Вариации длиною в жизнь



страница2/11
Дата01.03.2018
Размер5.14 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

ДЕВЯТЬ ДЕСЯТЫХ ВЕКА

Сохранить до старости сердце молодым,



как говорят иные, и трудно и почти смешно;

тот уже может быть доволен,

кто не утратил веры в добро,

постоянство воли, охоты к деятельности.

И.С. Тургенев. «Накануне»
Хорошим тоном в юбилейных заметках принято считать восклицания типа: «Имярек – семьдесят (семьдесят пять, восемьдесят…)?! Невозможно поверить! Он так молод душой, полон сил и творческих планов!»

Григорию Самуиловичу Фриду – девяносто, и не поверить в это невозможно. Во-первых, он сам много раз рассказывал о себе, письменно и устно, с предельным вниманием к хронологии. Во-вторых, такой массив совершённого им за долгую жизнь никак не мог бы уложиться в меньший отрезок времени.

Надо было бы указать профессиональную принадлежность юбиляра, но тут возникает затруднение. Известный композитор? Не только. Перечислить через запятую: композитор, художник, просветитель, писатель? Похоже на скороговорку, на обезличенный номенклатурный перечень творческих профессий. Применительно к отдельному человеку он выглядит неправдоподобно – ровно настолько, чтобы скользнуть мимо сознания читателя, не задев его: времена ренессансного универсализма давно миновали, мы живем в эпоху специализации.

Да, талантливые люди нередко проявляют себя в разных областях. Многие музыканты, как в прошлом, так и в настоящем, отдавали и отдают дань просветительству, литературной деятельности, писали и пишут картины. Но чтобы все это сочеталось в одном лице – все-таки большая редкость. Его музыка известна в нашей стране и за рубежом. Несколько выставок картин прошло в Москве – в Доме композиторов, ФИАНе, музее им. Глинки, в здании исполкома одной из политических партий, в других городах и странах, отдельные полотна хранятся в частных коллекциях Германии, Финляндии, Израиля, США. Недавно из печати вышла его новая, шестая по счету, книга. Завершен 40-й сезон Московского молодежного музыкального клуба. И это – на пороге 90-летия! О возрасте в данном случае следует говорить тоном не извиняющимся, а восхищенным.

Понятно, что дело тут не просто в числе прожитых лет, а в том, как распорядился человек щедро отпущенным сроком. Однако, ограничившись простой констатацией долгожительства и разносторонности интересов, мы не постигнем целостности его дара – глубокой внутренней связи между разными родами занятий, перетекания одного в другое.

«Все начинания, сыгравшие какую-либо роль в моей жизни, происходили поздно, – утверждает Фрид. – Очевидно, я был ребенком замедленного развития» (из книги «Дорогой раненой памяти»). Ребенком он был, безусловно, талантливым – восприимчивым, наделенным воображением и памятливостью. Память Фрида на события и ощущения конца 1910-х – начала 1920-х годов, не говоря уже о временах более поздних, поразительна. Изумляют как ее острота и «подробность», так и неисчислимость «единиц хранения». К памяти мы еще вернемся, а пока, оспорив вторую часть приведенного высказывания, задержимся на первой.

Действительно, по разным причинам систематические занятия музыкой начались в семнадцать лет, а не в семь или даже раньше, как принято. В 1939 году он блестяще окончил консерваторию по классу В. Шебалина, вероятно, одного из лучших российских педагогов-композиторов XX века, удостоился весьма лестного отзыва Н.Мясковского, главы московской композиторской школы, но… В том же году, через семнадцать дней после начала Второй мировой войны был призван в армию, прошел Великую Отечественную и демобилизовался только осенью 1945-го, тридцати лет от роду, когда, собственно, и начался путь композитора.

Дорога к высотам мастерства, к обретению собственного стиля растянулась еще на два десятилетия. Самые яркие сочинения, сделавшие ему имя, он написал ближе к шестидесяти: монооперы «Дневник Анны Франк» (1969) и «Письма Ван Гога» (1975), вокально-инструментальный цикл «Федерико Гарсиа Лорка. Поэзия» (1973). Путь же к признанию оказался еще длиннее. Наиболее счастливая судьба выпала «Дневнику Анны Франк», с успехом звучавшему во многих городах бывшего Советского Союза, в Голландии, Швеции, Австрии, неоднократно – в Германии и США, но… Случилось это тоже не вдруг, через восемь-десять лет после создания: появление еврейской девочки на советской сцене тормозили то волна эмиграции в Израиль, то подготовка к очередному историческому съезду партии, то проведение его решений в жизнь, то просто чья-то идеологически выдержанная трусость.

Поздно – по привычным меркам – был организован Московский молодежный музыкальный клуб (1965): в год пятидесятилетия Фрида. Инициатива принадлежала ему и двум музыковедам – Г. Головинскому и Вл. Заку (коллективность замысла он щепетильно подчеркивает в многочисленных интервью). Однако иных уж нет, а те – далече: первый скончался несколько лет тому назад, второй давно живет в США. В среде московской интеллигенции клуб неофициально носит имя Фрида. В советскую эпоху он был одним из центров духовной, интеллектуальной свободы, сродни «Новому миру» или Театру на Таганке. Туда стремились как слушатели (некоторые обрели там семьи, приводили потом подросших детей), так и музыканты, выступавшие зачастую без материального вознаграждения, ученые разных специальностей, поэты, переводчики, кинематографисты. Не утратил он притягательности и сейчас. Беспрецедентная по продолжительности, интенсивности и бескорыстию, достойная Книги рекордов Гиннеса, просветительская деятельность Фрида удостоена специальной премии мэрии Москвы (1996).

Любовь к изобразительному искусству, пронесенная Фридом через всю жизнь, любовь и блестящие познания в этой сфере переросли в практические занятия живописью тоже поздно – на шестом десятке. Увлечение это стало не менее серьезным, чем сочинение музыки и клуб, зато превращение любителя в мастера совершилось стремительно.

В пятьдесят пять лет он увлекся бегом и в шестьдесят впервые пробежал десять километров.

В те же годы он вступил в новый брак, в его жизни появилась Алла – жена, верный друг, единомышленник, помощник.

Первая книга Фрида вышла в свет, когда автору исполнилось семьдесят два года. На сегодня, как уже сказано, их шесть…

Впрочем, что значит «поздно»? Жизнь крупной личности – это Судьба. Неужели в судьбе с большой буквы что-то бывает не вовремя? Вряд ли было бы лучше, подойди Фрид к пику своей композиторской формы не в шестьдесят девятом, а в сорок девятом. То же касается клуба, живописи, книг. Едва ли он стал бы интереснее окружающим, не будь в его судьбе фронта, принесенного войной духовного опыта.

Годы, десятилетия понадобились Фриду не столько для того, чтобы стать мастером, сколько для того, чтобы стать художником – в том смысле, какой вкладывал в это понятие У.-С. Моэм: «К художникам я отношу тех, – писал он, – кто предан самому сложному, самому забытому и важнейшему из всех искусств – искусству жить». Тут невольно приходит на память классическое «В России нужно жить долго».

В неповторимом художественном облике Фрида многое объясняет как характер творческой эволюции, так и понимание им природы творчества – творчества вообще и собственного, в частности.

Профессия композитора требует уединения: бесконечное прислушивание к зарождающимся в сознании звуковым импульсам, их проверка «на прочность», долгое сидение за инструментом или над партитурой, – все это не терпит не то что суеты, зачастую даже просто присутствия в комнате близкого человека. Это фактор постоянный, почти не знающий исключений, не зависящий от психофизического склада личности. В одном из сравнительно недавних интервью Фрид сказал: «Когда я сижу дома и занимаюсь творчеством, жизнь кажется мне прекрасной».

Сам ход творческой работы для него – одна из высших ценностей. Сочиняя, говорит он, художник каждый раз создает как бы два произведения. Второе – результат – он отдает публике… Первое же произведение – сам процесс – оставляет себе. Сюда он относит «замыслы, черновики, личные побуждения, впечатления – много того, о чем никто никогда не узнает…». Процесс этот – тоже своего рода произведение художника, обладающее стилем, формой, ритмом. Именно это произведение ему дорого особо. Но тут и кроется предпосылка другого вектора его личности, противоположного и одновременно дополняющего первый. Далеко не каждый композитор способен получать удовольствие от работы («муки творчества») и уж тем более – видеть в нем «произведение». Помнится, один из персонажей Ю. Трифонова мечтал о том, чтобы проснуться и увидеть на столе рукопись законченного романа. Композитор не может услышать это «первое произведение», но оно взывает к осмыслению, к попыткам постичь вечную тайну творчества. Все это буквально просится стать либо темой разговора, либо предметом письменного текста.

Не меньшую ценность имеет для Фрида общение, которое он ставит в один ряд с такими категориями как поиск человеком своего пути, сохранение в себе нравственной основы, врожденного доброго начала. Общение посредством музыки, на почве музыки, на темы музыки (и не только). Такое общение для Фрида – еще одна из разновидностей творчества.

Именно тяга к общению, всевозрастающая потребность в прямом обращении к собеседнику является причиной и наблюдающейся в биографии Фрида смены приоритетов. Сначала в композиторском творчестве на передний план выдвинулись вокальные жанры, музыка со словом – скупая по фактуре, тяготеющая к медленным темпам и тихой звучности, музыка размышления. Затем в его жизнь вошло собственно искусство слова – одна за другой, стали появляться книги. Позднее клуб и литература потеснили занятия композицией. «В конце жизни желание осмыслить пережитое, придать своей жизни “форму” становится особенно острым. Сделать это посредством музыки мне трудно (кстати, здесь он вообще менее склонен к публицистике. – А. С.): слишком расплывчат и многозначен язык музыкальных образов. Хочется воспользоваться точным (хотя и мягким) языком слова». Себя он считает композитором, которого, «логика жизни привела к деятельности, не связанной непосредственно с его специальностью» (сказано о клубе, но может быть распространено и на книги). Если учесть, что коммуникативные функции музыки всегда были важны для Фрида, связь эта предстанет вполне очевидной.

Не всякое просветительство ему близко. К середине 60-х годов, когда Фрид активно участвовал в работе Университета музыкальной культуры, ясно оформилось разочарование от лекционных форм такой деятельности, то есть форм сугубо монологических, подразумевающих четкое ролевое разграничение: всезнающий лектор – послушно и пассивно внимающая публика. Хотелось дискуссий, диалога с аудиторией, диалога с коллегами, представителями других искусств, других наук, диалога каждого с самим собой. Хотелось обсуждать проблемы, заведомо не имеющие простых решений, на которые «правильного ответа» не знает никто.

Тогда и появился МММК – Московский молодежный музыкальный клуб. Не будь клуба, возможно, не началась бы литературная жизнь Фрида. Первая книга, «Музыка – общение – судьбы» (М., 1987), почти целиком посвящена клубным «четвергам», но она ни в коей мере не была заметками популяризатора музыки. Не была она и книгой композитора, какую можно было бы от него ожидать (сочинители музыки испокон веку писали теоретические трактаты, учебники композиции, критико-публицистические статьи). Жанр ее точно определил музыковед И. Нестьев в предисловии: собрание эссе. Эссе, которые подразумевают излюбленные Фридом «странные сближенья» – прошедшего с настоящим, интимно-личного с философски-обобщенным, достоверно известного с предполагаемым и воображаемым. Фрид говорил на клубных вечерах и потом написал в книге о том, о чем, похоже, напряженно размышляет смолоду: нравственный потенциал музыки, творческая индивидуальность, художник и его произведение, творец и общество, искусство и наука…. Предлагая для обсуждения ту или иную проблему, он изначально лишал себя спасительной возможности подсмотреть ответ в конце задачника. Не сообщить информацию, но пробудить мысль, не пророчествовать перед аудиторией, а размышлять вместе с ней – вот кредо Фрида-просветителя, вот что влекло и влечет туда думающую публику. Таково кредо и Фрида-литератора.

…Рискну даже утверждать: и Фрида-композитора, если иметь в виду период, открывшийся с конца 60-х годов. Герои обеих моноопер (Анна Франк и Ван Гог) вокального цикла (Гарсиа Лорка) – прежде всего люди мыслящие. Они раскрываются не столько в поступках, хотя в поступках тоже, сколько в осмыслении действительности, определении своего места в мире. Они художники в широком смысле слова, художники-интеллектуалы…

Вторая книга, «Музыка! Музыка? Музыка… и молодежь» (М., 1991) была задумана как обобщение опыта клубной работы с целью его распространения. Предполагалось, что издание будет способствовать возникновению новых молодежных объединений в стране. В таком качестве книга была заказана автору. Клубы, общества, кружки, действительно, возникали в Москве и других городах, но «Клуб Фрида» был и остается единственным в своем роде. (Это все равно, как если бы Бетховена попросили написать «методичку» для широкого внедрения в композиторские массы его положительного опыта создателя симфоний.) Заказа автор в полном объеме, надо полагать, не выполнил – книжка получилась замечательной по-своему, по-фридовски. В очерках много говорилось об интуиции и главным в них оказалось то, что сформулировано в заголовке одного из разделов, – «Гимнастика воображения».

Изобиловала она и бесценными воспоминаниями автора. Бесценными по содержанию, форме подачи и роли в повествовании как целом.

Три следующие были книгами воспоминаний – словно Фрид только теперь дал себе право на их обнародование в расширенном объеме, словно они вырвались на свободу из объятий других тем и жанров: «Дорогой раненой памяти» (М., 1994), «Дыханием цветов… Письма к внуку» (М., 1998), «Путешествие на невидимую сторону рая» (М., 2002). Первая из них имела соответствующий подзаголовок, вторую сам автор считает наиболее личной, третья, задуманная как дневник путешественника (по следам поездки в США, где живет дочь с семьей), не просто увела автора в лабиринты памяти, но и включила в себя оправдание и, можно сказать, апологию жанра. «…Если подумать, все написанное писателями, поэтами в стихах и прозе, все, что ты сам способен сочинить, есть воспоминания: о том, что произошло с тобой или с твоими друзьями, с незнакомыми тебе людьми; воспоминания о том, что было или чего не было, но могло бы быть, о чем ты мечтал или чего страшился; воспоминания о душевных тревогах – твоих, либо поведанных тебе другими людьми.

Казалось бы, воспоминаний надо бояться: светлые или печальные, они всегда связаны с болью. Но они неудержимо, вопреки нашей воле влекут нас и для чего-то, видимо, нужны Природе».

Фриду определенно близки задачи хроникера, он ценит вкус подлинности (с этим как-то связаны его страсть к историческим датам и завидная память на них). Недаром в основу обеих своих моноопер он положил источники документальные и при каждом удобном случае подчеркивает это обстоятельство. Мемуарные страницы написаны той же рукой. Он давно утверждал, что желание писать воспоминания отвечает требованию природы человека и что два этих загадочных феномена – воспоминания и музыка – связаны друг с другом («Дорогой раненой памяти»). Речь, конечно, не о каждом человеке, не о всяких воспоминаниях, не о любой музыке. Но в нашем случае все обстоит именно так: литературное творчество Фрида и творчество композиторское имеют единую основу – глубокую нравственную потребность.

Шестая, последняя на сегодня его книга, «Лиловый дрозд» – роман.

Итак, размышления об искусстве и человеке – воспоминания – художественная проза? Так описать эволюцию литературного творчества Фрида значило бы скользить по поверхности. Размышления рождены личным опытом, то есть воспоминаниями – иначе быть не может (все написанное, все, что ты сам способен сочинить, есть воспоминания), воспоминания неизбежно пробуждали размышления, пережитое подвергалось анализу. Теперь, с высоты полета «Лилового дрозда» хорошо видно, что потребность запечатлеть былое дополнялась другой потребностью, не менее властной. По-видимому, истинному художнику воспоминания в чистом виде вообще даются с трудом, ведь инстинкт влечет его к пересозданию реальности, сотворению небывалого. В этом признавались многие мемуаристы. «Художник – творец действительности. Правда или ложь – определяется лишь талантом…». Чувствовалось, что Фриду и раньше было тесно в рамках строгого документализма, что он не останавливался перед некоторым домысливанием, досочинением, дабы придать форму описываемому. Если воспользоваться излюбленными Фридом аналогиями с формой музыкальной, то жизненные факты уподоблялись заглавному мотиву, требующему развития и преобразования.

Неудивительно, что роман Фрида сполна обязан неистощимым запасам памяти. «Мне была дана уникальная возможность воочию увидеть то, что затем стало историей», – говорит он. Действительно, ныне осталось совсем мало людей, кто помнят Москву начала 20-х: «лучший в мире кинематограф “Ша нуар”» – на месте комбината «Известия», памятник Пушкину на противоположной стороне площади, Воробьевы горы как дачную местность. Кто помнит концерты А. Сеговия, Ж. Сигети, Э. Петри, О. Клемперера. Шахматный турнир с участием Р. Капабланки и Э.Ласкера. Еще меньше тех, кто дома, среди гостей отца видел и слышал А.Луначарского, игру молодых Н. Мильштейна и В. Горовица. Кто был свидетелем «золотого века» Московской консерватории и репрессий 30-х годов, кто присутствовал на исполнении Шостаковичем еще недописанной Пятой симфонии, кто пережил «антиформалистическую» кампанию конца 40-х.

«Я… не религиозен, но своя вера во мне сидит, – писал он автору этих строк.– У меня есть внутренне убеждение, что, дожив до фантастического возраста, когда все(!), о ком я пишу, умерли (большинство молодыми), я должен о них, которых почти никто уже не помнит, написать. И о многих увы, забытых событиях – тоже». Должен! В том же письме говорится: «Все написанное – правда… но либо пережитая мной, либо собранная из многих фактов, рассказов и т. д. Сочетание всей этой правды… с выдумкой было трудным…». Трудным, но для Фрида чрезвычайно органичным. Можно предположить, что автору самому бывает нелегко определить, где кончается работа памяти и начинается работа фантазии, да и так ли это важно…

Он неоднократно рассказывал такую историю. Многие классические музыкальные произведения он знает с детства в исполнении (на скрипке и рояле) отца. Играл тот по слуху, невыученные или забытые места заполнял собственными фантазиями. Впоследствии, слушая профессиональное исполнение тех же сочинений и обнаруживая «незнакомые варианты», то есть подлинный авторский текст, Фрид не всегда находил, что они лучше отцовских версий. Таковы же были рассказываемые отцом истории – о Бетховене и Гете, о последних днях Моцарта и многом другом. «Впоследствии обнаружил, что все происходило не совсем так… Но, думаю, его интерпретация всегда была верной».

Вдумываясь в биографию Фрида, начинаешь понимать: поздний возраст не обязательно выступает фактором, затрудняющим адаптацию человека в меняющемся мире. Более того: если судьба не подарила бы Фриду долгой жизни, его многочисленные таланты не раскрылись бы столь полно. Немецкий философ и социолог К. Манхейм утверждал, что тот, кто достиг определенной многосторонности, более приспособлен к общественным переустройствам, чем человек узкоспециализированный. Еще одно условие счастливого дара высокой адаптивности – терпимость ко всему иному. Кстати сказать, это качество – важнейшее в неписанном кодексе поведения на заседаниях клуба, притом, что высказывать несогласие отнюдь не возбраняется, и оно высказывается «открыто, прямо и порой бурно».

От самого Фрида отстаивание собственной точки зрения иногда, и не раз, требовало бесстрашия. В прессе прошлых лет зафиксированы его выступления в защиту 24 прелюдий и фуг, Десятой симфонии Шостаковича. Обсуждения этих сочинений в Союзе композиторов протекали с большим накалом, преобладали оценки негативно-критические, и приверженцы полуопального мастера составляли явное меньшинство. Показательно, что, неоднократно возвращаясь в своих воспоминаниях к творчеству и личности Шостаковича, Фрид деликатно умалчивает об этих фактах, лишь единственный раз глухо упомянув о них. Не «образумился» он и позднее, когда на клубных вечерах пропагандировал «советский музыкальный авангард», в котором лично ему было не все близко. Именно в клубе Фрида состоялись премьеры десятков сочинений А. Шнитке, С. Губайдулиной, Э. Денисова. В частности, начиная с 1966 года, прошло несколько авторских вечеров Шнитке, ряд заседаний – с его участием; клуб оказался единственным местом в стране, где было публично отмечено 50-летие композитора. По этому поводу автор биографии Шнитке небезосновательно замечает: «Фрид как деятель СК [Союза композиторов] был удивительно “непослушен”».

Британский психолог Д. Бромли предложил типологию стариков, использовав в качестве критерия способ приспособления к старости, то есть психологическую установку. Выделены пять типов, ориентированных соответственно: на конструктивную установку, защитную, установку зависимости, враждебности по отношению к другим («разгневанные старики»), враждебности, направленной на самого себя. Фрид, бесспорно, относится к первому типу: человек внутренне уравновешен, спокоен, удовлетворен эмоциональными контактами с окружающими, критичен в отношении к самому себе, но полон юмора и терпимости в отношении других; воспринимает старость как факт, оптимистически относится к жизни, жизненный баланс вполне положителен.

Как этого добиться? Универсальных рецептов не существует. Но одно «средство», найденное Фридом для себя, порекомендовать можно. Ингредиенты и способ приготовления: возьмите постоянные контакты с молодежью, старание ее понять и быть понятым ею, любовь к молодым; в уважительное отношение к себе добавьте немого иронии; не забудьте о необходимости жить продуктивно всю жизнь, не зная праздности, – тогда жизнь не кажется пустой и в поздние годы; рекомендуется также чувство нравственного долга – перед собой и близкими, перед прошлым и будущим; влейте все это в главные жизненные ценности, не подверженные дефолтам: природа, творчество, любовь.

«Я попал в старики не по призванию, а в силу неудачно сложившихся обстоятельств». Конечно, призвание Фрида – в другом. Но что здесь неудачного?


2005 г.
Нонна Шахназарова
доктор искусствоведения, профессор,

главный научный сотрудник

Государственного института искусствознания,

Заслуженный деятель искусств России.
ТРИДЦАТЬ ЛЕТ РЯДОМ
С Григорием Самуиловичем Фридом я познакомилась после вступления в Союз композиторов СССР, хотя, конечно, имя Фрида было мне знакомо и раньше. Я знала ряд его произведений, которые звучали в концертах, присутствовала на концертном исполнении его оперы «Дневник Анны Франк». Здоровалась, как и с другими членами Союза, встречаясь на разных мероприятиях. Я знала, что он вместе с моим другом Григорием Львовичем Головинским является создателем и руководителем Московского молодежного музыкального клуба, правда, сам клуб тогда находился на периферии моих интересов. Но однажды, увидев на афише тему очередного вечера – «Письма Шёнберга» – решила обязательно пойти. Напомню, что это были семидесятые годы, когда Шёнберг с его концепцией новой эстетики и новой техники музыкального искусства подвергался у нас резкой критике, а произведения всех композиторов – сторонников Нововенской школы – не допускались к исполнению. Тема была мне интересна и потому, что я буквально накануне закончила книгу, где одна из глав была посвящена именно Шёнбергу. Впервые в ней Шёнберг рассматривался не как разрушитель музыки, а как серьезный композитор, создатель не только новой техники музыкального письма, но и новой эстетики, где классические традиции использовались и интерпретировались в соответствии с новой, создаваемой Шёнбергом системой музыкального мышления.

Это собрание клуба мне очень понравилось. Ведущим – Фриду и Головинскому – удалось раскрыть сложную тему спокойно, достойно, как того и заслуживал Шёнберг. Было удивительно, как в атмосфере резко негативного отношения руководства Союза и к самому Шёнбергу, и к членам Союза – приверженцам его системы, удалось честно, не боясь последствий, представить истинное место этого композитора в современной музыке.

Была и на некоторых других вечерах, и всегда убеждалась в серьезности и уважительности, с которыми шла речь на клубе о музыке, в том, как свободно себя здесь чувствуют члены клуба и как заинтересованно участвуют в его работе.

Однако личных контактов с Фридом так и не было. Но однажды он сам пригласил меня и Марину Сабинину для беседы. Он просил Марину и меня войти в заметно поредевший к этому времени состав Совета клуба. Это в известной мере создавало дополнительные трудности для руководителей МММК.

Марина, несколько лет работавшая в Университете культуры Союза композиторов – «предшественнике» клуба, сразу согласилась: у нее уже был опыт сходной работы. У меня такого опыта никогда не было, и я не стремилась им овладеть. Поэтому сразу сказала, что вряд ли смогу уделять много времени клубу. Однако результат этой беседы оказался неожиданным для меня самой. Марина пришла на первое же собрание, активно в нем участвовала – и это стало единственным ее посещением клуба. Я приходила раза два-три, и в конце концов осталась здесь на тридцать лет. Вот за эти годы совместной работы, тесного общения с Григорием Самуиловичем я поняла, что судьба подарила мне встречу и дружбу с человеком, не побоюсь сказать, уникальным в нашем музыкальном сообществе.

Его неординарность не сразу бросалась в глаза, внешне как бы ни в чем особенном не выражалась. Только через личное общение, только узнав жизненные ситуации, через которые пришлось пройти Фриду, а также многообразие форм проявления его талантов, главную его мировоззренческую установку – ориентацию на нравственные, этические ценности, чем он руководствовался в течение всей своей жизни, – только тогда начинаешь понимать значительность фигуры Фрида.

Студентом консерватории композиторского факультета, где его учителями были Г.И.Литинский и В.Я.Шебалин, Фрид понял ограниченность и идеологизированность учебного плана, границы которого замыкались в крайнем случае импрессионизмом, в то время, когда уже покорял мир Стравинский, будоражил его своими новациями Шёнберг. Вместе со своими друзьями – С.Рихтером и А.Ведерниковым, столь же жадно стремившимися включиться в музыкальный XX век, он организовал кружок для изучения произведений современных композиторов. Естественно, это объединение просуществовало недолго. Сразу же по окончании консерватории Фрида призвали в армию.

Занятия в аспирантуре после войны помогло ему еще более усовершенствовать композиторское мастерство. Фрид вышел в свободное плавание композиторского творчества мастером, которому оказались подвластны практически все музыкальные жанры. В его «портфеле» и произведения симфонических и камерных жанров, и опусы вокальные и для отдельных инструментов; его интересовали и составы, которыми не часто пользуются композиторы академического толка. Так, им написан ряд произведений, завоевавших популярность, для оркестра народных инструментов. Он создавал музыку для драматического театра (главным образом, для Малого). Наконец, одной из вершин его творчества стали две монооперы «Дневник Анны Франк» и «Письма Ван-Гога». Обе с успехом прошли в ряде зарубежных стран. В Вене на премьере присутствовал президент страны. Лишь в 2013 году в театре Покровского в Москве была осуществлена постановка «Анны Франк».

Музыка – главная, но не единственная сфера деятельности Григория Самуиловича. Казалось бы, неожиданно, но для его натуры органично, у него открылся дар художника. Картины Фрида неоднократно выставлялись, в частности в Доме композиторов и в Музее музыкальной культуры имени Глинки. Затем его вдруг потянуло к писательству. И результат этой тяги – шесть изданных книг. Все эти его таланты, успешно реализованные каждый в отдельности, однако нашли свое высшее выражение, сфокусировались в почти забытом у нас таланте просветителя высочайшего класса, авторитет которого определен не только многообразием проявлений его художественных дарований, но прежде всего самой личностью, его уважительной и заинтересованной формой общения с аудиторией, достоинством, с которым он прожил почти столетие – такое столетие, в котором трудно было сохранить достоинство. «Нравственный закон внутри нас», о котором писал Кант, Фрид пронес через всю жизнь. И, став одним из руководителей Московского молодежного музыкального клуба, сделал этот постулат одним из главных принципов в своей работе. Музыка здесь была его союзником. Через нее он стремился внушить слушателям значение духовного воспитания личности.

Это может показаться невероятным, но в клубе звучали произведения сторонников «новой венской школы», подвергавшихся резкой критике со стороны руководства Союза композиторов. Как признавался А.Шнитке в беседе с А.Ивашкиным, сочинения его самого и его друзей – Э.Денисова, С.Губайдулиной – исполнялись в 1970 – 1980 годах практически только в «Клубе Фрида» и на понедельниках Э.Денисова.

Неизменным слагаемым клубных вечеров была музыка, но нередко обсуждались и различные вопросы современной культуры. И всегда Фрид подчеркивал нравственный аспект той или иной проблемы. Не случайно он стал своего рода духовным наставником для членов клуба.

Клубу Фрид отдал почти полстолетия своей жизни. Их них тридцать лет я была рядом с ним. Близкое знакомство и дружба, возникшие в процессе совместной работы, многое мне дали, показав наглядный пример бескорыстного служения столь благородной, столь необходимой нашему обществу идее духовного возрождения.



Александр Вустин
композитор,

член Союза композиторов РФ

«ЕСТЬ В ДОЖДЕ ОТКРОВЕНЬЕ…»





Мне всегда нравилось наблюдать, как дождь барабанит по оконному стеклу, как капли, ударяясь о него, на секунду зависают, и сквозь них на мгновение предстает миниатюрный перевернутый мир, но тут же вздрагивая, приходя в движение, они сталкиваются с другими каплями, с другими мирами и, сливаясь, змейкой ползут вниз.


Григорий Фрид.

Из романа «Лиловый дрозд»

Григорий Самуилович вошел в мою жизнь в 1957 г., и с тех пор постоянно я ощущаю поддержку – близкую и на расстоянии – этого выдающегося человека, огромного музыканта, чудесного художника.

Любой человек – тайна, любой человек – сложен. Но в Григории Самуиловиче, в глубине его души заложена нравственная основа, которая освещает и проясняет жизнь, дает опору многим, оберегает от роковых ошибок, поспешных выводов и решений. Эта основа – сердцевина творчества Фрида.

14-летним подростком пришел я в его класс, точнее, на занятия в его квартире на Студенческой улице. Это была эпоха так называемой «оттепели». Его дом был заполнен, помимо нот, художественными альбомами, книгами по искусству, репродукциями картин. Занятия превращались в обсуждение как узкопрофессиональных, так и общеэстетических, этических вопросов; открывались альбомы; за роялем проигрывались четырехручные переложения оркестровых сочинений; включался огромных размеров пленочный магнитофон. Вот тут-то и услышан был впервые Квинтет Шостаковича в авторском исполнении с бетховенцами, – с параллельным слежением по нотам (впечатление, преобразившее ребятенка чистого, как лист бумаги, в будущего музыканта). Или ставились грамзаписи: Шестая симфония того же автора, Четвертая Малера, бартоковская «Музыка для струнных, ударных и челесты»...

Это была лучшая из возможных «учёб». Но были и точные слова, и выразительные указания на детали композиции, и умные ссылки на мастеров. В наших «младенческих» работах поощрялась гармоническая (в духе Прокофьева) и интонационная (в духе Шостаковича) неординарность, шире – неординарность мысли. Учились не только на партитурах, но и на упомянутых художественных альбомах… Все это не отменяло и живую игру юного гения Алика Рабиновича в ансамбле с Учителем бетховенских квартетов. Тут же (занятия были коллективные) находились незабвенные Иосиф Андриасов, Борис Тобис, остроумнейший Геннадий Гладков. «За кадром» присутствовал чудо-ребенок Коля Корндорф; вскоре я узнал и Таню Смирнову, и Валерия Калистратова, обладавшего удивительной памятью, – десятилетия спустя он непринужденно напевал фрагменты сочинений своих соучеников... Всё это обрушилось на юного не вежду, пришедшего «с мороза» и не знавшего даже имени Малера, даже количества струн у виолончели, для которой, однако, с ходу начал писать сонатину в... Des-dur!

Умное и внимательное руководство Фрида сопровождалось неизбежной защитой неуравновешенного подростка в ситуациях, рискованных даже для «оттепельных» лет: в руки высокого начальства попала тетрадка со стишками, претендующими на модернизм (в убогом доморощенном представлении) – плод коллективной игры с друзьями. Записи подверглись суровой критике партийной организации, начисто лишенной чувства юмора.

Фрид, как мог, отстоял. Возвращая тетрадку, напутствовал, «не пить, не курить и не заниматься модернизмом». Как и все мудрые советы – они не исполнялись. О собственных неприятностях, по этому и другим поводам Учитель не рассказывал. Не они ли послужили причиной того, что с завершением моего обучения Фрид оставил педагогическую деятельность? Она, однако, по-своему продолжилась в начатом спустя несколько лет Московском молодежном музыкальном клубе. Впрочем, нити к Клубу тянутся еще с довоенных лет, с творческого кружка, который вели тогдашние студенты Фрид, Святослав Рихтер и Анатолий Ведерников, исполняя (и устраивая прослушивания) Стравинского и других новейших авторов.

Однако Фрид учил не только на чужих образцах, но – косвенно – и собственным примером. Косвенно – потому что никогда не выставлял себя в качестве примера. Постепенное узнавание его музыки началось для меня с Четвертого квартета – лаконичного, точного и благородного по стилю. Позже, в 60-е годы, запомнился концерт в БЗК, где Е. Светланов исполнил Третью симфонию для струнных и литавр, – это было время очевидного оживления после застоя первых послевоенных лет. Симфония была в русле этих живительных перемен.

Конец 70-х и 80-е отмечены углубленным «бетховенским» Пятым квартетом, Сонатой для двух фортепиано, Фортепианным квинтетом... Список этот неизбежно должен быть дополнен произведениями для альта, квинтетом «Федра», сонатами, концертами, – своего рода лейттембра души их автора, и шире, – лейттембра времени (Фрид, Шостакович, Шнитке). Но есть и другая область – музыка для театра и радио, которой Учитель посвятил чуть ли не всю жизнь; есть киномузыка и музыка для народного оркестра; есть фортепианные циклы для детей; есть еще перед войной написанные романсы, Скрипичная соната, ансамблевые, оркестровые сочинения – творчество, прерванное службой в действующей армии...

Сердцевина творчества Фрида – знаменитая «Анна Франк», «Поэзия» Ф.Г. Лорки и «Письма Ван Гога». Тот, кто хочет познать музыку мастера, которому только что минуло 90, должен начинать с этих произведений, – в них его душа и объяснение всего его пути. Их главная черта – исповедальность. Их язык – язык камерной музыки московско-ленинградской школы 60–70-х годов, обогащенный веяниями нововенцев и тембровым опытом послевоенного авангарда. Названная триада Фрида – достойнейший пример Школы. Притом это – волнующее, самобытное, подлинно свободное творчество (ставшее, наконец, исторически возможным), свободное самовыражение души художника, души автора. Общий фон высветлился, больше стало воздуха, легче – дышать...

Стало возможным и более открытое человеческое общение. «Я стал жить после пятидесяти», – примерно такие слова произнес Фрид. И как жить! Одновременно с музыкальным и просветительским ренессансом – всплеск творчества Фрида-живописца. Его живопись, как и его музыка, – исповедальна. Краски сдержанные, печальные. Композиции, удивительные в своей музыкальности. Картины – сны.

В поздних своих книгах Фрид рассказал о судьбах своего поколения, своего рода, семьи, о любимых людях, о навсегда исчезнувшем быте довоенной Москвы. «...И понял он, что все они, кого он любил... связаны с ним теми таинственными нитями, которые определяют судьбу человека... И порвись одна из них, и судьба была бы иной...», – говорит вымышленный герой одного из его повествований.



Судьба Фрида – одно прекрасное целое, напоминающее дерево с разветвленной кроной. Эта крона всегда будет прикрывать меня от жестоких палящих лучей. И в тени этой раскидистой кроны смятенная душа всегда найдет утешение и поддержку.
2005 г.







Сергей Яковенко

вокалист, народный артист России,

доктор искусствоведения, профессор,

член Союза писателей РФ
Каталог: docs -> pubs
pubs -> Неформальное, информальное образование и медиаобразования: политика и практика для целей развитие критического мышления и формирования информационной безопасности личности
pubs -> Демидов А. А. Медиаобразование 4-2012 с. 33-36 Рефлексия по поводу развития кинообразования в современной России Волею Волею Судьбы три года назад оказался в Северной столице и помимо развития моо «Информация для всех»
pubs -> Информация для всех
pubs -> А. А. Демидов, научный сотрудник Центра экономики непрерывного образования
pubs -> Законодательство штата Техас о спорте Москва 2012 ; 349. 23; 34. 096; 347. 83; 340. 13
pubs -> Революция vs демократия
pubs -> А. А. Козлова О. Ю. Синяева
pubs -> Молдавия: этнополитика в исторической памяти Владимир Штоль – доктор политических наук, профессор, главный редактор журнала «Обозреватель–Observer»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал