный день Вашей жизни. – 21 мая 1937 года – день высадки на Северный полюс». (Папанин, 1977.)




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница