Юрий Константинович Бурлаков Папанинская четверка: взлеты и падения



страница12/14
Дата24.08.2017
Размер4,36 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


Евгений Константинович Фёдоров






Основные этапы биографии


1910 г. – родился 10 апреля в г. Бендеры (Молдавия).

1917–1927 гг. – учёба в средней школе, г. Нижний Новгород.

1927–1928 гг. – техник магазина радиотоваров в Нижнем Новгороде.

1928–1932 гг. – учёба на физико‑математическом факультете Ленинградского университета.

1932–1933 гг. – зимовка в полярной геофизической обсерватории Бухта Тихая, Земля Франца‑Иосифа.

1934–1935 гг. – зимовка в полярной геофизической обсерватории Мыс Челюскина, Таймыр.

1937–1938 гг. – зимовка на дрейфующей станции «Северный полюс‑1», награждение орденом Ленина (1937); присвоение званий Героя Советского Союза и доктора географических наук, избрание депутатом Верховного Совета СССР (1938).

1939 г. – директор АНИИ.

1939–1947 гг.  – начальник Гидрометслужбы при СНК СССР (в годы войны – при Наркомате обороны); награждение двумя орденами Отечественной войны, орденом Кутузова, Сталинской премией; присвоение звания генерал‑лейтенант; избрание членом‑корреспондентом АН СССР.

1947–1956 гг.  – работа в Геофизическом институте АН СССР.

1947–1952 гг.  – зав. лабораторией атмосферного электричества, начальник Эльбрусской комплексной экспедиции.

1952–1956 гг. – начальник Геофизической комплексной экспедиции.

1954 г. – двухмесячная командировка в Высокоширотную воздушную экспедицию «Север‑6».

1956–1981 гг.  – работа в Институте прикладной геофизики АН СССР: с 1956 г. – заместитель директора; с 1959 г. – по совместительству директор ИПГ.

1959–1962 гг.  – главный учёный секретарь Президиума АН СССР.

1962–1974 гг.  – начальник Гидрометслужбы СССР: 1967 г. – руководство рейсом НИС «Профессор Визе» в Антарктиду; 1969 г. – награждение второй Государственной премией СССР; 1974 г. – избрание депутатом Верховного Совета СССР.

1974–1981 гг.  – работа в Советском комитете защиты мира: с 1974 г. – заместитель председателя; с 1979 г. – председатель СКЗМ; в 1976 г. – избрание вице‑президентом Всемирного совета мира.

1981 г. – скончался 30 декабря, похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.


Геофизик и метеоролог Е.К. Федоров

Вот как описывал Е.К.Фёдоров своё детство:

Отец, будучи офицером русской армии, по роду службы попал в молдавский городок Бендеры. Там он женился на местной девушке, там же в 1910 году родился сын Женя. Но прожили здесь недолго. Главу семейства перевели во Владивосток, затем он воевал, а жена с сыном скитались по прифронтовым городам. После нескольких ранений отца перевели в тыл, в Нижний Новгород. Здесь семья встретила Октябрьскую революцию. До конца Гражданской войны отец, уже командир Красной Армии, готовил пополнение. После демобилизации работал счетоводом в Верхневолжском речном пароходстве. Мать в 1918 году поступила на одну из швейных фабрик Нижнего Новгорода, где проработала свыше сорока лет.

В 1927 году, окончив среднюю школу, Евгений подал документы в три ленинградских вуза: Политехнический, Инженеров путей сообщения и Электротехнический. Его интересовала, с одной стороны, профессия инженера, а с другой – было желание работать среди нетронутой природы. Однако вступительные экзамены преодолеть не удалось.

Случайно Евгений Константинович забрёл в главное здание Ленинградского университета, где располагались геологический и физический факультеты. Здесь он увидел большую доску объявлений: студентам, прибывшим после практики из Якутии, Приморья и Средней Азии, предлагалось сдать снаряжение. Тут же висело расписание занятий с заголовками лекций и практических занятий. Это показалось таким заманчивым!

Фёдоров твёрдо решил поступать в университет, что и осуществил на следующий год, поработав техником в магазине радиотоваров в г. Горьком. Геофизическое отделение не пользовалось популярностью на физическом факультете. Но для Фёдорова оно казалось воплощением мечты: соединение точной науки с природными явлениями. Первые навыки практической работы Евгений Константинович получил после третьего курса, когда студентов физфака привлекли к составлению первой магнитной карты СССР. Во все уголки страны были направлены тогда полевые партии и топографические отряды. Фёдорову поручили самостоятельную геофизическую партию, работавшую на Среднем Урале.

В последний год учёбы молодого физика увлекли полярные экспедиции. Повлияли образы норвежских исследователей Ф. Нансена и Р. Амундсена, российского профессора В.Г.Богораза‑Тана, этнографа, профессора университета, знатока Чукотки.

1932–1933 годы были объявлены Международным полярным годом. Нашей стране, составившей обширную программу, потребовался большой отряд квалифицированных наблюдателей на старые и строящиеся полярные станции. С этой целью «мобилизовали» студентов старших курсов Московского и Ленинградского университетов, Московского гидрометеорологического института, а также других вузов, например, как ни удивительно, Московской лесотехнической академии. Им давались двухгодичные отпуска для участия в работе по программе Международного полярного года.

Студенты Гидрометеорологического института И. Гутерман и А. Касаткин, Лесотехнической академии – В. Сторожко, Университета – Е. Фёдоров получили назначение в обсерваторию Бухта Тихая на Земле Франции‑Иосифа. В кабинете директора Арктического института Р.Л. Самойловича они познакомились с начальником предстоящей зимовки И.Д. Папаниным. Не предполагал тогда Фёдоров, что отныне их судьбы будут тесно связаны.

Несколько своеобразно описывает этот эпизод И.Д. Папанин:



«Однажды в коридоре Арктического института я увидел молодого худощавого паренька, печально сидевшего у дверей кабинета одного из начальников. Я поинтересовался, кто он и что привело его сюда.

– Евгений Фёдоров, физик, – отрекомендовался он. – Только что окончил Ленинградский университет. Не хотят на Землю Франца‑Иосифа посылать. А я всё‑таки добьюсь своего, буду там, – упрямо, сверкнув глазами, добавил он.



Такое настойчивое стремление попасть в Арктику молодого специалиста пришлось мне по душе. Я сразу почувствовал, что за его скромной внешностью скрыты сильная воля и упорство, а именно такие люди и нужны в Арктике.

– Поедешь со мной на Землю Франца‑Иосифа? Мне как раз геофизик нужен, – предложил я ему.



Не откладывая дело на долгий срок, я тут же повёл Женю Фёдорова в отдел кадров, и на другой день он уже числился научным сотрудником обсерватории в бухте Тихой на Земле Франца‑Иосифа». (Папанин, 1977).

Полярная станция в бухте Тихой была построена в 1929 году. Не только научные, но и политические соображения принимались тогда в расчет. Принадлежавшие нашей стране крайние северо‑западные острова в Ледовитом океане (Земля Франца‑Иосифа) давно уже были объектом интереса многих государств. Теперь на базе небольшой полярной станции, проводившей простейшие метеорологические и гидрологические наблюдения, предстояло построить крупную геофизическую обсерваторию – один из опорных пунктов Международного полярного года.

Груз экспедиции был обширен: дома, ангар для двух самолётов, продовольствие, аппаратура, горючее. Его доставили на Землю Франца‑Иосифа в два рейса ледокольным пароходом «Малыгин». В разгрузочных работах участвовали все сотрудники станции, разбитые на три бригады. Восемь часов работы, восемь – отдыха. И так несколько суток.

Потом началась сборка домов, строительство павильонов, ангара, склада, ветряка. «Малыгин» за это время сходил в Мурманск и вернулся вторым рейсом с остальным грузом. На борту находилась группа учёных, в том числе лаборантка А.В. Гнедич. Фёдоров был знаком в ней ещё по Ленинграду, а теперь эта дружба переросла в любовь. Позднее девушка стала его женой.

Осенью, после ухода «Малыгина», в районе бухты Тихой промышляла моржей небольшая шхуна «Смольный». Папанин уговорил капитана перебросить партию груза для небольшой полярной станции на острове Рудольфа, самой северной точке архипелага. Узнав об этом, туда отпросился и Фёдоров, чтобы провести магнитные наблюдения и сравнить их с данными предыдущих иностранных экспедиций. Поездка заняла несколько дней.

После обустройства лаборатории в бухте Тихой начались планомерные научные наблюдения. Два метеоролога, Е. Фёдоров и В. Сторожко, дежуря по очереди, фиксировали погоду каждые четыре часа и передавали кодированные сообщения на Большую Землю.

Студентов Лесотехнической академии Я. Либина и В. Сторожко, ставших впоследствии известными полярниками, привлекло обещание Папанина не ограничиваться стационарными исследованиями, а организовать походы для исправления топографических карт, изучения магнитного поля, природы этого далекого архипелага. Молодые специалисты оказались в компании опытных полярных исследователей: зоолог Л.И. Леонов, геофизик Б.Ф. Архангельский, механик А. Шоломоун, охотник‑каюр Ф.Н. Зуев, которые внесли свой вклад в становление молодежи. В ходе зимовки они учились особенностям работы в Арктике, находя оригинальные решения по улучшению конструкции нарт, походной одежды, нужной аппаратуры.

Слово И. Д. Папанину:



«В один из походов Фёдоров и Кунашёв за 22 дня одолели более 300 км по маршруту: остров Гукера – остров Альджер – остров Хейса – острова Комсомольские – Земля Вильчека – остров Гофмана – остров Райнера – остров Рудольфа. Целью их работы было исправление карты островов и проведение исследований, с тем, чтобы определить характер магнитного поля на островах архипелага и найти его вековой ход…

Чтобы уточнить карту, Фёдоров сделал несколько астрономических пунктов, то есть определений широты и долготы с помощью астрономических наблюдений. Затем к этим пунктам были привязаны очертания берегов островов, проливы. Выяснилось, что некоторые острова, например Земля Вильчека, остров Гофмана и другие, нанесены на карту с большими ошибками…

При подходе к острову Рудольфа Фёдорову посчастливилось открыть несколько маленьких островков, расположенных в проливе между островом Рудольфа и землями, находящимися к югу от него. Острова были названы Октябрятами.

Лето Фёдорову и Кунашёву поневоле пришлось провести на острове Рудольфа, так как лёд во многих проливах вскрылся, и обратный путь на нартах был невозможен. Они пополнили маленький – всего четыре человека – коллектив созданной там в 1932 году станции, помогали в текущей работе, обрабатывали свои наблюдения и в конце кондов дождались шхуны, которая в августе переправила их к нам». (Папанин, 1977).

После бухты Тихой Е.К. Фёдоров провёл год на мысе Челюскина (северная конечность Таймыра). Начальником зимовки и здесь был И.Д. Папанин. В эту экспедицию Фёдоров взял сою жену Анну Викторовну Гнедич. Она только что окончила Ленинградский университет, получив специальность геофизика. Молодые супруги смонтировали павильон и по очереди несли в нём вахту. Анне, конечно, доставалось больше: вместе с женой Папанина они создавали уют в общем жилом доме полярников, обеспечивали тёплую домашнюю обстановку.

Из дневника Е. К. Фёдорова:

«Со свойственным ему размахом и стремлением как можно лучше обеспечить научную работу Иван Дмитриевич добился того, что нашей обсерватории выделили достаточное количество материалов. Старый дощатый домик, построенный предыдущей сменой, мы превратили в столовую с большим залом. Там же размещалась большая и удобная кухня, а в маленьких отдельных комнатах жили повар, рабочий и завхоз.

Новые дома получились просторные, удобные, тёплые. Широкий коридор по оси дома, по сторонам жилые комнаты и лаборатории. Пол застлан линолеумом. Топки печек выходят в коридор. По обоим торцам дома тамбуры, выходы и уборные.

Было достаточно места и для лабораторий, и для жилья. Люди жили по двое в просторных комнатах. У нас с Аней была жилая комната и рядом лаборатория, где размещалась аппаратура для измерения радиоактивности воздуха вместе с аккумуляторной батареей, походные магнитные приборы, справочники, приспособления для обработки лент магнитографов. Кроме того, у нас был магнитный павильон». (Фёдоров, 1979).

Не ограничиваясь стационарными наблюдениями, Е.К. Фёдоров по собственной инициативе осуществил сложный маршрут по побережью Таймырского полуострова и низовьям реки Таймыры. Затратив много сил и энергии, он выполнил полуинструментальную маршрутную съёмку и составил топографическую карту района. Но плохая информированность сыграла с ним злую шутку. За несколько лет до этого данным маршрутом прошёл известный геолог Н.Н. Урванцев, а затем осуществила аэрофотосъёмку советско‑германская экспедиции на дирижабле «Граф Цеппелин». Поэтому, когда в Ленинграде Фёдоров представил свою карту, её приняли равнодушно. Она устарела, едва появившись на свет. Но этот случай многому научил и закалил молодого учёного…

О работе Фёдорова на первой дрейфующей станции подробно рассказано в его «Полярных дневниках», выдержки из которых приведены в первой главе данной книги.

А вот что писали о Фёдорове его коллеги.

Из дневника И.Д. Папанина:

«10 августа 1937 года . Лежим на мехах, а весь наш «дворец» дрожит от ветра. Женя всё же провёл очередные метеорологические наблюдения. Но чтобы не повредить приборов, он на сегодня закрыл свои научные обсерватории. Отпустив оттяжки палаток, Женя придавил свои «кабинеты» нартами, зато теперь можно не бояться ветра…
1 сентября. Уже вторые сутки Женя, не отрываясь, сидит за приборами. Каждый час у него есть 15 свободных минут. Но и эти минуты он не отдыхает. Ему нужно проверить по радиосигналам хронометры. Сегодня Фёдоров так увлёкся работой, что составил метеорологическую сводку для передачи на остров Рудольфа с опозданием на пять минут…
19 октября. Женя не спал всю ночь: дежурил и проводил суточную серию наблюдения по магнитным вариациям. Он здорово устал, хочет спать, глаза его слипаются, но терпит, перемогает себя…
20 ноября. У Жени вывалилась пломба из зуба. Каждый раз после обеда он занимается забавным «самолечением»: достаёт спичку, прочищает дупло и пальцем вставляет кусочек металла на место. Делать нечего: зубного врача у нас нет, и приходится применять доморощенные средства…
23 ноября. У Жени маленькое происшествие. Когда он встал, мы обнаружили, что у него нос расцарапан и окровавлен. Ещё вечером, забираясь в спальный мешок, он вскрикнул от боли; оказывается, укололся: в мешке оставалась иголка, которую портные, очевидно, забыли, Мы её извлекли и поздравили Женю с тем, что он так легко отделался: могло быль и хуже.
9 января 1938 года. Когда Женя долго сидит в своей астрономической обсерватории, он синеет от мороза. Иногда мне приходится извлекать его оттуда и заставлять греться…
11 января. Женя сильно переутомлён: у него заметно ослабла память. Раньше с ним этого никогда не случалось. Например, записав вчера результаты своих наблюдений в тетрадь, он оставил её на бидоне, а потом долго ходил по лагерю и разыскивал эту тетрадь… Жене обязательно надо отдохнуть…». (Папанин, 1938).
Из дневника Э.Т. Кренкеля:

«8 июля. Мы получили «молнию»: в ближайшие дни через полюс в Америку полетят М.М. Громов, С.А. Данилин, А.Б. Юмашев. Евгений Фёдоров назначен спортивным комиссаром Центрального аэроклуба СССС. Конечно, столь высокое назначение вызвало у нас прилив почтения к нашему Жене. Раньше будил его просто:

– Женя, вставай!



Теперь:

– Товарищ спортивный комиссар, разрешите толкнуть вас в ваш многоуважаемый бок!



Комиссар вставал так же неохотно, как и бывший Женя».

(Кренкель, 1973).
Из воспоминаний радиста авиабазы на острове Рудольфа Н.Н. Стромилова:

«Иногда вместо Кренкеля связь с базой и передачу метеосводок проводил его дублёр – Евгений Фёдоров. Мы понимали, что не избыток свободного времени, а необходимость заставляла магнитолога‑астронома садиться за радиостанцию: мало ли что могло случиться с единственным радистом. Поэтому когда в эфир выходил Фёдоров, мы снижали скорость передачи и превращались в терпеливых «инструкторов», уважительно относившихся к настойчивым и небезуспешным попыткам молодого учёного освоить азы новой для него и очень дефицитной в маленьком коллективе дрейфующей станции профессии». («Наш Кренкель», 1975).
Дрейф закончился. Он длился 274 дня. Возвращение папанинцев было триумфальным. Всем им присвоили звание Героя Советского Союза (Папанин был удостоен этого звания несколько раньше, после высадки станции на Северном полюсе). Академия наук за выдающиеся заслуги в исследовании Арктики присвоила полярникам учёные степени доктора географических наук, Географическое общество СССР избрало почётными членами. Поздравления, награды, почётные звания сыпались на них со всех сторон. Сталинскому режиму требовались свои герои. Тем более в 1937‑38 годах, когда нужно было отвлечь внимание от массовых репрессий. Вождь и его окружение умели организовывать энтузиазм масс.

После торжественных встреч на митингах и приёмах, в том числе в Кремле с членами Политбюро и Сталиным, герои‑папанинцы были отпущены по домам. Фёдоров вернулся в Ленинград. За время отсутствия у него родился сын. Из маленькой комнаты семья переехала в отдельную квартиру.

В марте 1938 года Фёдоров и Ширшов сделали доклады о научных итогах экспедиции на общем собрании Академии наук. Любое наблюдение в околополюсном районе в то время было научным достижением. И регулярные наблюдения над погодой, позволившие по‑новому судить о циркуляции атмосферы, и данные о дрейфе и динамике многолетних льдов, строении и циркуляции водных масс, проникновении в район полюса слоя тёплых атлантических вод, и измерение глубин по линии дрейфа, и сбор коллекции водных организмов, и новые данные о гравитационном и магнитном полях…

Фёдоров вернулся на работу в Арктический НИИ, где продолжил обработку материалов и подготовку их к печати. После неудачной навигации 1937 года, когда во льдах зазимовали десятки судов, стала очевидна необходимость мобилизации научных сил на разработку основ ледовых прогнозов. При руководстве Главсевморпути в Москве создали сектор ледовой службы и службы погоды, подчинённый Арктическому институту. Для сбора оперативной информации о состоянии льдов в арктических морях была налажена регулярная ледовая авиаразведка.

Но руководству страны казалось, что причины неудач кроются во вредительстве. Полоса сталинских репрессий распространилась и на арктические дела. По обвинению в шпионаже был арестован и погиб в лагерях директор Арктического НИИ Р.Л. Самойлович. Сняли с поста начальника Главсевморпути О.Ю. Шмидта, его откомандировали в Академию наук.

В 1937 году начальником Главсевморпути назначили И.Д. Папанина, а директором Арктического НИИ – Е.К. Фёдорова. Но вскоре Евгения Константиновича переводят в Москву на должность начальника Гидрометслужбы при Совете народных комиссаров СССР. Основой службы являлись метеостанции, но, во‑первых, их было мало, а во‑вторых – в Арктике они принадлежали разным ведомствам.

При Е.К. Фёдорове сеть станций начала быстро расширяться. Многие из них располагались в труднодоступных местах – на горных хребтах, ледниках, необитаемых островах, в пустынях, Появились новые научно‑исследовательские институты, центры сбора оперативной гидрометеорологической информации и прогнозов. На ряде станций ввели радиозондирование атмосферы до высот 20–30 километров. Началось составление карт барической топографии, что повысило надёжность прогнозов погоды.

Фёдоров быстро разобрался в сложном хозяйстве Гидрометслужбы. Было запланировано и началось строительство заводов для производства приборов. При этом акцент делался на создание автоматических метеостанций. Разрабатывался перспективный план развития гидрометеорологической сети станции и постов.

Но с началом Великой Отечественной войны всё народное хозяйство было перестроено на военный лад. Гидрометслужбу подчинили Народному комиссариату обороны, многие её работники стали военными. Фёдоров получил звание бригадного инженера, а позднее генерал‑лейтенанта. При фронтах и армиях создавались подразделения по гидрометеорологическому обеспечению военных отраслей, изучалась проходимость различных типов местности для механического транспорта.

В связи с тем, что из западных районов СССР, захваченных врагом, перестала поступать информация о погоде, срочно изыскивались другие источники. В тылу противника сбрасывались на парашютах автоматические метеорологические станции. В Москве было организовано специальное КБ по созданию новых станций и приборов, в Свердловске, Москве и Ташкенте открыты заводы гидрометеорологического приборостроения. На базе эвакуированного из блокадного Ленинграда морского отдела Гидрологического института в Москве создали Государственный океанографический институт (ГОИН) для обслуживания военных операций на морях.

Во время войны в полной мере проявился талант Е.К. Фёдорова, как большого организатора науки и оперативной деятельности. Об этом свидетельствуют его боевые награды: два ордена Отечественной войны и орден Кутузова. После изгнания захватчиков Фёдоров занялся восстановлением гидрометсети на освобождённых территориях. Ему приходилось часто встречаться и вести дела с представителями дипломатических миссий наших союзников: бывать на приёмах, обмениваться научной литературой, принимать специалистов этих стран, договариваться об обслуживании авиационных перелётов с правительственными делегациями. Один такой пример из воспоминаний И. Д. Папанина:

«10 мая 1945 года Е К. Фёдоров, в то время генерал‑лейтенант, начальник Гидрометеорологической службы Советской Армии, приехал на обсерваторию в Потсдаме. Его задачей было наладить работу обсерватории, успокоить испуганных немецких учёных, которые находились там в это время, и предложить им сотрудничать с советской Гидрометеорологической службой». (Папанин, 1977).

В сентябре 1945 года Гидрометслужбу передали из Министерства обороны в ведение Совета Министров СССР. Тогда же Фёдорова избрали председателем Антифашистского комитета советской молодёжи, и он стал одним из инициаторов создания Всемирной организации демократической молодёжи.

В 1946 году Евгения Константиновича удостоили Сталинской премии по науке. Он возглавил советскую делегацию на международной метеорологической конференции в Женеве. Но параллельно готовилась очередная волна репрессий. По указанию министра Госконтроля Мехлиса в Главное управление Гидрометслужбы была послана комиссия с определённой задачей. В сути научной и оперативной работы она не разбиралась, а состряпала заключение о связи с иностранцами в годы войны. После трёх снятых с высоких должностей папанинцев остался последний – начальник Гидрометеослужбы при Совете Министров СССР Е.К. Фёдоров. Самый молодой из них, образованный, интеллигентный человек, генерал‑лейтенант.

Однажды А.А. Афанасьев, начальник Главсевморпути, пришёл в приёмную Совета Министров СССР. В ожидании приглашения на заседание он сидел среди коллег. Приёмная была большая, люди вели себя свободно, разговаривали. Все стулья заняты. И только около сидящего Е.К. Фёдорова с двух сторон были свободные места. Вошёл в приёмную министр внутренних дел Круглов, сделал общий поклон и тоже отскочил от Фёдорова.

Слово А. А. Афанасьеву:

«Я быстро подошёл в Фёдорову, тепло поздоровался и сел рядом, к немалому удивлению собравшихся.

– Как ты себя чувствуешь? По какому вопросу вызван? – спросил я.

– Совмин обязал меня доложить о передаче Гидрометеослужбы моему преемнику.

– Я не понимаю тебя. Что случилось? Неужели и тебя освободили?

– Освободили и лишили генеральского звания. Мехлис – министр Госконтроля – сфабриковал дело, которое, по существу, выеденного яйца не стоит, чепуху наговорил такую, за которую мой заместитель (Я.С. Либин‑Ю.Б.), ты его знаешь, поплатился жизнью. Испугался ареста, пыток, услыхал ночью звонок в дверь и пустил себе пулю в лоб. Сейчас доложу, что Гидрометеослужбу сдал. Что будет дальше – не знаю. Нас – всех четверых папанинцев – с работы сняли, а на свободе оставили. Если коротко, меня обвинили в том, что принимал американскую делегацию синоптиков в порядке обмена опытом и, якобы, допустил политическую близорукость, разглашение каких‑то тайн… Мы же обмениваемся данными о погоде, без этого прогноз не составишь. Никаких секретов здесь нет. А политическая близорукость заключается в том, что проездом на автомашинах выкупались на Волге вместе, позавтракали у костра…». (Афанасьев, 2003).

Фёдорова, к счастью, не посадили, но в октябре 1947 года состоялся суд чести, который объявил Евгению Константиновичу выговор за антигосударственные и антипартийные поступки. Суд чести режиссировал сам Мехлис, он же инструктировал членов суда. Обвиняемый был снят с должности начальника ГУГМС и лишён генеральского звания. На совещании в связи с вступлением в должность нового начальника Гидрометслужбы В.В. Шулейкина Мехлис выступил с погромной речью в адрес Фёдорова.

Через месяц Евгений Константинович перешёл в Академию наук СССР и был назначен заведующим лабораторией атмосферного электричества Геофизического института. Он с головой погрузился в подготовку экспедиции на Кавказ с целью изучения физики облаков. Склоны Эльбруса и других вершин Главного Кавказского хребта являлись естественной лабораторией для изучения физики атмосферных процессов в горах, баланса ледников, механизма возникновения снежных лавин.

В 1934‑41 годах на Эльбрусе работала Комплексная высокогорная экспедиция Академии наук СССР и ВНИИ экспериментальной медицины. Фёдоров решил восстановить прерванные войной исследования. Он запланировал создать здесь постоянный научно‑исследовательский центр, включающий геофизическую обсерваторию и несколько станций на различных высотах. Все строительные материалы и оборудование приходилось возить из Нальчика в Терскол на грузовиках, а дальше – на вьючных лошадях и в рюкзаках. Как и все сотрудники, Фёдоров жил с женой и дочкой в палатке и регулярно поднимался с тяжёлым рюкзаком на склоны Эльбруса и Терскола. Сборно‑щитовой домик в центральной обсерватории он получил одним из последних. Из мебели в нём были лишь письменный стол и две раскладушки.

Работая в Приэльбрусье, Фёдоров уделял большое внимание подбору кадров. Так, ему приглянулся студент Кабардино‑Балкарского университета М.Ч. Залиханов, проходивший в экспедиции производственную и преддипломную практики. Залиханов быстро защитил кандидатскую диссертацию по гляциологии, а затем – докторскую, по физической географии. Позднее он стал директором Высокогорного геофизического института, академиком, Героем Социалистического Труда. В настоящее время Михаил Чоккаевич является депутатом Государственной Думы РФ четвёртого созыва.

В экспедиции Евгений Константинович многое делал своими руками, владел топором, рубанком, молотком, лопатой. Он не агитировал, не призывал к делу других, а просто сам брался за черновую работу. Его личный пример импонировал подчиненным, особенно молодёжи. К 1952 году была пущена обсерватория «Эльбрус» и постоянные станции «Приют одиннадцати», «Ледовая база» и «Пик Терскол».

Вскоре Фёдорова назначили начальником Геофизической комплексной экспедиции Геофизического института в Москве, в которую Эльбрусская экспедиция входила как структурная часть. Теперь ему приходилось выезжать на Памир и Тянь‑Шань, но о Кавказе он не забывал. Фёдоров любил эти места, здесь он возвратился к творческой деятельности после тяжёлой моральной травмы.

В январе 1954 года к Фёдорову обратился М.Е. Острекин, с которым он в своё время учился на физфаке Ленинградского университета, а теперь тот занимал должность заместителя директора Арктического института. Острекин предложил Фёдорову поработать полтора‑два месяца в составе Высокоширотной воздушной экспедиции в Центральной Арктике. Всё‑таки друзья помнили о нём и старались отвлечь от суровой действительности.

Начальник Главсевморпути Бурханов, который возглавлял эту экспедицию, позвал Фёдорова поработать в составе штаба. Но Евгений Константинович попросился рядовым магнитологом в «прыгающий» отряд, который должен был кольцевыми маршрутами обследовать большую территорию вокруг ледовой базы. Это 15–20 точек с первичными посадками и ночёвками на льду, в условиях самых суровых.

30 марта Фёдоров вылетел из Ленинграда в Архангельск, затем на Амдерму, Диксон, мыс Желания, бухту Нагурскую. Это был его третий визит на Землю Франца‑Иосифа. Евгения Константиновича включили в состав экипажа В.М. Перова. Штурманом был Н.И. Жуков, который летал в соё время в экипаже А.Д. Алексеева на Северный полюс в 1937 году, гидрологом – З.М. Гудкович из Арктического института. Весь экипаж помещался в одной палатке КАПШ‑2.

10 апреля отряд Фёдорова вылетел на первую точку. Через четыре дня к ним прилетели начальник экспедиции Бурханов, заместитель по науке академик Щербаков и кинооператор Трояновский. Бурханов провёл совещание с научным и лётным составом, а на следующий день экипаж Перова вылетел в первый маршрут. За два дня сели и отработали в четырёх пунктах, практически без отдыха. Фёдоров смог убедиться, каким эффективным средством исследований стала Полярная авиация.

Далее пошли долговременные (суточные) станции. На каждой из них в течение суток гидролог фиксировал все основные явления, происходящие в толщине океана, – изменения температуры, течений, солёности воды на разных горизонтах. Фёдоров вёл тщательные астрономические наблюдения и измерения магнитного поля.

Работа «прыгающих» отрядов продолжалась до 18 мая. Затем все три экипажа вылетели на остров Средний, оттуда на Диксон, в Архангельск и Москву. Фёдоров был не просто доволен, а счастлив. Очень приятно оказалось вновь поработать в Центральной Арктике, увидеть своими глазами, насколько реальный размах и темпы изучении Ледовитого океана превзошли все предположения. Несмотря на 15 лет административной работы, Евгений Константинович не потерял навыков и успешно справился с обязанностями рядового научного сотрудника в ответственной экспедиции.

По возвращении в Москву Е.К. Федоров с головой ушёл в организацию новой лаборатории по изучению распространения в атмосфере продуктов ядерных взрывов (поручение И.В. Курчатова). В её коллектив вошло около ста человек, но только двое из них, сам Фёдоров и Р.М. Коган, имели учёные степени. Остальные – молодые специалисты. Фёдоров искал их в разных вузах, съездил даже в Ташкент. Декан физико‑математического факультета Среднеазиатского университета рекомендовал ему присмотреться к Ю.А. Израэлю: «Отлично учится, спортсмен‑альпинист, и ко всему имеет хорошие организаторские способности». Фёдоров забрал этого парня в Москву, став его «крёстным отцом». Впоследствии тот дослужился до поста председателя Госкомгидромета СССР, долгие годы руководил этой важной Службой, а в настоящее время возглавляет Институт глобального климата и экологии.

В 1956 году Геофизический институт разделили на три: Институт прикладной геофизики, Институт физики атмосферы и Институт физики Земли. Фёдорова назначили заместителем директора по научной части Института прикладной геофизики, а в 1959 году – директором. По его приказу Эльбрусскую экспедицию преобразовали в Высокогорный геофизический институт с центром в г. Нальчике. Дальнейшие исследования по физике облаков были перенесены в г. Обнинск, где создали филиал института.

Евгений Константинович являлся наиболее квалифицированным специалистом в области распространения в атмосфере продуктов радиоактивного распада после атомных взрывов и сейсмических волн в Земной коре. Поэтому, когда в 1958 году в Женеве начались переговоры о прекращении испытаний ядерного оружия, Курчатов предложил ему возглавить экспертную группу в составе советской делегации. Правительство утвердило это предложение. Прямой заслугой Фёдорова явилось то, что после ожесточённых дискуссий участники переговоров пришли к выводу о возможности обнаружения любого ядерного взрыва. Он выступил с основным докладом по этому вопросу. По его подсчётам, достаточно было организовать около ста контрольных пунктов по Земному шару, чтобы обеспечить надёжную регистрацию взрывов, в то время как американская делегация отстаивала не менее 650 постов.

Хотя совещания экспертов в 1958‑59 гг. не привели к заключению договора о запрещении испытаний ядерного оружия, но они способствовали разработке вопросов контроля за испытаниями, представив необходимые научные доказательства. Евгений Константинович провёл в Женеве несколько месяцев, работая по 6–8 часов в день и постоянно участвуя в прениях. Постановлением Президиума Академии наук в ноябре 1959 года его назначили исполняющим обязанности, а на следующий год – главным учёным секретарём АН СССР, оставив одновременно директором Института прикладное геофизики.

В 1961 году Евгения Константиновича вернули на пост начальника Гидрометслужбы СССР. По его предложению при Службе был создан отдел активных воздействий на градовые процессы, который приступил к массовой защите посевов на больших площадях. Через восемь лет группу ученных представили к Государственной премии на эту работу. Фёдоров стал дважды лауреатом.

В 1963 году Евгений Константинович добился перевода московского Института прикладной геофизики, Высокогорного геофизического института в Нальчике и Гидрохимического института в Новочеркасске из ведения АН СССР в систему Гидрометслужбы. Сюда же был переведён из Минморфлота Арктический и антарктический НИИ в Ленинграде с сетью гидрометеорологических станций в Арктике. Это позволило значительно расширить возможности Службы, увеличить её научный потенциал.

В СССР тогда работало более 4 тыс. метеостанций и 7 тыс. постов для наблюдения уровней воды на реках. Фёдоров прежде всего занялся наведением порядка в этой сети, выведением её на уровень современных требований. Анализ показал, что густота сети станций на Крайнем Севере, Дальнем Востоке и в Средней Азии явно недостаточна. Выход был найден в введении дистанционных методов наблюдения с помощью радиолокаторов, спутников и автоматических станций. С 1963 года в Центральном институте прогнозов в Москве стали широко использоваться фотографии со спутников. Опираясь на этот опыт, Фёдоров инициировал создание специальных метеорологических спутников системы «Метеор». В итоге первое практическое применение спутниковая информация получила именно в Гидрометслужбе.

Новые методы получения информации потребовали создания единого комплекса её сбора, обработки и передачи. Была разработана и внедрена Генеральная схема комплексной автоматизации гидрометеорологической службы. В результате данные наблюдений уже через 30–40 минут стали поступать в Москву со всей территории Советского Союза, а через 3 часа – со всего Северного полушария. По этому же принципу начала создаваться Всемирная служба погоды, утвержденная Всемирной метеорологической организацией в Женеве в 1967 году. Будучи вице‑президентом данной организации, Фёдоров принимал самое активное участие в разработке и осуществлении этого плана.

Осенью 1967 года Евгений Константинович возглавил рейс к берегам Антарктиды нового научно‑исследовательского судна «Профессор Визе». На его борту находилась основная часть новой смены 13‑й Советской антарктической экспедиции (13 САЭ), руководителем которой являлся директор ААНИИ А.Ф. Трёшников. Несмотря на ограниченность во времени и плохую погоду, Фёдоров хотел посетить все советские научные станции в Антарктиде и подлететь к санно‑тракторному поезду, который шёл из Мирного на внутриконтинентальную станцию Восток. Из воспоминаний А.Ф. Трёшникова:



«Мы сидим в бюро погоды и торгуемся с начальником авиаотряда Шатровым и синоптиками. Они не дают разрешения на вылет в такую неустойчивую погоду. Но у нас слишком мало времени, а Фёдоров хочет осмотреть станции Молодёжная и Лазаревская. Вот тут‑то и проявились настойчивость и упорство Евгения Константиновича, хотя он отнюдь не приказывал, а деловито обсуждал обстановку с нашими оппонентами.

– Зона осадков и облачности в основном расположена над морем и не заходит далеко на континент, – доказывает Фёдоров.

– При такой низкой температуре воздуха в облаках будет обледенение самолёта, – отвечают синоптики.

– Но можно лететь над склоном континента, где облачность невысокая, полетим над ней.



Кроме начальника авиаотряда на совещании присутствуют командиры самолетов Ермаков и Вахонин. Они на нашей стороне и хотят лететь, но, опасливо поглядывая на начальника, неопределённо поддакивают Фёдорову и одновременно соглашаются с синоптиками и начальником авиаотряда.

Шатров резонно говорит, что данных об облачности нет и верхняя граница облаков может быть очень высокой.

– Но на станции Моусон, что между Мирным и Молодёжной, погода отличная, – доказывает Фёдоров.



Шатров не выдерживает напора и сдаётся.

– Хорошо, – говорит он, – выпускаю один самолёт, но это будет разведка погоды». (Трёшников, 1990).

Вначале Фёдоров и Трёшников вылетели на самолёте АН‑6 из Мирного к поезду, который преодолел уже 180 км. Вторым рейсом посетили станцию Молодёжная, куда одновременно доставили новую смену. В ближайшее время станцию планировалось значительно расширить, введя мощный радиоцентр, ракетный комплекс, вычислительный центр с ЭВМ. Всё это чрезвычайно интересовало начальника Гидрометслужбы и впоследствии способствовало выделению дополнительных ассигнований.

Из Молодёжной самолёт взял курс на Новолазаревскую. Здесь пробыли пару часов, после короткого отдыха полетели на станцию Восток. Путь туда составил пять с половиной часов. Осмотр станции занял немного времени, поскольку несколько домиков были соединены переходами в единый комплекс. Обратно с начальством полетели участники старой смены и среди них – молодой врач Ю.А. Сенкевич.

Таким образом, Фёдорову и Трёшникову удалось за четыре дня выполнить намеченное. В воздухе они находились 45 часов. Вернулись вовремя – вскоре пошёл мокрый снег, поднялась пурга. НИС «Профессор Визе» покинул берега Антарктиды и взял курс на Родину.

Одним из результатов поездки Фёдорова к ледовому континенту стало решение о передаче «Профессора Визе» Арктическому и антарктическому НИИ, что положило начало созданию при институте собственного флота, разросшегося позднее до двух десятков судов. И не случайно новый флагман научной флотилии, спущенный на воду в 1987 году, получил название «Академик Фёдоров».

1974 год стал важной вехой в жизни Евгения Константиновича. Его выдвинули депутатом Верховного Совета СССР по Якутскому избирательному округу. В том же году он избирается заместителем председателя Советского комитета защиты мира и членом бюро Всемирного совета мира. Эти должности стали для Фёдорова не просто почётными званиями, а большими обязанностями государственного и международного масштаба. Всё больше времени он проводит в Советском комитете, часто в составе делегаций выезжает за границу.

Дела в Гидрометслужбе были налажены, воспитана достойная смена. Да и годы давали о себе знать. Поэтому Евгений Константинович подал заявление с просьбой освободить его от должности начальника Гидрометслужбы, но просил оставить за ним Институт прикладной геофизики. Просьба была удовлетворена. Вместо Фёдорова назначили его ученика Ю.А. Израэля.

В 1974 году Советское правительство выступило с инициативой заключения международного соглашения о предотвращении воздействия на природную среду в военных целях. Руководителем советской делегации назначили Е.К. Фёдорова. Переговоры прошли в Москве, Вашингтоне и Женеве. Путём компромиссов был выработан приемлемый текст соглашения, одобренный очередной сессией Генеральной Ассамблеи ООН. Он стал эффективным шагом в сокращении гонки вооружения, предотвращении разработки новых средств ведения войн.

Конец семидесятых годов прошёл для Фёдорова под знаком политической и общественной работы. В 1976 году он был избран кандидатом в члены ЦК КПСС, через год – членом Президиума Верховного Совета СССР и вице‑президентом Всемирного совета мира, в 1979 году – председателем Советского Комитета защиты мира, руководителем советской делегации на первой Всемирной конференции по климату. В это время он всё чаще включался в обсуждение вопросов экологии, написал на эту тему две книги: «Взаимодействие общества и природы» (1972) и «Экологический кризис и социальный прогресс» (1977). В этих работах Фёдоров с оптимизмом смотрит на будущее человечества, видя его в гармоничном взаимодействии с окружающей средой.

В сентябре 1975 года семью Фёдорова постигло большое несчастье – от сердечной недостаточности внезапно умер старший сын Евгений. Это стало тяжёлым ударом, особенно ощутимо отразившемся на матери – А.В. Гнедич. Всегда державшая себя в руках, тут она как‑то надломилась и через год с небольшим скончалась от обширного инфаркта. С Анной Викторовной Евгений Константинович прожил 43 года. Она достойно прошла с ним все основные события: зимовала на полярной станции Мыс Челюскина, помогла выдержать испытания славой и невзгодами. Понятно, что на её плечи легли нелёгкие бытовые заботы в годы опалы.

Друзья и коллеги по мере возможности пытались разделить его горе, отвлечь от тяжёлых мыслей. Вспоминает А.Ф.Трёшников, в то время директор ААНИИ:



«Встретившись вскоре после смерти Анны Викторовны с Евгением Константиновичем, я сказал ему:

– В мае исполняется 40 лет со дня начала дрейфа «СП‑1». Сейчас в Арктике дрейфуют две станции – «СП‑22» и «СП‑23», приглашаю посетить их весной, ребятам будет очень приятно с вами встретиться.

– С удовольствием, – ответил он, – я в начале апреля должен быть в Якутске на отчётном собрании, как депутат, а оттуда могу слетать на «СП». (Трёшников, 1990).

Такой полёт действительно состоялся. Вначале Фёдоров перелетел рейсовым самолётом из Якутска в посёлок Тикси, где ознакомился с работой регионального управления гидрометслужбы. Затем он перебрался в посёлок Черский, куда прибыл самолёт ИЛ‑14 из Ленинграда, арендованный ААНИИ для доставки грузов на дрейфующие станции. На его борту находился и Трёшников. Отсюда 18 апреля они вместе вылетели на «СП‑23». Осмотрев все павильоны, лаборатории и жилые домики станции, Фёдоров подробно побеседовал с зимовщиками о методике наблюдений.

На следующий день делегация перелетела на «СП‑22». Ознакомившись с ней, побывали на Земле Франца‑Иосифа, где сделали остановку в геофизической обсерватории Остров Хейса. После смерти Э.Т. Кренкеля обсерватория была названа его именем, и теперь Фёдоров вручил коллективу соответствующее свидетельство и некоторые личные вещи Эрнста Теодоровича для музея. Особое внимание Евгения Константиновича привлекла ракетная станция, откуда производились запуски метеорологических и геофизических ракет. 24 апреля Фёдоров и Трёшников вернулись в Москву.

Весной 1980 года, незадолго до своего 70‑летия, Евгений Константинович обратился к А.Ф.Трёшникову с просьбой ещё раз посетить Арктику. Состоялся полёт на станцию «СП‑24», где Фёдоров встретил свой юбилейный день рождения в кругу любящих и уважающих его людей. Конечно, это бегство в Арктику не избавило от официальных празднеств и поздравлений в Москве.

В сентябре Фёдоров был включён в состав делегации СССР на очередную сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Ему поручили выступить там с докладом о глобальных проблемах окружающей среды. Это выступление стало одним из последних актов государственной деятельности учёного, воплотившим его личные исследования.

Подвижность, энергия и работоспособность Евгения Константиновича вызывали удивление его друзей и близких. В начале декабря 1981 года Фёдоров поехал на собрание Грузинского комитета защиты мира. После Тбилиси решил заехать с дочерью Ириной в любимое Приэльбрусье. По Военно‑Грузинской дороге они добрались на автомашине в Терскол. Сотрудники Высокогорного геофизического института во главе с директором М.Ч. Залихановым тепло встретили гостей, показали им новые лаборатории, рассказали о научных исследованиях.

Но во время прогулки по посёлку Евгений Константинович поскользнулся и упал, сильно ударившись. В больнице установили перелом шейки бедра и срочно отправили самолётом в Москву. Сделали операцию, но головка бедренной кости раскололась. Было решено провести вторую операцию с пересадкой искусственной головки. 30 декабря, во время этой операции, Е.К.Фёдоров скончался – не выдержало сердце. Его похоронили на Новодевичьем кладбище в Москве, рядом с верными товарищами по «СП‑1» Кренкелем и Ширшовым.

Советское правительство удостоило Е.К.Фёдорова звания Героя Советского Союза, наградило пятью орденами Ленина, двумя орденами Отечественной войны 1 степени, орденом Кутузова II степени, двумя орденами Трудового Красного Знамени и многими медалями. Ему присвоены Сталинская и Государственная премии. Имя Фёдорова носит метеообсерватория на мысе Челюскина и основное научно‑исследовательское судно Госгидромета.


Пётр Петрович Ширшов






Основные этапы биографии


1905 г. – родился 25 декабря в г. Днепропетровске (Украина).

1912–1921 гг. – учёба в реальном училище.

1921–1928 гг. – учёба на биологическом, затем на социально‑историческом факультетах Днепропетровского института народного хозяйства, переход на биофак Одесского института народного хозяйства.

1929–1935 гг. – научный сотрудник Ботанического института (Ленинград).

1930 г. – экспедиции на Кольский полуостров и Новую Землю.

1931 г.  – морская экспедиция на Новую Землю и Землю Франца‑Иосифа.

1932 г. – поход на ледокольном пароходе «Сибиряков» по трассе Севморпути; награждение орденом Красного Знамени.

1933–1934 гг. – поход на пароходе «Челюскин» по трассе Севморпути, дрейф в ледовом лагере; награждение орденом Красной Звезды, присуждение звания кандидата биологических наук.

1935 г. – морская экспедиция на ледоколе «Красин».

1936–1938 гг. – работа в Арктическом институте (Ленинград).

1936–1938 гг.  – участник первой дрейфующей станции «Северный полюс», присвоение звания Героя Советского Союза.

1938–1942 гг.  – заместитель начальника Главсевморпути; избрание действительным членом АН СССР.

1942–1947 гг. – нарком Морского флота СССР.

1946–1953 гг. – директор Института океанологии АН в Москве.

1949–1953 гг.  – председатель Бюро по транспорту при Совете Министров СССР.

1953 г.  – умер 17 февраля, похоронен на Новодевичем кладбище г. Москвы.


Океанолог и гидробиолог П.П. Ширшов

П.П. Ширшов родился 25 декабря 1905 года в рабочем предместье г. Екатеринослава (ныне Днепропетровск) на Украине. Его отец, родом из Моршанска, работал печатником в железнодорожной типографии, мать, имевшая польско‑литовские корни, вела хозяйство и подрабатывала шитьём.

Начальное образование Пётр получил в реальном училище. После революции продолжил учёбу, совмещая её с работой в библиотеках и клубах. Интерес к естествознанию проявился у него и младшего брата Димы довольно рано, благодаря живому уму отца, всю жизнь занимавшегося самообразованием. В годы учёбы братьев их настольной книгой была «Жизнь животных» К. Брема. Вместе с родителями они собирали гербарии, часто заглядывали в микроскоп, сделанный для них отцом.

Оборудовав дома «лабораторию», Пётр и Дмитрий целыми днями занимаются определением растений, препарируют лягушек, лечат бездомных кошек и собак. Мечтая о путешествиях, они собирают лекарственные травы и на вырученные деньги покупают лодку. Начались первые водные экспедиции по Днепру и первые опыты по гидробиологии.

Из дневника П.П. Ширшова:

«В пятнадцать лет я твёрдо определил свою жизненную дорогу. Даже завидно сейчас читать, с какой страстью мечтал тогда о научной работе, сколько пыла было тогда в стремлении скорее добиться права работать в лаборатории. А ведь я был тогда очень болезненным мальчиком, и постоянные боли в груди плюс голод мало содействовали сохранению жизнерадостности. И всё‑таки, после очередного упадка настроения, брал себя в руки и писал в такие минуты: «Эх! Плюну на всё, буду жить, пока живётся, работать, пока есть силы, может быть что‑нибудь сделаю, чем заплачу за право жить!». (Ширшова, 2003).

В 1921 году Пётр поступил на биофак Днепропетровского института народного хозяйства, но через два курса перевёлся на социально‑исторический факультет. Однако увлечение общественными науками оказалось недолгим, и в 1926 году он перешёл на биологический факультет Одесского института народного хозяйства. Выбор сделан: Пётр решил стать гидробиологом, но экспедиционным, а не кабинетным. Его наставник – крупный украинский учёный, профессор Д.О. Свиренко. Собственно, вслед за ним Ширшов и перебрался в Одессу.

В 1926 году Пётр Петрович женится на своей сокурснице по социально‑историческому факультету Ф.Е. Брук. Защитив кандидатскую диссертацию на Днепропетровской биостанции и получив рекомендацию, он в 1929 году переехал в Ленинград.

Официально являясь сотрудником Ботанического института вплоть до 1935 года, Пётр Петрович прирабатывал на биофаке Ленинградского университета, на Петергофской биостанции и в Арктическом институте. В 1932 году у молодых родился сын Роальд, но вскоре они разошлись. Причины развода не совсем ясные, но Фаина Евгеньевна до конца жизни сохраняла хорошие отношения с бывшим мужем. Она продолжала жить в их квартире при Ботаническом институте и преподавала английский язык в Высшем мореходном училище имени адмирала Макарова – кузнице многих советских полярников. Сын Роальд, названный в честь Амундсена, жил с матерью, после её смерти в 1956 году переехал в Москву, где работал в Институте прикладной геофизики Госкомгидромета СССР, руководимом папанинцем Е.К. Фёдеровым. Думается, Евгений Константинович сознательно помог сыну старого товарища, которого уже не было в живых. После кончины Роальд был похоронен в могилу отца на Новодевичьем кладбище.

…В двадцатые годы Ширшов специализировался на пресноводном фитопланктоне. Его первые научные работы в 1928 году посвящены реофильным водорослям рек Буг и Днепр. В Ботаническом институте он продолжил эту тему на реках Тулома и Нива, совершив поездку на Кольский полуостров, куда пригласил брата Дмитрия, который учился на заочном отделении Ленинградского политехнического института.

В течение лета братья обследуют реки Кольского полуострова. Потом Петра Петровича направили в Архангельск для участия в составлении гидробиологической карты Новой Земли. Это была первая его поездка в Заполярье, где он показал себя перспективным молодым исследователем, и его руководительница К.П. Гемп рекомендовала Ширшова гидробиологом в экспедицию, которая отправлялась на шхуне «Ломоносов» на Новую Землю и Землю Франца‑Иосифа.

Шаг на Север, сделанный в 1930–1931 гг., показал П.П. Ширшову, что жизненный путь выбран правильно. Вся дальнейшая его работа была связана с изучением морского планктона высоких широт Арктики. Опыт участия в морской полярной экспедиции позволил Ширшову занять место в научной группе на ледокольном пароходе «Сибиряков», отправившимся в уникальный поход по трассе Северного морского пути. На его борту находилось 64 человека, в том числе 10 научных сотрудников и четверо пассажиров. Во главе экспедиции стоял профессор О.Ю.Шмидт, научной частью руководил В.Ю. Визе, капитаном был В.И. Воронин.

«Сибиряков» вышел из Архангельска 28 июля 1932 года. Миновав остров Диксон, подошли к Северной Земле. Используя карту, составленную санной экспедицией Ушакова‑Урванцева, впервые в истории мореплавания обошли этот архипелаг с севера. Капитан возражал, но Шмидт и Визе не могли упустить такого случая.

Вспоминает журналист Б.В. Громов, участник похода на «Сибирякове»:

«Гидробиологи – Л.О. Ретовский и П.П. Ширшов – с головой ушли в ловлю планктона – мельчайших живых организмов, обитающих в воде.

– Для того, чтобы знать, есть ли в этом районе рыба и в каком количестве, говорил Ширшов, демонстрируя едва заметные невооруженному глазу призрачные существа – совсем не нужно её ловить. Достаточно поймать планктон, которым рыба питается, чтобы отметить, выгоден ли этот район для эксплуатации его рыбных богатств». (Громов, 1934).

Из мемуаров В.Ю. Визе:

«Вместе с гидрологами развернули свои работы биолог П.П. Ширшов и геолог В.И. Влодавец. С помощью трала, волочившегося по дну при очень медленном ходе судна, биолог собрал диковинных обитателей морского дна – ежей, звёзд, офиур, раков и множество других. В конусообразную сеть из шёлкового газа, так называемый «цеппелин», ловили планктон – мельчайшие взвешенные в воде организмы». (Визе, 1946).

В море Лаптевых начались осложнения. Пройдя бухту Тикси, пароход приблизился к Чукотке, где попал в ледовую ловушку. Прокладывали путь, взрывая перемычки аммоналом. В районе острова Колючин «Сибиряков» обломал все лопасти на винте. После невероятно тяжёлой перегрузки угля на бак удалось поднять корму над водой и поставить новые лопасти. Но через несколько дней обломился и утонул весь концевой конус гребного вала. Корабль лишился хода, но течение потихоньку потащило его к Берингову проливу. Соорудили временные паруса из трюмных брезентов и смогли выйти в Охотское море. Так завершилась эта экспедиция.

Дальше «Сибиряков» на буксире у траулера «Уссуриец» дошёл до Камчатки, а затем – на ремонт в японский порт Иокогаму. Все члены экипажа и научной группы были награждены орденами Трудового Красного Знамени.

Участие в этой экспедиции изменило жизнь Ширшова. В Токио он встретил Надежду Дмитриевну Теличеву, работавшую в Торгпредстве СССР. Через год она переехала к нему в Ленинград, а ещё через год родилась дочь Лора. Брак с первой женой Ф.Е. Брук распался.

Созданное после похода «Сибирякова» Главное управление Севморпути решило повторить плавание вдоль арктического побережья за одну навигацию, но использовать обычный грузовой, а не ледокольный пароход. Им стал «Челюскин», только что построенный на верфях Копенгагена в Дании. Предполагалось, что в трудных местах ему будет помогать ледокол «Красин». Помимо сквозного плавания, «Челюскин» должен был завезти строителей, продовольствие, топливо и новую смену полярников на остров Врангеля.

Во главе экспедиции вновь стал О.Ю. Шмидт, капитаном В.И. Воронин, старшим радистом Э.Т. Кренкель, гидробиологом П.П. Ширшов. «Челюскин» вышел из Ленинграда 16 июля 1933 года. Простояв несколько дней в Копенгагене для устранения выявленных недостатков, он обогнул Скандинавию и вышел в Баренцево море. В Мурманске на него погрузили снаряжение и отряд строителей для о. Врангеля. За проливом Маточкин Шар столкнулись с первыми льдами, которые преодолели с трудом. Стало ясно, что пароход не приспособлен для работы в ледовых условиях. Были получены первые повреждения в трюме.

Но самый тяжёлый участок экспедиции пришёлся на Чукотское море. 18 сентября пароход был зажат льдами, как и «Сибиряков», в районе острова Колючин. Начался дрейф к Берингову проливу. 10 октября достигли Уэлена, то есть практически выполнили основную задачу рейса. С мачты уже просматривалось свободное ото льдов Охотское море. Но в отличие от прошлого года, на завершающем участке не повезло. «Челюскин» оказался в полосе встречного течения и начался дрейф в обратном направлении (есть предположение, что в это время вблизи Японии произошло подводное землетрясение и волны «цунами» докатились до Берингова пролива).

Стало понятно, что зимовки не миновать. Несколько сильных сжатий окружающих торосов заставили корпус парохода предательски трещать, аварийные группы выгружали на лёд запасы продовольствия и снаряжения; очередное сжатие кончалось и всё приходилось поднимать на борт. Но нет худа без добра. Эти ситуации послужили хорошей тренировкой для экипажа: когда 13 февраля 1934 года льдины разорвали борт судна, и оно стало погружаться, эвакуация прошла быстро и организовано.

П.П. Ширшов позднее рассказывал, как уже на льду он вспомнил, что забыл в каюте свой дневник наблюдений. Забравшись вновь на палубу, он с удивлением увидел Дору Васильеву, укачивающую на руках грудную дочку Карину, родившуюся уже во время рейса. На вопрос Петра Петровича она ответила, что хочет максимально продержать ребёнка в тепле. Пришлось Ширшову убегать с тонущего парохода, прижимая одной рукой дневник, а другой – Дору с Кариной.

Но даже в критические минуты гибели корабля было место для шуток и смеха. Э.Т. Кренкель вспоминал:



«Наш старший помощник капитана С.В. Гудин – подтянутый моряк, из своих сорока лет проплававший 22 года, отвечал за порядок на корабле. Эту обязанность Гудин выполнял с завидным педантизмом. Стоял хохот, когда Пётр Ширшов рассказал о том, какими страшными глазами посмотрел на него Гудин, когда Петя, вместо того, чтобы бежать кругом за какими‑то очень нужными ему приборами, недолго думая, разбил окно в каюте и достал всё через выбитое стекло.

– И подумать только! Сознательно, преднамеренно разбить стекло каюты!». (Кренкель, 1973).

После гибели корабля начался новый этап экспедиции – жизнь в лагере на дрейфующем льду. Используя брёвна и доски, всплывшие после гибели «Челюскина», соорудили большой барак на 40 человек, куда поселили женщин с детьми и строительную бригаду, ехавшую на о. Врангеля. Остальные устроились в палатках.

Чтобы отвлечь людей от тягостных мыслей, организовали несколько кружков, занятия в которых вели члены научной группы. Но это по вечерам. А днём учёные продолжали свои наблюдения за океаном, льдами и атмосферой, отчасти даже довольные представившейся возможностью.

Кстати, именно на льдине у некоторых из них укрепилась мысль о возможности создания специальной дрейфующей станции в Центральной Арктике. Ведь если здесь большая группа в общем‑то случайных людей после аварийной высадки смогла наладить сносную жизнь, то заранее подобранный небольшой коллектив, хорошо снаряжённый, сможет провести важные научные наблюдения, не рискуя жизнью.

В главе о Э.Т. Кренкеле уже рассказывалось о челюскинской эпопее. Напомним только, что хотя Правительственная комиссия задействовала для спасения людей несколько вариантов, упор делался на авиацию. Поэтому участники дрейфа построили ледовый аэропорт и постоянно поддерживали его в готовности, приводя в порядок после очередного торошения. В аэродромных работах регулярно участвовал и П.П. Ширшов.

5 марта 1934 года в ледовый лагерь прилетел А.В. Ляпидевский. Он доставил опытного полярника Ушакова с собачьей упряжкой, а обратно вывез в Уэлен 10 женщин и двоих детей. Основная же масса зимовщиков была вывезена в период с 8 по 13 апреля. Самолёты пилотов Молокова, Каманина и Водопьянова сделали по нескольку рейсов между Ванкаремом и ледовым лагерем. Слепнёву и Доронину удалось выполнить только по одному рейсу, поскольку их скоростные иностранные самолёты не вписывались в размеры аэродрома. В итоге Слепнёву поручили вывезти на Аляску заболевшего О.Ю. Шмидта.

Вылет Ширшова намечался с одной из последних партий. Его очередь подошла, когда на лёд опустился самолёт М.В.Водопьянова. Комендант аэродрома А. Погосов громко зачитал фамилии четырёх человек. Трое челюскинцев быстро залезли в кабину, а Ширшова всё не было. Погосов нашёл его в конце взлётной полосы, где тот долбил лёд пешнёй.



«– Петрович, скорее! Твоя очередь лететь!

Ширшов бросил пешню, побежал к самолёту и с большим трудом втиснулся в заполненную кабину. Погосов сунул ему вслед чемоданчик.

– Саша, следи внимательно за аэродромом, – крикнул ему на прощание Ширшов. – Прижимные ветры кончились, наступило затишье. Льды скоро будут расходиться, появятся трещины». (Сузюмов, 1983).

К счастью, на следующий день лётчики вывезли последнюю шестёрку зимовщиков.

За время спасательной экспедиции самолёты израсходовали значительную часть запасов бензина, с большим трудом доставленного на собаках из Уэлена. Расчёты показали, что горючего не хватит, если вывозить дальше по воздуху всех собравшихся в Ванкареме челюскинцев. Поэтому три отряда наиболее молодых и выносливых были отправлены в Уэлен на нартах и лыжах. Остальных вывозили самолётами.

Когда бензин практически кончился, Ширшов предложил сформировать ещё один пеший отряд. Желающих оказалось восемь, в том числе механик Погосов и художник Решетников. Отряд назвали комсомольским и во главе поставили Ширшова. На две собачьи упряжки загрузили только вещи.

Переход был нелёгким: 600 км, без лыж, по колено в снегу. Продуктов выдали только на двое суток, рассчитывая на пополнение в чукотских селениях, куда кое‑что завезли заранее. Но оказалось, что всё съели предыдущие три отряда, не знавшие о формировании четвёртого. Осталось только немного муки.

Для сокращения маршрута отряд решил пересечь обширную Колючинскую губу, а не обходить её по берегу. Идти стало значительно тяжелее. Ширшов вспоминал:

«В апрельской пурге шли мы из Ванкарема в Уэлен. Шестьсот километров за одиннадцать дней, восемь человек последней бригады и две упряжки собак. Получилось так, что ни нам, ни собакам до Сердце‑Камня не удалось найти кормёжки. Запомнилась одна собака во второй упряжке, правая коренная… Голод и больная лапа доконали её. К вечеру следующего дня, когда своим падением она снова остановила упряжку и собаки, с остервенением первобытных животных, набросились на неё, каюр со злостью перерезал ножом постромку и вытолкнул её ногой из упряжки. Собака пыталась ещё некоторое время бежать за нартой, но видно боль взяла своё. Честно отработав свой короткий собачий век, лайка осталась одна подыхать в ледяной пустыне.

Словно понимая свою обречённость, она даже не пыталась подняться, когда полчаса спустя, вместе с отставшей нартой, мы набрели на неё. И только в умных карих глазах больного зверька, казалось, ещё теплилась надежда. «Эх ты, бедная скотина, давай подвезём, пока совсем не подохла», – не выдержал боцман Загорский и, несмотря на бурные протесты каюра‑чукчи, втащил собаку на нарту». (Ширшова, 2003).

На острове Колючин имелся маленький посёлок‑стойбище из семи чукотских яранг. В них, кроме хозяев, размещались экипаж лётчика Ляпидевского, уже месяц занимавшийся ремонтом своего самолёта, а также третий отряд «пеших» челюскинцев, задержавшийся в пути. Так что спать приходилось вповалку, в том числе и в холодных тамбурах яранг, где обычно ночевали собаки. Кстати, только теперь экипаж Ляпидевского узнал об успешном завершении спасательной операции.

На острове задержались два дня: усилилась пурга, каюры боялись заблудиться. Когда ветер успокоился, в четыре утра отряд двинулся в путь. Теперь об этом судить трудно, но задачу они поставили невыполнимую – пройти за сутки 70 километров. Естественно, что через четыре часа люди выбились из сил. Пришлось наиболее уставших подвозить на нартах, где поставили паруса для использования попутного ветра.

Ночевали во встречных ярангах, которые довольно равномерно стояли по морскому побережью. Поскольку чукотского языка никто не знал, выручал художник Решетников, который рисунками показывал, что им необходимо. Вскоре у Погосова от яркого Солнца воспалились глаза, и он брёл вслепую, под руку с одним из товарищей. У мыса Сердце‑Камень отдыхали в яранге норвежца Воола – бывшего матроса зверобойного судна, жившего здесь уже 32 года. Рядом стояла фактория, где путешественники впервые за последние месяцы поели при помощи вилок и ложек. Здесь же они узнали новость о награждении их орденами Красной Звезды.

Как и было запланировано, на одиннадцатый день путники достигли Уэлена. Ширшова в числе других перебросил на самолёте в бухту Лаврентия лётчик Леваневский. Там организовали сборный пункт до прибытия пароходов «Сталинград» и «Смоленск», которые должны были доставить челюскинцев во Владивосток.

Зиму 1934/35 годов Ширшов провёл в Ленинграде за обработкой материалов экспедиции. Рабочее место его было в Арктическом институте. К лету Петра Петровича включили в состав комплексной арктической экспедиции на ледоколе «Красин», и он выехал во Владивосток. В планах экспедиции, которую возглавил Г.Е. Ратманов, значилось изучение Чукотского моря.

Благоприятная ледовая обстановка способствовала успешному выполнению океанографической съёмки восточной части Полярного бассейна. Ледокол обошёл остров Врангеля с севера и достиг рекордной в этом море широты – 73,5 градуса. Учёные обнаружили здесь на глубине 100–120 м проникновение с запада относительно тёплых атлантических вод. Что это именно так, показали сборы атлантического планктона, сделанные Ширшовым.

Определённое разнообразие в жизнь экспедиции внесла высадка на труднодоступный остров Геральд. Годом раньше «Красин» уже подходил сюда, но детального обследования не получилось. На этот раз геодезисты смогли провести маршрутную съёмку острова и установили топографический знак, а Пётр Петрович собрал коллекцию мхов и лишайников.

В трёх больших арктических экспедициях (на «Сибирякове», «Челюскине» и «Красине») Ширшов приобрёл авторитет крупного морского биолога. Круг его научных интересов значительно расширился, он освоил методы гидрологических и гидрохимических исследований. Начав на «Сибирякове» узким специалистом по фитопланктону, он стал солидным океанографом широкого профиля.

… Как известно, ещё в ледовом лагере Шмидта участники научной группы всерьёз задумались о создании дрейфующей экспедиции в Центральном арктическом бассейне. Эту идею, высказанную норвежцем Ф. Нансеном, Шмидт на льдине перевёл в практическую плоскость, подсчитав необходимое снаряжение и оборудование, количественный и качественный состав группы. Там же он предложил Кренкелю и Ширшову принять участие в полюсной экспедиции.

Шмидт слов на ветер не бросал. Пользуясь своей высокой должностью начальника Главсевморпути, он начал подготовку к высадке на Северном полюсе силами и средствами своего Главка, до поры не информируя в деталях правительство и считая это ведомственным делом. Обстоятельства сложились так удачно, что экспедиция по срокам и географии совпала с готовящимися правительственными перелётами через Северный полюс в США экипажей Чкалова, Громова и Леваневского. Благодаря этому, дрейфующая станция «Северный полюс» также получила государственный статус.

Шмидт сам стал во главе полюсной экспедиции, а авиационные вопросы отдал своему заместителю М. И. Шевелёву и ставшему знаменитым к тому времени лётчику М.В. Водопьянову.

Вспоминает Е.К. Фёдоров:

«Когда планировалась дрейфующая экспедиция, О.Ю. Шмидт с удовольствием включает в её состав горящего нетерпением Ширшова. Год готовится наша экспедиция. Нужно иметь исключительную работоспособность, чтобы после целого дня беготни по заводам идти учиться в клинику, в анатомический зал, ибо он должен быть нашим врачом, а ночью заканчивать научные труды – результат прежних экспедиций». (Фёдоров, 1979).

Подготовленная для дрейфующей станции аппаратура, палатка и всё оборудование проверялись в тренировочном лагере, который развернули у подмосковной базы Главсевморпути в Тёплом Стане зимой 1937 года. Дочь Ширшова – Марина Петровна, – живущая ныне в Ясенево, задалась целью отыскать это место. И нашла. Рядом с рынком в Тёплом Стане, со стороны Профсоюзной улицы, обнаружила старые деревянные постройки, обнесённые забором и воротами с якорями. Якоря в Москве на воротах просто так не рисуют. Сторож подтвердил, что это было здесь, и отвёл Ширшову на полянку в лесу, где указал на маленький домик в одну комнату. Около него и стояла палатка. (Ширшова, 2003).

О воздушной экспедиции на Северный полюс написано в первой главе. 21 мая 1937 года самолёт Водопьянова доставил туда папанинскую четвёрку и О.Ю. Шмидта.

Когда прибывшие на льдину самолёты разгрузили, Фёдоров немедленно приступил к наблюдениям – его геофизические и астрономические приборы были в наличии. Ширшов же ждал самолёта Мазурука, где находилась его глубоководная гидрологическая лебёдка. Как назло, этот самолет задержался дольше остальных, поэтому Пётр Петрович решил брать пробы с малых глубин вручную. В проходке лунки при помощи пешни ему взялись помогать О.Ю. Шмидт и кинооператор М.А. Трояновский. Последнего едва успели вытащить из забоя, когда в него снизу хлынула морская вода.

Таким образом, ещё до прибытия лебёдки Ширшов сделал ручную гидрологическую станцию, используя имеющуюся бабину с тросом длиной 1000 м, взял первые пробы воды и планктона, измерил скорость и направление подлёдных течений. Результаты оказались неожиданными: практически на полюсе был обнаружен слой относительно тёплой воды на глубине от 250 до 750 метров. Это подтверждало вывод Ф. Нансена о проникновении вод Атлантического океана в Центральный полярный бассейн, полученный за 40 лет до этого во время дрейфа «Фрама».

Наконец 5 июня, через две недели, прилетел самолёт Мазурука и привёз долгожданную лебёдку. К тому времени льдина была уже обжита. С помощью лётчиков зимовщики установили основную палатку, подняли мачты радиостанции, смонтировали ветряк и пустили в ход ветродвигатель. Полным ходом пошла зарядка аккумуляторов для рации.

Но работа с ручной лебёдкой, которую Ширшов использовал для гидрологических и гидробиологических целей, оставалась наиболее тяжёлой. Крутить её приходилось вручную, парами, меняясь через 40 минут. Надо сказать, что Ширшов ещё в Москве предлагал использовать мотоциклетный моторчик, но Папанин отказался, ссылаясь на трудности с завозом горючего. Как вскоре убедилась вся четвёрка, это было ошибочное решение. Тем более, что Папанин вскоре начал жаловаться на боли в сердце и остальные решили почаще освобождать его от лебёдки. На их долю после этого пришлась дополнительная нагрузка, так как меняться парами уже не получалось.

По совместительству Ширшов числился лекарем. В ходе подготовки к экспедиции он даже получил диплом «медсестры» в одной из больниц. К счастью, Кренкель, Папанин и Фёдоров старались не болеть, за исключением головных и сердечных болей от переутомления.

Открытий как у Ширшова, так и у Фёдорова была масса. Оказалось, что весь Арктический бассейн полон жизни, даже околополюсной район. На 88‑й параллели, например, встретили медведицу с медвежатами. Иногда видели птиц. До глубины 1000 м неплохо ловился планктон.

Папанинцы окончательно закрыли вопрос о существовании земли в районе полюса. Наоборот, там обнаружилась впадина с максимальной глубиной 4,4 километра. Сложной и необычной была гидрология. Удалось зафиксировать в придонном слое приплюснутые водные линзы, отличающиеся температурой и солёностью. Много нового появилось при изучении подлёдных течении и движения льдов.



Как же складывалась жизнь и работа Ширшова на льдине? Лучше всего об этом расскажут сами участники дрейфа.

«Федоров, 19 июля. Сегодня, после серьёзного обсуждения, решились на героическое действие – гнать спирт из коньяка. Дело в том, что весь немалый запас нашего спирта в связи с чьей‑то ошибкой при погрузке самолётов остался на Рудольфе… Только в спирте можно было фиксировать всякую мелкую водяную живность, которую во всё больших количествах Петя вылавливал в море.

И мы решились. Иван Дмитриевич сделал нехитрый самогонный аппарат, и мы с грустью смотрели, как в жертву науке приносится отличный коньяк. Из трёх литров коньяка выходило около двух литров спирта…
Папанин, 29 июля. В ледяном дворце Петровича шумел примус. Ширшов опускал вертушку на разные глубины, определял скорость течения воды на разных горизонтах… Я помогал ему поднимать трос: Петя работал 14 часов подряд.

Подняли мы очередную вертушку. Петя сделал запись в книжке и решил зачем‑то отвернуть пробку примуса, который мы заправили керосином и бензином и сильно накачали. Неожиданно вспыхнуло сильное пламя, Петя закричал и закрыл лицо руками. Оказалось, пробка выстрелила ему в бровь, пробила кожу. Если бы сантиметром ниже… Пришлось провести профилактическую беседу, призвать братков к порядку…
9 августа. В четыре часа тридцать минут утра Эрнст разбудил Петровича и поздравил его: у Ширшова накануне родилась дочь. Радио принесло это известие на нашу льдину. Петя беспокоился о жене, о её здоровье….

Петрович настолько занят обработкой материалов по вертушечным наблюдениям, что не имеет даже возможности написать статью в газету «Известия» (он её корреспондент). Редакция шлёт ему вежливые напоминания одно за другим…
14 августа. У Петровича руки опухли от работы на лебёдке…
25 августа. Продолжаем очищать аэродром. Только на один час Петрович уходил к своей вертушке, а потом снова присоединялся к нам. Втроём, дружно, как косари на лугу, идём мы друг за другом, срубаем ледяные гряды, торосы, бугры. Работа спорится и быстро продвигается. Тщательно выравниваем аэродром. Думаю, что через два дня он будет уже вполне готов…
3 сентября. Пётр Петрович проспал только три часа и снова ушёл к лунке делать серию вертушечных наблюдений. Он пробыл у лунки до вечера, вернулся в палатку и лёг спать. Мы его не будили, а в полночь он сам проснулся, быстро и молча оделся и опять ушёл к лебёдке. Ему снова придётся работать сутки без сна…
б октября. Когда я вернулся в лагерь, Пётр Петрович сказал, что он опустил груз на глубину 3,5 тыс. метров и оборвал трос. Гидрологическое хозяйство – два батометра и щуп – остались на дне Северного Ледовитого океана.

Как это произошло? Мы предполагали, что груз с большой силой ударился о дно, а на тросе образовались петли, лопнувшие при попытке выдернуть груз из ила.

Наша работа на глубоководной станции шла, как всегда, быстро. Тянули трос лебёдкой попарно: я работал с Женей, Эрнст – с Петровичем…
19 октября. Петрович стал подготавливать лунку, чтобы сделать суточную гидрологическую станцию. Лунка так сильно обросла льдом, что Петровичу пришлось пробивать её с утра до пяти часов вечера…
Фёдоров, 9 ноября. Вечером делали очередной промер. Для этого Пете надо было высвободить вмёрзший в лёд тросик. Мы с ним занимались этим делом. Трудная у него работа. Вымазана машинным маслом лебёдка, коптит «летучая мышь», тросик врезался где‑то внизу в стену длинного колодца проруби. Четырёхметровой обледеневшей алюминиевой трубкой Петя шарит в лунке, тыкает в лёд, схватывающий тросик, со стен палатки сыплется за шиворот иней…
Папанин, 14 ноября. Когда груз находился на глубине 500 метров, трос вдруг заклинился, и у нас не хватило сил, чтобы его освободить. Решили отложить эту работу до завтра…

Крепко досталось Петру Петровичу! Чего только он не делал, чтобы выбрать трос, когда сростки цеплялись за лёд: Петрович голыми руками в ледяной воде освобождал трос, расправлял его, а потом с мокрыми рукамипродолжал работать на морозе в 25 градусов и пронизывающем ветре…
20 ноября. Петрович немного отдохнул. Он уже вторую ночь не спит. После полуночи он опять ушёл работать – опускать батометры на глубину 2,5 тыс. метров.
Фёдоров, 26 ноября. Палатка покрыта толстым слоем копоти и во многих местах прорвана. Ветер треплет потемневшую парусину. Мигает тускло коптящий фонарь. Длинной дюралюминиевой трубкой Ширшов прочищает лунку. Где‑то внизу замёрз трёхметровый ледяной колодец, и тросик лебёдки застрял. Мокрый металл жжёт руки. Каждая гидрологическая станция – это сорок часов непрерывной утомительной работы для Ширшова. Многие давно бросили бы мучительную возню, но не зря гидрологом нашей экспедиции является Пётр Петрович. Километр за километром поднимается из глубины тонкий тросик. Принесённые в приборах пробы воды, измерения температуры и солёности на различных глубинах раскрывают талантливому учёному тайны Полярного океана.
Папанин, 19 декабря. Чем быстрее протекает наш дрейф, тем больше работы прибавляется у Петровича. По 36 часов подряд проводит он у лунки, извлекая пробы воды с разных глубин…
30 декабря. Петрович всю ночь работал у лунки и закончил гидрологическую станцию. Глубина, как он предсказывал, начинает увеличиваться: теперь уже 286 метров. Ширшов после большого перерыва провёл также вертушечные наблюдения. Он сидел усталый, закопчённый, его клонило ко сну. Мы позавтракали, напились чаю, и я уложил Петю спать …
8 января 1938 г. Вместе с Петей мы ушли к трещине. Долго осматривали: не было ли где‑нибудь сжатия… Обратно к палатке мы дошли с трудом: двигаться пришлось против ветра, всё время держась за веревку… Петрович быстро перекусил и снова вернулся к трещине: ему надо было делать промер глубин…
16 января. Петрович вернулся в палатку только в четвёртом часу, перед утром.

Усталый и измученный, сразу улёгся. Тяжело дыша, он рассказал нам, как добирался к палатке. Ветер дует со скоростью 17 м в секунду. По пути Ширшов несколько раз присаживался на торосы, чтобы отдохнуть. С трудом он притащил нарты со своим гидрологическим хозяйством. Всё‑таки Петя сделал четыре серии наблюдений, взял пробы с 12‑ти горизонтов и измерил глубину моря. Кренкель накормил Петровича, вскипятил ему чая, дал две рюмки коньяку. Только после этого Петрович заулыбался…
18 января. Зверски холодно – 47 градусов мороза. Небывалая температура! Ширшов оделся тепло и ушёл в свою лабораторию, на трещину. Он измерил глубину: 272 метра. Кроме того, Петрович взял пробы воды с одиннадцати горизонтов. У него сильно опухли руки, но он мужественно продолжает трудиться, раскрывая тайны океана…
Фёдоров, 19 января. Сейчас Петя пришёл. Сначала в дверь влетела пара меховых рукавиц, потом было слышно, как он хлещет метёлкой по рубашке, выбивая снег. Влетела рубашка. Снова хлестки – по торбасам и, наконец, вошёл сам. Петя пристраивает рукавицы у потолка.

– Промокли? Зачем их носишь?

– Руки мёрзнут.

Смотрит на свои закоченевшие кисти. Они слегка опухли. На тыльной стороне кисти шишки, а кончики пальцев отморожены». (Папанин, 1938; Фёдоров, 1979).

На выполненных гидрологических станциях брались пробы грунта. Поскольку геолога на «СП‑1» не было, Ширшов упаковывал эти пробы в ящики для последующего изучения на Большой Земле. Пробы воды и планктона он относил в палатку, где подвергал всестороннему анализу. Подтверждались наблюдения самой первой станции, выполненной ещё без лебёдки, о том, что воды Атлантики мощным потоком поступают в околополюсный район, принося большое количество тепла.

Много нового дали и наблюдения за органической жизнью в океане. Первые планктонные сетки, поднятые из поверхностных слоёв, показали крайнюю бедность органики. Зато с глубины 1000 м сетка принесла большой урожай планктона, особенно рачков, окрашенных в красный цвет. Бурное весеннее цветение фитопланктона наступило только в конце июня. Стаявший к тому времени снег сделал льдины проницаемыми для солнечного света и способствовал развитию микроскопических водорослей. Все эти истины ныне общеизвестны, а тогда, на «СП‑1», были настоящими научными открытиями.

Нанося на карту результаты регулярных астрономических наблюдений Фёдорова, Ширшов сделал вывод о том, что станция попала в мощное течение, выносящее лёд из Центрального полярного бассейна в Гренландское море. Зимовщикам это принесло дополнительные хлопоты, так как чем выше скорость дрейфа, тем чаще надо делать станции. Если в июне льдина проходила в сутки по 1,5 мили, то в августе – 2,5, а в ноябре – уже 4 мили.

Полярная ночь наступила 5 октября. Гидрологическая лунка стала регулярно замерзать, бороться с этим было невозможно. Пришлось перейти на «кочевой» способ работы: нагружали на одну нарту лебёдку и приборы, на другую – палатку и доски, запрягались в лямки и тащили их к ближайшему разводью. На её краю настилали доски, укрепляли лебёдку, а рядом ставили палатку для обогрева. Но всё равно работать приходилось на морозе, часто голыми руками.

Слово П.П. Ширшову:



«Мы возвращаемся домой после очередной гидрологической станции, то есть после 35 часов напряжённой работы, беспрерывной работы на отчаянном морозе. Хорошо после этого напиться горячего чая и нырнуть в пушистый, тёплый спальный мешок… Посмеявшись, мои приятели укладываются спать. Но я ещё не кончил работу и продолжаю титровать пробы воды, добытые из таких недр океана, о достижении которых океанографы всего мира могут только мечтать. Наконец я забираюсь в свой спальный мешок. За стеной палатки завывает ветер». (Сузюмов, 1987).

К декабрю 1937 года льдина с лагерем была уже у берегов Гренландии. Частые торошения заставляли перетаскивать склады, палатку и научное оборудование.

…После эвакуации «СП‑1» Ширшов мечтал скорее вернуться в Ленинград и отдохнуть вместе с семьёй. Но этому желанию не суждено было сбыться. Миллионы людей хотели видеть новых героев, услышать их рассказы. Поэтому каждому из четверых папанинцев определили свой маршрут, учитывая посещение родины и предыдущих мест работы.

Ширшов начал с Днепропетровска, жители которого избрали его в Верховный Совет СССР. Поездка заняла больше месяца, выступать приходилось по нескольку раз в день. Только затем последовал желанный отдых с семьёй в одном из южных санаториев, откуда Пётр Петрович вернулся в Москву для подготовки научного отчёта.

Назначения на новые должности состоялись в апреле 1938 года. В Ленинград Ширшов вернулся уже директором Всесоюзного Арктического института, Фёдорова утвердили его заместителем. Папанина назначили заместителем начальника Главсевморпути, а Кренкеля – начальником Управления полярных станций этого Главка.

Конечно, поначалу Ширшов чувствовал себя не в своей тарелке. Ему был всего 31 год, совсем недавно он являлся рядовым сотрудником этого института, а Визе, Лактионова, Гаккеля, Карелина считал своими учителями. Теперь же они попали ему в подчинение. Но опасения и тревоги не оправдались. Среди заслуженных полярников царила атмосфера товарищества, долга и такта. Помогло и то, что представлять новое руководство приехал из Москвы О.Ю. Шмидт, чей авторитет в институте был очень высок. Главным консультантом Ширшова стал его заместитель по научной работе В. Ю. Визе.

Ширшов недолго оставался на посту директора института. В марте 1939 года Шмидта «перевели» первым вице‑президентом в Академию наук. Начальником Главсевморпути назначили Папанина, а его первым заместителем – Ширшова. Правда, Пётр Петрович по распределению обязанностей курировал Арктический институт и постоянно следил за выполнением составленных им с Визе планов. Основным же объектом его внимания стало совершенствование плавания по Северному морскому пути и обеспечение грузоперевозок в Арктике.

Вначале семья Ширшова жила в Доме полярников на Суворовском бульваре, а затем, до конца жизни, в печально знаменитом Доме на набережной, выстроенном для кадровой элиты. В 1939 году Петра Петровича избирают действительным членом Академии наук без защиты докторской диссертации. За докторскую ему, как и остальным папанинцам, зачли результаты работы на «СП‑1». Тогда же Е.К.Фёдоров стал членом корреспондентом Академии наук СССР.

Как показала жизнь, новые обязанности оказались вполне по плечу П.П. Ширшову, он имел достаточный опыт плавания в морях Арктики, был близко знаком с полярными капитанами и охотно прислушивался к их рекомендациям. Работа эта требовала много времени и энергии. Не успевал завершиться очередной сезон, как уже начинались разработки планов морских операций на следующий год. Были введены серьёзные коррективы в структуру руководства навигациями.

Следует отметить смелый эксперимент, на который пошёл Ширшов, в части реорганизации метеослужбы. До него прогнозы в Арктике составляли в Межведомственном бюро погоды. Пётр Петрович предложил упразднить это бюро, а синоптическое обслуживание Севморпути возложить на Арктический институт. Смелое, но вполне оправдавшее себя решение. Для концентрации сил Ширшов отобрал в Москве 18 опытных специалистов и направил их в Ленинград. При этом добился, чтобы каждому в короткий срок выделили квартиру. Так в Арктическом институте сложился крепкий кулак лучших синоптиков и гидрологов, которые под руководством В.Ю.Визе стали составлять ледовые и синоптические прогнозы, а в летнее время выезжали в штабы морских операций.

Однако заниматься наукой Ширшов практически не мог, всё время и силы отнимала работа в Главке. Он никак не мог обработать уникальные данные, полученные на дрейфующей станции, сравнить их с данными экспедиции «Садко» 1936 года и дрейфа «Седова» в 1937–1940 годах. Приходилось искать себе молодых единомышленников. И вот в 1940 году в одной из комнат Главка на ул. Варварка (в то время ул. Разина) Ширшов организовал лабораторию океанологии и стал её заведующим (по совместительству).

Лаборатория была задумана первоначально для обработки материалов «СП‑1» по биологии и гидрологии. Её первыми сотрудниками стали ныне широко известные учёные В.Г. Богоров, В.И. Калиненко, В.Б. Штокман, П.И. Усачёв, А.А. Кирпичников, Л.О. Смирнова. Первые графики были вычерчены молоденькими дипломницами Н. Зубовой, С. Кан и Е. Саускан. В комнате, где они работали, стоял огромный стол, один на всех. Пётр Петрович нередко заходил в лабораторию, принося очередную наблюдательную книжку‑пикетажку с детальными записями со льдины. Он просил девушек переносить эти первичные данные на огромные графики. Потом они вместе обсуждали полученные результаты.

Многие журналисты и полярники задавали Ширшову вопрос: будет ли создаваться новая дрейфующая станция и когда? Пётр Петрович старался много не говорить об этом, подобные вопросы тогда обсуждались в узком кругу. Между тем подготовка к такой станции уже шла. В разработке её планов активно участвовали Ширшов, Шевелёв и Либин. Уже была намечена кандидатура начальника будущей дрейфующей станции – А.И. Минеев, который в 1929–1934 годах возглавлял зимовку на о. Врангеля после Г.А.Ушакова. В 1936 году он был назначен директором Института народов Севера в Ленинграде, о нём хорошо отзывались В.Ю.Визе и Н.И.Евгенов.

Минеев с радостью принял предложение Ширшова и перешёл на работу в Главсевморпуть. Станцию намечено было высадить к северо‑востоку от острова Врангеля в районе Полюса относительной недоступности, являющегося в то время «белым пятном» на карте Арктики. Предполагалось, что отсюда она сможет продрейфовать через весь Центральный полярный бассейн.

Однако когда инициаторы доложили своё предложение начальнику Главсевморпути, то не получили поддержки. Папанин считал, что поскольку идёт дрейф попавшего в ледовую ловушку «Седова», надо сосредоточить на нём все силы и внимание. А пока следует послать небольшую воздушную экспедицию для изучения района возможной высадки «СП‑2». Ширшов, Шевелёв и Либин взялись за разработку проекта Второй высокоширотной воздушной экспедиции «Север». Для неё выбрали тяжёлый четырёхмоторный самолёт ТБ‑3 «СССР Н‑169», который участвовал в высадке на полюсе папанинской станции. По рекомендации Шевелёва командиром экипажа назначили молодого, но уже достаточно опытного лётчика И.И. Черевичного. Все остальные члены экипажа до этого участвовали в воздушной экспедиции 1937 года.

Для научной группы было выделено три места. На них отобрали геофизика М.Е. Острекина, метеоролога Н.Т. Черниговского и директора Арктического института Я.С. Либина. План полётов разработали И.И. Черевичный и штурман В.И. Аккуратов, а программу научных исследований – в Арктическом институте. Общий контроль за ходом подготовки осуществлял П.П.Ширшов. Он же выдвинул идею «прыгающего» отряда, последовательно перемещающегося с одной точки наблюдения на другую.

Экспедиция состоялась в апреле‑мае 1941 года. Черевичный совершил три уверенных посадки в заданном районе. Научные работники с помощью экипажа самолёта выполнили большой объём наблюдений, проведя по нескольку дней в каждой точке. Всего проработали на дрейфующих льдах две недели. Ещё одно «белое пятно» было стёрто. Все эти дни Ширшов напряжённо следил за ходом экспедиции и оперативно докладывал о ней Папанину. По завершении операции он заявил:

«Теперь, когда разведка сделана и путь к Полюсу относительной недоступности проложен, будем готовить высадку в будущем году там дрейфующей станции, и я добьюсь, что буду в числе её участников». (Сузюмов, 1981).

По возвращении воздушной экспедиции Ширшов дал указание директору Арктического института срочно приступить к подготовке второй дрейфующей станции. Было решено послать весной 1942 года три тяжёлых самолёта с грузами и персоналом станции, а также «прыгающим отрядом» для кратковременных работ в нескольких точках. Однако начавшаяся война отодвинула эти планы на несколько лет. Идея «прыгунов» была осуществлена в высокоширотных воздушных экспедициях 1948–1950 годов. Они привели к открытию подводного хребта Ломоносова – одно из выдающихся событий XX века. Когда весной 1950 года готовилась высадка «СП‑2» во главе с М.М. Сомовым, Ширшов был главным консультантом.

Но вернёмся в 1941 год. Из дневника П.П. Ширшова:

«22 июня 1941 года. После кутежа в «Арагви», в 5 часов утра, бросив машину во дворе, принял ванну и собрался ложиться спать. В половине девятого настойчиво требовательный звонок телефона: «Товарищ Ширшов! Говорит дежурный! Приезжайте немедленно в Управление… Папанин звонил из‑за города. Едет в город. Велел немедленно разыскать Вас и других замов». Быстро одевшись, сунул голову под кран, чтобы не трещала с похмелья, выбежал во двор. И не попадая сразу ключом, завёл мотор машины. Так началась для меня война». (Ширшова, 2003).

Великая Отечественная война застала Ширшова в должности первого заместителя начальника Главсевморпути. 3 июля он получил мандат уполномоченного по эвакуации Мурманского судоремонтного завода. В те дни судьба ледоколов, которые здесь ремонтировались, вызвала большую тревогу в Главке. Если они не выйдут на трассу, то перевозки в западном районе Арктики будут сорваны, пароходам самим не пробиться через ледовые преграды.

Гитлеровцы хорошо понимали это и заблокировали ледоколы в Кольском заливе, ведя за ними непрерывную воздушную разведку, чему способствовал полярный день. Попытки бомбёжки ледоколов были, иногда бомбы падали рядом с ними, но на первых порах немцы не особенно усердствовали в этом направлении, надеясь захватить Мурманск и флот. Ведь своих ледоколов у них не было, а планы в Арктике имелись обширные.

Слово П.П. Ширшову:



«Перед вылетом в Мурманск короткий разговор с Косыгиным: «Как быть, Алексей Николаевич, с доками, если Мурманск будут сдавать?» – «Вы разве не знаете выступления товарища Сталина? Договоритесь на месте с Военным советом, с обкомом, и решайте». Месяц в Мурманске. Красная армия отстояла подступы к городу и доки взрывать не пришлось». (Ширшова, 2003).

Пётр Петрович быстро организовал вооружение ледоколов пушками и пулемётами, вместе со штабом Северного флота разработал план их вывода в Карское море. Выждав благоприятную, то есть туманную и дождливую, погоду, корабли скрытно покинули Кольский залив и в сопровождении военного конвоя были выведены на трассу Севморпути.

Вспоминает Е.М. Сузюмов, который находился в то время на борту ледокола «Сталин» в составе штаба морских операций:

«В один августовский день, когда ледокол стоял у кромки льда в ожидании подхода судов с грузами, в широкое разводье опустился лёгкий гидросамолёт, подрулил к ледоколу и из самолёта поднялся к нам по трапу Пётр Петрович Ширшов… Вслед за ним лётчики подняли на палубу тушу оленя и отнесли на камбуз. В те военные дни снабжение кораблей продуктами питания резко сократилось и, чтобы пополнить судовые запасы, моряки стреляли белых медведей, которых ели не все». (Сузюмов, 1981).
Из дневника П.П. Ширшова:

«Потом Иван Дмитриевич (Папанин – Ю.Б.) вытащил меня в Москву и послал на Диксон спасать суда от подводных лодок, появившихся в Карском море. Я честно слетал на старушке «Дорнье‑Валь», которую бортмеханики окрестили «ракодавом», – раков в реке давить, – слетал в пролив Вилькицкого, в море Лаптевых до островов Комсомольской Правды. Нашёл там Белоусова на «Сталине», которого Папанин загнал к тому времени в море Лаптевых, подальше от подводных лодок. Выпил с Белоусовым пол‑литра водки на двоих и полетел обратно на Диксон в поисках подводных лодок.

Лодок я не нашёл. В Карском море они появились в следующем, 42‑м году. И, не совершив никаких геройских подвигов, вернулся в Москву. Снова началась торговля с Папаниным, кому раньше уходить в армию». (Ширшова, 2003).
В октябре аппарат Главсевморпути с семьями эвакуировали в Красноярск, где его работу возглавил Э.Т. Кренкель. Поскольку И.Д. Папанин занимался перевозками в Мурманске и Архангельске по заданию Ставки, Ширшову поручили небольшой филиал Главка, оставшийся в Москве.

Из дневника П.П. Ширшова:



«В эти тяжёлые дни, когда враг был у самой Москвы и над Арбатом дрались истребители, а по Садовому кольцу уныло брели голодные стада эвакуированного скота, в эти дни я полюбил Женю». (Ширшова, 2003).

Киевская киноактриса Евгения Гаркуша ехала через Москву во фронтовую бригаду. Случайно она встретила Ширшова на Кремлёвской набережной. Пётр Петрович почувствовал в ней настоящего друга, смелого, жизнерадостного и преданного. Они полюбили друг друга.

21 октября Ширшов получает мандат уполномоченного ГКО на Горьковской железной дороге. В то время сложилось крайне тяжёлое положение на магистралях, ведущих из центра страны на Урал и в Сибирь. Эшелоны с эвакуированными заводами забили не только станции, но и перегоны. Ширшову были даны чрезвычайные полномочия: любой ценой ликвидировать пробки и восстановить движение.

К новому месту службы Пётр Петрович едет вместе с Евгенией Гаркушей. Уже от Петушков, в двух шагах от Москвы, дорога оказалась забитой десятками брошенных поездов. Пропускали только составы на запад, везущие воинскую технику и красноармейцев. Пётр Петрович решает, как это ни парадоксально, увеличить число брошенных, пересортировав все составы по значимости и отведя их с главного пути на второстепенную ветку к Котласу. В их число попали даже вагоны с ценностями Эрмитажа – такое было время. Несмотря на все просьбы и угрозы эвакуированных людей, измученных бесконечными стоянками, на восток пропускались только эшелоны, везущие московские военные заводы.

Из воспоминаний П.П. Ширшова:

«– Начальник, когда отправлять будешь? Пять дней стоим… – спросил простуженный голос из приоткрытой двери товарного вагона.

Закопчённое стекло «летучей мыши» едва пропускало тусклый свет. Вповалку, по всему полу вагона, среди мешков, узлов и всякой домашней рухляди, навалившись друг на друга, спали люди, измученные долгой дорогой. Только окликнувший нас, видимо дежурный по вагону, попыхивал цигаркой, присев на корточки у самой двери…

– От самого Брянска едем. Целый месяц маемся. До холодов доездились, детишки болеть стали. Хоть бы печку поставить, да где её возьмёшь, в дороге‑то». (Ширшова, 2003).

Число «брошенных» достигло 50 тыс. человек. Начались зимние холода и голод. По приказу Ширшова срочно наладили производство «буржуек» в железнодорожных мастерских, организовали заготовку дров, доставку продуктов и воды, медицинскую помощь. Несмотря на то, что теплушки с людьми неделями стояли в глухих лесах, заболевших и умерших почти не было.

Пётр Петрович взял на себя ответственность и передал городским властям Горького около тысячи вагонов с «малоценными» грузами (лесом, маслом, салом), адресованными в Москву. Всё – равно столица принимала только воинские эшелоны. Обалдевшее от такого подарка местное начальство моментально разгрузило вагоны, которые сразу же использовали для подачи на фронт боеприпасов с волжских заводов.

Или такой пример. Узким местом считался единственный одноколейный железнодорожный мост через Волгу, который не выдерживал усиленного грузопотока. Но неподалеку имелся автомобильный мост, по которому шла трамвайная линия, соединявшая разные районы города. Ширшов, не будучи специалистом в этих вопросах, тем не менее заставил железнодорожников перешить трамвайные пути на широкую колею и вскоре по ним началось движение грузовых поездов.

Постепенно количество эшелонов с военными заводами стало снижаться, и появилась возможность пропускать на восток остальные. В результате удалось расшить пробку на Горьковской железной дороге к Новому году. После этого Ширшову поручили и Пермскую дорогу.

В начале 1942 года Пётр Петрович получает предложение возглавить Наркомат морского флота. Некоторое время Ширшов колебался, ведь он не являлся специалистом в этой области и ходил только в морские научные экспедиции. Да и, по слухам, Наркомат находился в разваливающемся состоянии. Но затем согласился.

Аппарат Наркомата был эвакуирован в Астрахань, в Москве осталась только небольшая оперативная группа для связи с правительственными учреждениями. Торговый флот в первые месяцы войны понёс значительный урон: часть судов была потоплена, другая – заблокирована в портах, третья мобилизована в Военно‑морской флот. Ворота во внешний мир из Балтийского и Чёрного морей оказались наглухо закрытыми, связи осуществлялись только через северные и дальневосточные порты. Но там активно действовали немецкие и японские военные корабли и авиация.

В этот период большое значение приобрели морские пути через Каспийское море. Грузы из разных стран доставлялись в Персидский залив, перевозились по территории Ирана в каспийские порты, откуда морскими судами доставлялись в СССР. Это был сложный и длительный, но зато безопасный маршрут. Не случайно Наркомат морского флота перебазировали в Астрахань.

Первым заданием для Ширшова стал приказ Сталина разобраться с нефтеперевозками на Каспии и по Волге. Шла Сталинградская битва. Поток транспортов с ленд‑лизом шёл из Персидского залива на север через Астрахань. Этим же путём вывозилась нефть с промыслов Баку и Грозного. Противотоком к Сталинграду подвозились свежие сибирские дивизии. Положение было критическим. В случае захвата города немцы перерезали бы эту единственную водную артерию.

Ширшов и члены его команды непрерывно летают между городами региона. Составляют и рассылают по портам рекомендации по организации движения транспортных судов. Это помогло скоординировать действия между портами. Было найдено решение транспортировать нефть не по Волге, а через Красноводск и затем по железной дороге вглубь страны. Удалось переправить из Баку в Красноводск 100 паровозов и 500 цистерн, а в Моздок – 600 танков, прибывших из Ирана. Сибирские воинские части также стали перебрасываться в Моздок из Красноводска.

Когда в 1943 году, после разгрома немцев под Сталинградом, Каспий стал работать нормально, перед Ширшовым поставили задачу по восстановлению разрушенных портов. Он выезжает в освобождённый Новороссийск, затем в Одессу, потом организует в Измаиле Дунайское речное пароходство. В декабре 1944 года у него родилась дочь Марина.

В конце войны Ширшов руководит строительством новых морских причалов в Петропавловске‑Камчатском, Николаевске‑на‑Амуре и Владивостоке, восстанавливает Ленинградский порт. Как ни удивительно, но у него находилось время и на сугубо мирные вопросы. В феврале 1944 года Пётр Петрович выступил на общем собрании Академии наук с докладом о научных результатах дрейфа станции «СП‑1» по разделам: рельеф дна, водные массы, ледовый покров и планктон. Составление этого доклада стало серьёзным экзаменом для лаборатории океанологии, но текст написал лично Ширшов, регулярно выкраивавший час‑другой для посещения своего детища.

Очень сложной в период войны оказалась проблема кадров. Основная часть трудоспособного мужского населения была мобилизована. Но Наркомат находил решения. Большинство моряков и портовиков Чёрного и Балтийского морей было переброшено на Дальний Восток, Север и Каспий. По просьбе наркома ЦК ВЛКСМ объявил мобилизацию молодёжи для транспортного флота, в результате чего ряды моряков пополнили две тысячи юношей и девушек. Когда в северных портах широко развернулась выгрузка военных грузов, прибывающих по ленд‑лизу, для работы в Архангельском порту призвали более двух тысяч мужчин старшего возраста из Вологодской и Комстромской областей, и столько же – в Мурманский порт из Рязанской и Тульской областей.

Трудной проблемой являлась компенсация потерь торгового флота в сухогрузах и танкерах, а также в портовой технике. Ширшов обратился по этому вопросу в Совнарком СССР и вскоре получил реальную помощь: правительство поставило эту задачу перед союзниками и те наладили конвейерную сборку сухогрузов типа «Либерти», танкеров, портовых кранов, паровозов и железнодорожных платформ. Всё это стало поступать из Америки в дальневосточные порты, где за эти вопросы отвечал заместитель наркома А.А. Афанасьев.

Понятно, что рейсы судов торгового флота были в годы войны сложными и опасными. Им приходилось плыть в зоне молчания, был строгий приказ не выходить в эфир, безмолвствовали и береговые радиопеленгаторы, суда шли с потушенными огнями. Главный морской инспектор Наркомата С.И. Ушаков вспоминал:



«Во время моей совместной работы с Петром Петровичем я убедился, насколько хорошо и квалифицированно он разбирался в навигационных вопросах, как быстро оценивал обстановку, какие правильные предлагал меры. Ширшова отличала высокая культура общения со своими сотрудниками, умение использовать их знания, взять от них как можно больше. Никогда не кичился он своими заслугами, не любил лести, был очень скромным, интеллигентным человеком». (Сузюмов, 1981).

По инициативе министра в 1944 году проводится коренная реорганизация сети учебных заведений отрасли, создаются новые средние и высшие мореходные училища, по‑новому организуется учебный процесс.

За большой вклад в дело победы над фашистской Германией около 14 тыс. работников морского транспорта были награждены орденами и медалями. На счету моряков около 100 млн. тонн перевезённых грузов и более 1 млн. человек.

После войны работниками Министерства морского флота, пароходств и портов была проведена колоссальная работа по восстановлению разрушенного хозяйства, увеличению объёмов перевозок. Пока не восстановили судостроительные заводы, пополнение торгового флота шло за счёт трофеев. Одновременно были размещены заказы на постройку новых судов за границей, заложены новые серии на отечественных верфях.

Ширшов, накопивший большой практический опыт, обладающий широким кругозором и глубокой эрудицией, сумел предвидеть генеральные пути дальнейшего развития морского транспорта и направлял на это усилия возглавляемого им коллектива. Большое внимание уделялось оснащению новыми техническими средствами судовождения, обработки грузов в портах, внедрению прогрессивных методов в работу плавсостава и береговых служб.

Ещё в суровое военное время Ширшов обдумывал дальнейшие мирные планы. Он мечтал создать научный центр, где бы изучалась физика, гидрология, биология, геология, химия морей и океанов. Уже в 1943 году он договорился с молодыми тогда учёными В.П. Зенковичем и А.Д. Добровольским о геологическом обследовании берегов Чёрного и Каспийского морей.

В ноябре 1945 года по инициативе Ширшова в Академии наук была создана Комиссия по изучению Каспийского моря, а он стал её председателем. За годы войны Пётр Петрович детально ознакомился с условиями навигации и спецификой природы этого бассейна, хорошо представлял его роль в народном хозяйстве. Вскоре Ширшов обратился в Правительство с предложением о создании специального института широкого океанологического профиля и развитии экспедиционной деятельности в морях и океанах всего Земного шара. 24 декабря 1945 года Совнарком принял постановление об организации в системе Академии наук Института океанологии на базе слияния Лаборатории океанологии и Каспийской комиссии. Директором института утвердили академика П.П. Ширшова.

Деятельность нового института носила комплексный характер. В первые годы его сотрудники изучали географию и природу отечественных морских бассейнов, а с конца 50‑х годов, уже после смерти Ширшова, перешли к изучению процессов, происходящих в водах Мирового океана, на его дне и в толще Земной коры под ними.

Послевоенные годы были чрезвычайно плодотворны для Ширшова. Он вторично избирается депутатом Верховного Совета СССР, на этот раз от Новороссийска. Власти города предложили ему выбрать для личной дачи участок земли на берегу моря. Участок он выбрал, но построил там Южное отделение Института океанологии, впоследствии знаменитую «Голубую бухту».

Надо отметить, что ведомственная жилка подталкивала Ширшова и к не совсем продуманным решениям. Так, он задумал передачу Морфлоту всех арктических портов, принадлежавших до войны Главсевморпути, а научную часть предлагал сконцентрировать в Академии наук. Вольно или невольно, но это стало началом распада Главного управления Северного морского пути.

Семейные отношения у Ширшова к тому времени стали сложными и запутанными. Первая его жена с сыном Роальдом и вторая – с дочкой Лерой вернулись в Москву из эвакуации. Третья жена с дочкой Мариной жили с ним. Приходилось налаживать и эту сторону жизни. Но он и не предполагал, какие испытания ждут впереди.

Когда в 1946 году Сталин снял с должности начальника Главсевморпути И.Д. Папанина, Ширшов пригласил его к себе в институт начальником отдела научного флота. При этом надо помнить, что до того Папанин Ширшова особо не жаловал, считая «шмидтовцем», как и Э.Т. Кренкеля. Тем не менее, Пётр Петрович первым протянул руку помощи своему опальному начальнику, хотя это грозило ему крупными неприятностями.

С помощью своего первого заместителя А.А. Афанасьева, возглавлявшего советскую делегацию в Тройственной комиссии по разделу немецкого флота, Ширшов добился выделения институту изъятого в счёт репараций быстроходного грузового судна, ставшего первенцем советского научного флота. По его заданию в «Ленпроекте» разработали схему переоборудования трофейного банановоза «Марс» и отправили его на судоремонтный завод в ГДР. Здесь он превратился в научно‑исследовательское судно «Витязь». По итогам первых его рейсов в 1949–1950 годах девяти сотрудникам Института океанологии присудили Государственную премию. Свою фамилию Ширшов из списка вычеркнул.

Дальше в жизни наркома наступил трагический период. О нём, как ни странно, нет ничего в полярной и биографической литературе. Как будто ничего особенного и не было. И это практически до конца века. Только благодаря младшей дочери Ширшова, Марине Петровне, бывшему заместителю по Наркомату морского флота А. А. Афанасьеву и бывшему помощнику Е.Н. Сузюмову кое‑что стало известно в последние годы. Правда, в экземпляре, подаренному Г.Д. Буркову, тогда президенту Московской ассоциации полярников, Сузюмов приписал от руки: «К сожалению, при подготовке к печати рукопись была сокращена на треть, главным образом – последние главы». Кому это надо было – выяснить не удалось, так как Сузюмов вскоре после этого скончался.

Предоставим слово А.А. Афанасьеву:

«Однажды произошла катастрофа. Как‑то утром Ширшов на работу не явился. Я звонил ему на квартиру, на дачу – никто к телефону не подходил. Подумал: «Наверное, заболел».

Во время обеденного перерыва внезапно в кабинет буквально ввалился нервно взбудораженный, с трясущимися руками Пётр Петрович. Глухо рыдая, упал на кожаный диван и залился следами.

– Что случилось? – подбежал я к нему.



Он продолжал рыдать, его начал трясти озноб…

– Страшно, непостижимо, невероятно, не могу поверить. Мою жену сегодня ночью на даче арестовали сотрудники НКВД…После её ареста мне было предложено прямо ехать в Парткомиссию ЦК, к её председателю Шкирятову. Он с ходу предложил мне написать заявление, что я отказываюсь от своей жены в связи в её арестом за спекуляцию, иначе меня исключат из партии и снимут с работы… Я знаю, что она невиновна, буду бороться и ждать её». (Афанасьев, 2003).

Целый год нарком не знал, где его красавица‑жена. Целый год он бился головой о глухую стену. «Мы найдем ему другую жену» – было решение самой высокой инстанции – Сталина. Ширшову показали протоколы допроса, где жена признавалась, что была английской шпионкой и специально осталась в 1941 году в Москве, чтобы дождаться немцев.

Вновь слово А.А. Афанасьеву:



«Продолжу рассказ о Петре Петровиче Ширшове. При встрече с ним я был крайне поражён его состоянием: он сильно похудел, постарел, имел вид тяжело больного человека. Нервы совершенно сдали, рассказывая, он часто кусал губы. Увидев меня, Ширшов искренне обрадовался. Мы обнялись, как старые друзья, товарищи.

– Наконец, дождался тебя. Рад передать тебе Министерство морского флота. Я тяжело болен, Саша, и больше у меня нет сил, – сказал он только. – Уйду в науку, там мне будет спокойнее. Может, восстановлю здоровье.

– Поделись, легче станет. Что тебя продолжает волновать? Что слышно о жене? Как дочурка? Здорова, растёт?

– Абсолютно ничего узнать о жене не смог, хотя только для этого остался на должности министра, считая, что, может быть, Берия, видя мои переживания и состояние, рано или поздно вернёт её мне. Просил его, писал о помиловании Сталину. Но безрезультатно – он не пожелал видеть меня. Дочурка растёт, славный ребёнок. Ждёт маму…



Пётр Петрович помолчал немного, а потом, подойдя вплотную ко мне, тихо и с большой горечью добавил:

– Саша, мне очень тяжело, я смертельно болен. У меня рак – я скоро уйду из жизни. Что будет с женой, дочуркой – не представляю.



Он быстро подошёл к столу, вынул таблетки, высыпал в ладонь несколько и проглотил, запивая минеральной водой». (Афанасьев, 2003).

Таким образом, в 1947 году Ширшова сняли с поста министра морского флота. Сняли за жену, от которой он не захотел отрекаться. Хотя официально инкриминировали развал работы, плохой подбор кадров и прочее. Пётр Петрович остался только директором созданного им Института океанологии.

После представления А.А. Афанасьева в качестве министра членам коллегии Минморфлота, Берия пожелал пообщаться с Ширшовым:

«Пётр Петрович! Вам надо встряхнуться, взять себя в руки. В жизни всё проходит. Может быть, ко мне консультантом работать пойдёте? А то в науке совсем скиснете, – ободряюще сказал Берия.

Ширшов сразу преобразился, воспрянул духом, глаза широко раскрылись, загорелись, он как‑то сразу ожил, в глазах появилась надежда.

– Да, да, Лаврентий Павлович, я к вам с удовольствием пойду, оправдаю ваше доверие, – торопливо, не сводя глаз с Берии, ответил Ширшов». (Афанасьев, 2003).

Афанасьев был удивлён согласием Ширшова, однако тот объяснил свой поступок желанием скорее узнать, где его жена. Но на новой работе ничего о супруге не выяснил, болезнь прогрессировала, он перестал выходить из квартиры, считал, что все его забыли.

Выполняя просьбу Петра Петровича, Афанасьев узнал, где находится на поселении его жена, и помог добраться туда её матери. По возвращении та со слезами рассказала, что Евгения сильно простудилась и умерла у неё на руках. Перед смертью она призналась, что на одном из приёмов в Кремле её, молодую и красивую актрису, увидел и стал домогаться Берия. Получив отпор, велел Абакумову сфабриковать дело и арестовать непокорную.

…Но жизнь продолжалась. Богатый практический опыт Ширшова привёл его к мысли о необходимости создания фундаментального научного труда по транспортно‑географической характеристике Арктики. Он сам с увлечением взялся за эту работу, привлекая к сбору материалов сотрудников Института океанологии, Арктического института, Минморфлота. За несколько дней до своей кончины он продиктовал секретарю первые страницы этой монографии.

Большую научно‑организационную работу вёл Ширшов в Академии наук. Он возглавлял ряд комиссий, которые разрабатывали важные проблемы наук о Земле. Можно назвать Океанографическую комиссию, Тихоокеанский национальный комитет, Гидробиологическое общество. В 1949 году его избрали заместителем академика‑секретаря Отделения геолого‑географических наук АН СССР.

Вспоминает Е. М. Сузюмов:

«В 1949 году я был приглашён на работу в Институт океанологии по рекомендации В. Г. Богорова на должность учёного секретаря и проработал там два года в непосредственном подчинении у Петра Петровича. Хотя он и был очень загружен на высоком государственном посту, но находил время регулярно бывать в институте, не выпуская бразды правления из своих рук… Поражали его эрудиция, умение видеть не только очередные, но и более отдалённые перспективные задачи морской науки и определять пути их осуществления.

Это был в высшей степени интеллигентный человек большого личного обаяния, ровный в общении со всеми, независимо от их должности, с высокими требованиями к себе и подчиненным. Не помню, чтобы он когда‑нибудь повысил голос на кого‑либо, но каждое его слово воспринималось как неукоснительная директива. В его кабинете на видном месте висел портрет Фритьофа Нансена». (Сузюмов, 1981).

Ширшова всё больше интересует экономическая сторона развития Севера. Пётр Петрович вникает в проблемы ледовой разведки, флота, способного работать во льдах Арктики, комплектации караванов судов, идущих Северным морским путём, размышляет над строительством меридиональных железных дорог от Транссиба к судоходным участкам рек Лены, Индигирки и Яны.

Ширшов становится председателем Бюро по транспорту при Совмине СССР, теперь в его ведении находится и Минморфлот, и Главсевморпуть. В Институте океанологии, директором которого он остаётся, организуется сектор Севера с уклоном в экономические исследования. Сектор занялся разработкой детального плана транспортного освоения Крайнего Севера с учётом применения различных видов транспорта. Дело это было новым и неизбежно влекло ошибки и издержки. Так, в вину Петру Петровичу ставят поддержку идеи строительства крупного морского порта в мелководной бухте устья реки Оби (за противодействие этому проекту сняли А.А. Афанасьева). Порт был построен, но никакого значения в развитии арктических перевозок не сыграл.

Отдавая работе большую часть времени, Ширшов не забывал о семье, о доме. Младшая дочь Марина вспоминает, что летом он часто сажал её и сводного брата Роальда в байдарку и прямо от Дома на набережной пускался в плавание по Москве‑реке.



«А ещё он строил настоящие парусники. Правда, они были длиной около полутора метров. Но он делал всё сам, начиная от чертежей и до спуска на воду. В его комнате стоял маленький токарный станок, и была масса инструментов. Даже пушки, выточенные из бронзы, стреляли порохом. А командой были маленькие мишки. Где он их доставал – не знаю. Сейчас сохранился только один корабль, сделанный отцом. Он находится в Музее мирового океана в Калининграде, на борту его любимого «Витязя». (Ширшова, 2003).

Пётр Петрович собрал обширную библиотеку. Больше всего он любил старинные книги, особенно про морские путешествия и по искусству, старинные карты. Свободно читал по‑английски, хуже по‑немецки. Собирал изображения Будды.

Примерно в это время Ширшов знакомится в Большом театре с молодой учительницей Н.И. Деевой. Малолетней дочери Марине нужен был уход, у самого Петра Петровича здоровье заметно сдало, нервная система расшаталась. Кроме того, он просто влюбился и решает жениться. Эта женщина скрасила последние его годы.

Вспоминает А.А. Афанасьев:



«Признаюсь честно, я был страшно удивлён согласием Ширшова на предложение Берии идти работать к нему в аппарат Совмина… Забегая вперед, скажу, что болезнь сломила его, он перестал выходить из квартиры, на новой работе ничего о жене не узнал… Позднее я навестил Ширшова в его квартире. Он уже не вставал, встретил меня очень тепло, пожаловался, что все его забыли.

Разговорились. Пётр Петрович поведал, что решил жениться.

– Я многое передумал, готовясь к уходу из жизни. Кто же будет воспитывать дочурку? Я встретил молодую преподавательницу английского языка, которая учит ребёнка. Я предложил ей расписаться со мной. После моей смерти она получит мою академическую пенсию, ну и всё, что у меня: эту большую квартиру, обстановку и так далее. Взамен должна удочерить мою дочурку и воспитывать её до совершеннолетия». (Афанасьев, 2003).

Болел Ширшов долго и тяжело. Это был рак, диагноз поставили слишком поздно. Боли дикие, до потери сознания. Много раз его увозили с работы в больницу на «скорой». Болезнь то прогрессировала, то отступала. Сделали три операции, но всё бесполезно.

Через всю свою жизнь пронёс П.П. Ширшов неугасимую любовь к Арктике. Даже в период своей опалы он послал в Правительство докладную записку, в которой изложил меры, необходимые для более эффективного транспортного освоения Крайнего Севера. Тогда по его предложению была организована Межведомственная Арктическая комиссия, а Пётр Петрович назначен председателем. К её работе привлекли широкий круг министерств и ведомств, научных и проектных институтов. Комиссия разработала программу комплексных исследований Арктики, определила планы для каждой из привлечённых организаций. Пётр Петрович и здесь показал себя смелым и решительным руководителем, внесшим системный подход в дело исследования и освоения Севера.

Уже будучи тяжело больным, он продолжал трудиться. Часто Ширшова навещали на дому и в больнице сослуживцы, учёные, специалисты, с которыми он обсуждал злободневные вопросы, давал соответствующие поручения. Его помощница и секретарь А.А. Павлова вспоминала:

«Я ежедневно приходила к нему в больницу и стенографировала под его диктовку часа по два. Случалось так, что во время диктовки у него начинались сильные боли, и на какие‑то минуты он терял сознание. Тогда я вызывала медсестру, она делала укол, и через полчаса он снова начинал диктовать. Так продолжалось до тех пор, пока врачи, убедившись, что его болезнь неизлечима, не выполнили его желание и не выписали домой. По‑прежнему я приходила к нему, и он диктовал мне часа по два, чтобы на следующий день я могла принести ему уже отпечатанный материал». (Сузюмов, 1981).

В 1952 году его отдали домой, как безнадёжного. Был установлен пост медсестёр, но основная тяжесть по уходу за этим измождённым человеком легла на плечи жены, Нины Ивановны, и дочери Марины. Несмотря на весь трагизм происходящего, Пётр Петрович постоянно думал о работе. Последнюю записку Сталину «О развитии транспорта на Крайнем Севере», напечатанную под диктовку, он подписал за два дня до смерти.



Умер Ширшов 17 февраля 1953 года, едва переступив порог сорокалетия. Похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы, первым из четвёрки папанинцев. Теперь они все лежат там, неподалеку друг от друга. Здесь же и могила О.Ю. Шмидта, их первого руководителя и «крёстного отца».


Из воспоминаний друзей и коллег о Петре Петровиче Ширшове


О.Ю. Шмидт: «Гидробиолог и биолог П.П. Ширшов – мой товарищ по экспедициям на ледокольном пароходе «Сибиряков» и пароходе «Челюскин», где он показал себя не только выдающимся научным работником, но и замечательным стойким человеком». («Вопросы географии», 1976).
Е.К. Фёдоров: «Пётр Петрович охотно выполнял любые обязанности, тщательно к ним готовился. Это было необходимо, чтобы в науке по своей специальности и в смежных науках быть на должном уровне и чтобы другие возлагавшиеся на него побочные поручения выполнить также наилучшим образом. Гидробиолог по специальности, он взял на себя много других работ – и гидрометеорологию, и многие стороны географических исследований. Готовил себя и к тому, чтобы быть поваром. Серьёзно учился быть врачом и лечил нас, когда это было нужно, и мы ему доверяли». («Летопись Севера», 1979).
И.Д. Папанин: «Это очень много значит, когда человек влюблён в своё дело. Но ещё больше, когда он увлечён будничными, кропотливыми опытами, которые рождают открытие. Петрович – это молодой учёный, человек советского воспитания, настоящий исследователь, для которого в работе важна каждая деталь, каждая мелочь; всё новое волнует его и приобретает для него особый смысл». («Летопись Севера», 1979).


Участники спасательной экспедиции направляются к лагерю папанинцев



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница