Как запад стал богатым


Важность малых предприятий



страница27/30
Дата02.06.2018
Размер5.17 Mb.
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   30

Важность малых предприятий

Мы настолько привыкли думать, что западная экономика в целом, а в особенности экономика Америки подчинена большим предприятиям, что может удивить вопрос: почему большую часть американского хозяйства составляют относительно малые предприятия?

Простой ответ в том, что принадлежащие публике промышленные корпорации сами по себе ориентированы на использование высокотехнологичных, капиталоемких и трудосберегающих методов производства. Подход оказался вполне успешным: большая часть рабочей силы занята за пределами обрабатывающей промышленности. Долгосрочный упадок промышленного сектора был перекрыт ростом третичного -- сектора услуг. В июне 1984-го года в обрабатывающей промышленности Америки было занято только 19,8% работников, а большая часть остальных -- в сфере обслуживания. Крупнейшие и самые удачливые промышленные корпорации также и капиталоемки. Двести крупнейших фирм, совместно создающих 43% добавленной стоимости, дают работу только 31% занятых в обрабатывающей промышленности. Другими словами, только 6% работников в Америке занято на предприятиях двухсот крупнейших -- если мерить размер величиной активов -- корпораций обрабатывающей промышленности. В хозяйстве США действуют двенадцать миллионов товариществ и предприятий индивидуальной собственности; индивидуальных собственников и партнеров-совладельцев почти вдвое больше, чем наемных работников в гигантских корпорациях.

Большие промышленные корпораций, будучи капиталоемкими, организуют большую долю капитальных, но не трудовых ресурсов. Но ведь если судить по социальной значимости, по трудности организации и по доле в производстве, трудовые ресурсы намного важнее. Марксисты утверждают, что вся ценность создается только трудом. Для наших рассуждений не важно, вменять ли труду 100% произведенного при капитализме дохода, 70% или 75%; в любом случае хозяйственные предприятия в первую очередь поглощены организацией процесса труда, и гигантские корпорации здесь далеко не самые главные.

Большие корпорации существуют, конечно, и за пределами обрабатывающей промышленности -- в банковском и страховом деле, в розничной торговле и горнодобывающей промышленности, на транспорте, в системах связи и в сфере коммунального обслуживания. Но среди них лишь немногие могут быть сопоставлены с корпорациями обрабатывающей промышленности по числу работников или по величине активов. Западные предприятия очень разнообразны по размерам -- от очень маленьких до очень больших. Если судить по тому, где осуществляется большая часть работы по производству и сбыту продуктов и услуг, то представление о господстве крупных, корпораций в экономике Запада -- просто ошибка. Большие предприятия приспособлены для работы в обрабатывающей промышленности, на транспорте и в сфере коммунальных услуг, где операции становятся экономичными только при таком размахе, что любое предприятие в этих отраслях не может не быть крупным. Но все эти виды деятельности составляют не более четверти всей хозяйственной активности.

Заключение

Особенно уместны два вывода. Во-первых, эксперименты почти всегда лучше всего осуществлять с наименьшим, по возможности, размахом, чтобы подтвердить или опровергнуть идею; и экспериментирование настолько пронизало экономическую жизнь Запада, что большая часть хозяйственной деятельности не может не осуществляться в небольшом масштабе. Следует помнить, что рост предполагает изменение и приспособление и что значительная часть всей адаптивной деятельности осуществляется через создание новых предприятий, которые, по крайней мере в самом начале, бывают небольшими.

Во-вторых, фундаментальной характеристикой западной экономики была децентрализация -- децентрализация власти и ответственности, а также ограничение роли управленческих иерархий теми ситуациями, где они явно выгодны. Сопротивление наращиванию издержек от делегирования полномочий не есть свойство только тех организаций, которые оказываются непосредственно в ведении правительственных планирующих и управляющих агентств; это сопротивление сказывается на всех уровнях экономики. Господствует подход, что нужно следить за балансом издержек и преимуществ иерархий. Из того факта, что в западных хозяйствах распространение получили сравнительно небольшие организации, следует, что преимущества иерархий перевешивают издержки сравнительно редко. Мощь тенденции к децентрализации постоянно недооценивают, если судить по обилию пророчеств о том, что, в конце концов, западная экономика окажется в руках нескольких капиталистов; эти пророчества звучат уже более ста лет, но до сих пор ничего такого не произошло.

10. ВЫВОДЫ И СРАВНЕНИЯ

Знание источников западного богатства может помочь нам понять, какого рода экономическая, государственная и социальная политика способна обеспечить продолжение экономического роста Запада, какого рода политика может способствовать росту менее развитых стран и какая политика может прекратить рост и привести к упадку. В этой главе мы можем исследовать всего лишь отдельные аспекты тенденций, которые способны так или иначе оказать воздействие на рост.

В первых трех разделах этой главы мы обсуждаем отношения между политикой и экономикой, предполагая, что государство заинтересовано в таком употреблении своей монополии на насилие, которое бы максимизировало богатство, извлекаемое им из экономической сферы. Возможны различные суждения о вероятности того, что политическая власть будет действовать в собственных же интересах, но, даже предполагая, что именно так она и будет действовать, есть основания усомниться в совместимости экспериментального метода, использованного Западом для обеспечения роста благосостояния людей, с новым господством политики над заново интегрированными сферами политической и экономической жизни. В четвертом разделе разбираются причины, по которым в западных экономических системах предприятия чаще принадлежат индивидуальным инвесторам, чем служащим этих предприятий.

В пятом разделе мы коротко обсуждаем проблему экономического сопоставления разных стран, а в шестом -- некоторые альтернативные варианты политики, возникающие перед развивающимися странами, которые пытаются скопировать западные достижения.

Читатель почувствует, что мы поднимаем ряд важных социальных, моральных и политических вопросов, даже не пытаясь разрешить их. Поэтому необходимо пояснение.

В центре нашего внимания был единственный вопрос, важность которого признают многие: как повысить материальное благосостояние людей, измеряемое наличием у большинства людей возможности выбирать и формировать качество своей собственной жизни. В абсолютных терминах успех Запада в достижении этой цели до сих пор весьма скромен, но он одновременно грандиозен по сравнению с нынешними или прежними достижениями других обществ. Как Западу удалось стать иным, чем другие общества, чтобы достичь сравнительно высокого уровня материального благосостояния? По большей части это не возбуждало серьезных вопросов о ценности социальной справедливости, равенства и заботы об окружающей среде -- просто потому, что все это не много значило для жизни обществ в прошлом, когда Запад постепенно становился иным, чем другие. Не было смысла рассматривать гипотезы, что отход от современных моральных ценностей сыграл существенную роль в достижениях Запада; на деле заметное изменение ценностей произошло как раз в результате материального успеха западного мира. Кроме того, вопрос о том, как Запад сделал это, казался достаточно загадочным и заслуживающим отдельного рассмотрения, поскольку возникал другой сложнейший вопрос: в какой степени западный подход адекватен собственным ценностям Запада и других обществ.

При описании западного пути развития мы прокомментировали одну из существеннейших моральных претензий, предъявляемых к западной модели роста, -- что-де материальное процветание было куплено ценой притеснения работников. Наш комментарий исходил из того, что если положение работников не ухудшилось, то не приходится говорить, что переход к капитализму им дорого обошелся. В начале XIX века была распространена мальтузианская точка зрения, что рост населения навечно обрекает рабочих на самое нищенское материальное положение, при котором всех их усилий будет достаточно только для воспроизведения себе подобных. Считалось твердо установленным, что роста капиталистического производства всегда будет мало, чтобы повысить благосостояние трудящихся классов. Оглядываясь назад, видишь, что в целом выигрыш работников был значительным, но, распределенный тонким слоем на многих участников, он легко ускользал от внимания тех, кто рассматривал мир через мальтузианские очки. Точно так же и Карл Маркс был уверен, что рабочие ничего не выиграли от перехода к капитализму, и считал это несправедливым. Он видел в совершенствовании производства результат преобразования индивидуального ремесленного труда в коллективное фабричное производство, где рабочие используют не принадлежащие им орудия труда для производства продуктов, которые также им не принадлежат. В самом процессе этого преобразования он видел несправедливость, и в главе 24 Капитала утверждал, что "магнаты капитала ...узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения" [К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, 2-е изд., т. 23, с. 772]. "Все" -- сказано слишком сильно, а замена на "некоторые" сдвигает вопрос о нравственном абсолюте в сферу относительного -- "сколько".

Неоспоримо, что западные достижения открыли новые возможности для совершенствования и во многих других областях, в том числе и там, где возникают вопросы о социальной справедливости, равенстве и качестве окружающей среды. Но каждый стремящийся утвердить эти ценности должен понимать источники западных достижений, чтобы не отсечь в зародыше те возможности, на базе которых будущие поколения могли бы позволить себе еще более высокие притязания.



Политическая сфера

Возникшая в постфеодальном обществе автономность экономической сферы предполагала сходную автономность политической сферы. Следует несколько подробнее охарактеризовать функции, оказавшиеся за пределами хозяйственных отношений.

Кратчайшее определение правительства сводится к тому, что это есть притязание на монопольное применение насилия на некоторой определенной территории. В первом приближении ключевая проблема в отношениях между теми, кто владеет вооруженными силами, и теми, кто целиком занят хозяйством, сводится к разделу произведенного дохода. [Исторический анализ, построенный на концепции равновесия между военной элитой и экономическим сектором см.: William H. McNeill, The Pursuit of Power (Chicago: University of Chicago Press, 1982).]

В западных странах политический и религиозный символизм, настолько разработанный, что сам по себе достоин отдельных исследований, одновременно приукрашивает и скрывает подспудную связь гражданских и военных властей. Западные исследователи обычно относятся к этой плодотворной политической проблеме -- как штатским лидерам установить и удержать контроль над военными, -- как если бы ее не существовало не \только в системе политических символов, но и в реальности. Даже беглый взгляд на историю латиноамериканских государств показывает, сколько близорукости в таком простодушии.

Даже в средние века военные предоставляли штатским чиновникам такие правительственные функции, как добывание денег -- посредством налогов, займов или продажи хартий и отправления правосудия в королевских судах. Когда на смену феодальному ополчению пришли профессиональные армии, английские и французские короли-солдаты, которые лично водили войска еще при Агинкурте в 1415 году, а в Англии еще позднее, во время войны Алой и Белой розы, уступили место монархам, искусным скорее в политике, чем в бою, таким как Людовик XI, король Франции с 1461 по 1483 год, Мария и Елизавета в Англии в следующем столетии. Гражданские монархи и гражданские чиновники взяли на себя взыскание средств с хозяйственного сектора и содержание и оплату вооруженных сил, получая взамен послушание военных и право производства в высшие армейские чины. Несомненно, что такое разделение труда устраивало военных почти в той же степени, что и гражданских. Таким образом, те, кто занимался извлечением правительственных доходов из хозяйственного сектора, использовали деньги на покупку послушания профессиональных армий и благодаря этому получили возможность распоряжаться действиями военных в большинстве случаев, в том числе, когда приходилось иметь дело с хозяйством и другими секторами общества, за исключением собственно военных вопросов. Гражданские чиновники осуществляли и административное управление государством, и со временем становились все более и более заинтересованными в изъятии средств из хозяйственного сектора не только для непосредственной поддержки вооруженной основы своей власти, но и для других целей. Во Франции даже раньше, чем в Англии, королевские доходы использовались для организации общественных работ, для развития промышленности и вовлечения земельной аристократии в блистательную и роскошную жизнь королевского двора в Версале, подальше от их прежней жизни феодальных магнатов, держателей значительной политической власти. Позднее рост демократических политических институтов сделал урну для голосования непосредственным источником политической власти и создал механизм приобретения и удержания власти -- направлять средства на субсидирование интересов разнообразных политических групп. Отношения между сферами политики и экономики можно анализировать методами политической теории или методами экономической теории. Фредерик К. Лейн предложил краткую версию экономического анализа:

Военная специализация появилась очень рано в истории разделения труда, и воины очень рано организовались в большие предприятия. Преимущество в масштабах было очень важным для осуществления насилия, особенно когда приходилось конкурировать с соперничающими предприятиями по использованию насилия, или основывать территориальную монополию. Для экономического анализа правительственной власти этот факт является основным: отрасль, управляющая насилием, использующая насилие, являлась естественной монополией, по крайней мере, в территориальном аспекте. Внутри определенных территориальных границ монополия делала предоставление такого рода услуг намного более дешевым... Монополия на использование силы на компактной территории позволяла предприятиям, производящим защиту, усовершенствовать свою продукцию и производить ее с меньшими издержками. [Фредерик Лейн написал ряд статей, в которых функция защиты трактуется как услуга, предоставление которой может быть проанализировано обычными средствами экономической теории. Цитируется статья: Frederic С.Lane, "Economic Consequences of Organized Violence", Journal of Economic History 18 (1958): pp. 401--417, reprinted in Venice and History: The Collected Papers of Frederic C. Lane. Edited by a committee of colleagues and former students (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1966), pp. 412--428.]

С точки зрения экономической теории можно предполагать существование некоторого максимума в пропорциях раздела произведенного дохода между держателями политической власти и самим хозяйственным сектором: уровень экспроприации, за которым дополнительные изъятия ведут к сокращению доходов политической сферы.

Поиск этого максимума начинается с наблюдения, что некоторые правительственные услуги увеличивают произведенный доход, за вычетом соответствующих издержек, и что изъятия средств для оплаты этих услуг не оказывают негативного влияния на объем производства. Хозяйственный сектор требует, например, защиты от бандитизма и упорядочения методов разрешения своих внутренних конфликтов, и в той мере, в какой правительственные услуги обходятся дешевле, чем, если бы их взял на себя сам хозяйственный сектор, они благоприятствуют росту производства. С другой стороны история свидетельствует, что монопольные держатели вооруженной власти стремились извлекать средства существенно превосходившие издержки на предоставление или приобретение защиты.

Правительства оказывают влияние на экономический рост через созданные и поддерживаемые ими права собственности [см.: Frederic С. Lane, "The Role of Governments in Economic Growth in Early Modem Times", Journal of Economic History 35 (March 1975): pp. 8--17; and Douglass C. North and Robert Paul Thomas, "Discussion", ibid., pp. 18--19]. Например, люди не очень склонны вкладывать средства в дорогостоящие предприятия, если нет уверенности, что плоды инвестиций достанутся инвестору. Вопрос о правах собственности не сводится к простой охране законности и порядка: проблема, скорее, в том, чтобы так сформулировать законные права и обязанности, чтобы выгоды и издержки хозяйственных действий доставались по возможности тому, кто действует. Хотя при хорошем исполнении эта услуга создает значительные экономические преимущества, издержки на нее невелики, и правительство, которое взимает за это значительные суммы, просто реализует возможности, создаваемые монополией силы.

Поощряя торговлю, правительство также вносит вклад в увеличение производства. Мы уже затрагивали вопрос о важности торговли для экономического роста. Норт и Томас обобщили ее свойства как источника богатства:

Сам процесс торговли порождает богатство, поскольку блага переходят от одного, который ценит их меньше, к другому, который ценит их больше. Обе стороны добровольного обмена улучшают свое положение. Более того, существование торговли делает возможной специализацию и сокращает издержки изобретений и инноваций, что, в свою очередь, увеличивает богатство общества. ... Если торговля возможна, на обеспечение средств к существованию потребуется меньше ресурсов, чем в ее отсутствии. Со времен палеолита человек улучшал свой экономический удел с помощью торговли. Краеугольным камнем серьезного изучения экономического прошлого людей должны быть выгоды торговли. [North and Thomas, "Discussion", p. 18]

Правительства участвуют во множестве благоприятных для торговли начинаний: от выпуска денег, используемых как средства обмена, до стандартизации продуктов, содержания гаваней, маяков и строительства дорог.

Четвертая разновидность правительственного участия в хозяйственной жизни -- это содержание школ и университетов, которые поднимают образовательный уровень рабочей силы и через это способствуют росту производства.

Правительственные поборы могут негативно повлиять на хозяйственную деятельность, когда политический сектор изымает средства на виды деятельности, не имеющие отношения к хозяйству. Кроме того, правительство обременяет хозяйство отчасти за счет издержек регулирования, налагаемых на хозяйственную жизнь государством. Такие формы регулирования, введенные с ориентацией на благо одного сегмента общества, могут ложиться дополнительным бременем на другие сегменты. Кроме того, избыточное регулирование может стать причиной торможения экономического роста. Благодаря своему контролю над армией политические власти имеют возможность присваивать какую угодно долю произведенного продукта, и, если эта доля окажется чрезмерной, им придется испытать некоторые негативные последствия [Richard Bean, "War and the Birth of the Nation State", Journal of Economic History 33, № 1 (March 1973): pp. 203--221]. Общее производство может сократиться, при этом часть производителей могут перейти под юрисдикцию менее требовательного государства, а результатом будет относительный рост военной мощи этого менее требовательного государства.

Отсюда вовсе не следует, что существует исчислимый уровень правительственного изъятия, при котором богатство держателей политической власти делается наибольшим, так что большее или меньшее изъятие отзовется сокращением правительственных доходов. Помимо трудностей такого рода вычислений, допустимый максимальный уровень явно больше в краткосрочной перспективе, чем в длительной. Западный опыт свидетельствует, что, когда речь не идет о ситуации войны, само представление об уровне изъятия есть концепция почти исключительно краткосрочная: правительство, забирающее у хозяйственного сектора меньше, чем само вносит в общее производство, через одно-два поколения вполне может начать получать доходы большие, чем правительство, которое изымает из своего хозяйственного сектора существенно больше.

Экономисты привыкли полагать, что существуют некие внешние пределы производства, достигаемые при наиболее благоприятных условиях, известных технологам и экономистам. Мы рассматривали предельные ограничения на возможности правительства присваивать плоды произведенного экономикой: падение производства по мере того, как изымаемая правительством доля дохода все больше превышает оказываемые им услуги, пока не наступает теоретический предел, когда держатели политической монополии на насилие не дойдут до полной экспроприации производимого дохода, что влечет за собой нулевой объем производства, нулевые поступления в бюджет, прекращение снабжения войск, а значит -- политический и социальный хаос. В действительности постфеодальные западные правительства лишь изредка доходили до крайностей в отношениях с хозяйственным сектором. Как и сегодня, политиками руководило желание добиться роста материального благосостояния, но при обоюдном согласии, что взносы политического сектора будут состоять в содействии торговле и производству, а не в усилении государственного контроля или простом захвате торговли и производства. Благодаря этому существовала ориентация скорее на сотрудничество, а не на конфронтацию, и лидеры политической и хозяйственной жизни часто заключали взаимовыгодные союзы. [Для примера см. McNeill, "Intensified Military-Industrial Interaction, 1884-1914", chap. 8, in his Pursuit of Power, pp. 262--306.]

После Великой депрессии и второй мировой войны отношения между политическим и хозяйственным секторами стали менее деловыми и более конфронтационными -- главным образом из-за того, что у политиков изменилось понимание ситуации. Почти по всему миру шли эксперименты с полным поглощением хозяйственной жизни политикой, и демократические общества Запада приняли вариант политики, ориентированной на групповые интересы, в которой власть попала в руки достаточно больших, способных выбрать себя на властные позиции коалиций, нацеленных на то, чтобы за счет всего остального общества создавать благоприятные условия для своих участников. Аргументы в пользу консолидации экономики и политики, оправдывающие притязания коалиций интересов, может быть, и не лишены достоинств, но эти достоинства трудно оценить без отказа от собственных убеждений. Скептики склонны видеть в этих аргументах призыв к переходу от демократии к клептократии (власть воров -- прим. переводчика), другие видят в этом переход от системы, основанной на алчности, к справедливому обществу. Как бы то ни было, в предыдущих главах этой книги мы развили аргументы в пользу того представления, что воздействие такого рода политики на материальное благосостояние населения, в том числе (и даже в первую очередь) на положение многих официальных подопечных этой системы, будет негативным.

Хотя тенденция к расширению роли государства бесспорна, история дает множество примеров того, как бесследно исчезают приливы всяких движений, и есть основания полагать, что и с этой будет так же. Демократия позволяет участникам хозяйственной жизни воспротивиться консолидации экономики и политики, восстать против власти коалиций групповых интересов. Кроме того, и в тоталитарных, и в демократических обществах есть древние возможности выразить свой протест с помощью миграции, уклонения, контрабанды, черных рынков и пр. В мире, разделенном на национальные государства, возможно и то, что положительный пример обществ, не слишком сильно обирающих хозяйственный сектор, и отрицательный пример других, поступающих наоборот, породит политические аргументы, которые не удастся игнорировать, даже если у правительства будет полный контроль над средствами информации.

Вполне реалистично предположение, что преувеличенная вера в возможность правительств увеличить материальное благосостояние создала больше беспорядка и смут в политике, чем в хозяйственной жизни. Существовавшая в XIX веке автономия хозяйственных отношений отражала разделение труда между властью политической и экономической, которое должно представляться современным политическим лидерам почти идиллией, потому что сами они опутаны неисполнимыми экономическими обязательствами, от которых нельзя отказаться, и задавлены своей неспособностью обеспечить финансирование и управление традиционными правительственными функциями. Попытки управлять хозяйством влекут усиливающиеся год за годом чувства бессилия и никчемности, которые должны, в конце концов, истощить энергию, инициативу и нравственный потенциал лидеров. Может быть, в том, что социалисты Западной Европы уже переопределяют социализм так, что в результате сокращаются их личная вовлеченность и ответственность за управление производством и распределением, сказывается молчаливое признание этих трюизмов. Будущее покажет, что это на самом деле -- случайное отклонение или начало новой тенденции.


Каталог: media -> bookshelffile -> original
media -> Ядерная россия сегодня. 24 мая 2001
media -> Е. М. Клейменова
media -> Владивостокский центр изучения организованной преступности при юи двгу
media -> Программа «Вполголоса»
media -> Рабочая группа «Образование и расширение общественного участия молодежи» Youth and Education working group
original -> Методологические проблемы слияний и поглощений
original -> Особенности национального рэкета: история и современность Ю. В. Латов
original -> Руководство для корпоративного юриста. М.: Волтерс Клувер, 2008. 576 с


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   30


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал