Вариации длиною в жизнь


«ЕГО ПРИЗВАЛИ ВСЕБЛАГИЕ…»



страница3/11
Дата01.03.2018
Размер5.14 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

«ЕГО ПРИЗВАЛИ ВСЕБЛАГИЕ…»
Вспоминая Григория Самуиловича, пытаясь воссоздать его образ, невольно задаешься вопросом: к какому типу личности (высшей нервной деятельности по Павлову) его отнести – художественному или мыслительному? Когда слушаешь замечательную музыку композитора, образную, глубокую, всегда волнующую, или рассматриваешь его картины, не возникает сомнения в том, что это прежде всего художник, воспринимающий жизнь эмоционально, посредством чувства и интуиции. Когда же углубляешься в его книги, вспоминаешь клубные вечера, спаянные его конструктивной мыслью и логикой, ошеломляющей эрудицией, восстанавливаешь в памяти всегда оригинальные логические рассуждения по ходу репетиций, приходишь к выводу, что он, несомненно, мыслитель, теоретик. Но всё вместе это ни на кого не похожая, органично слитая планета, имя которой – Григорий Фрид.

Когда-то по поводу задушевных друзей – Герцена и Огарёва – шутили: у одного из них весь талант ушёл в ум, а у другого весь ум в талант. В случае с Г.С.Фридом ничего никуда не уходило – композитор органично сочетал оба начала, что красноречиво подтверждалось в процессе нашего многолетнего общения.

Сначала, будучи молодым солистом радио, я познакомился с вокальным циклом Григория Самуиловича «Сонеты Шекспира», много пел его в концертах и «живьём» у микрофона, а потом сделал фондовую запись. Это произведение своей красотой и глубиной проникновения в поэтический текст привлекло в своё время внимание великой камерной певицы Зары Александровны Долухановой. Она исполнила несколько сонетов в Большом зале консерватории, но, к сожалению, записи не оставила.

С годами нас очень сблизил клуб. Нет нужды напоминать, какое место он занимал в жизни Григория Самуиловича. Однажды я услышал от него такое признание: «Когда критикуют мою музыку, я отношусь к этому спокойно – мало ли бывает несовпадений вкусов, эстетических представлений… Но когда неудачно проходит клуб, пусть даже при внешнем успехе, это заметно лишь мне одному, я переживаю, не сплю ночь и анализирую ситуацию».

Как-то раз Григорий Самуилович позвонил мне очень взволнованный и попросил о помощи – из-за длительного ремонта в Доме композиторов клуб на целый год становился бездомным. Естественно, он не мог такого допустить. Я «приютил» фридовское дитя в ЦДРИ, о чём композитор всегда помнил и неоднократно благодарил меня и лично, и со сцены. Это лишний раз говорит об отношении его к любимому делу, о том, как были важны для него регулярная «вспашка» и «культивирование» музыкального интеллекта слушателей, взращивание прекрасных плодов.

Особенно часто, едва ли не каждый день, мы общались в период создания композитором и подготовки к исполнению монооперы «Письма Ван-Гога». Уже при отборе материала – писем гениального страдальца – Григорий Самуилович знакомил меня с либретто. Я же, не теряя времени, обзавёлся хорошими репродукциями автопортретов художника, их всего 43, и биографическими книгами. Больше всего мне помог в постижении личности Ван-Гога капитальный труд Анри Перрюшо.

Постепенно рождался клавир, я получал ноты, картину за картиной, и сразу же осваивал материал. Григорий Самуилович отобрал двадцать писем, отражающих разное эмоциональное состояние художника, от умиротворённого до экстатического, а я совмещал их с автопортретами. Мы пришли к выводу, что для сценического воплощения монооперы необходим режиссёр, и я обратился за помощью к Юрию Васильевичу Катину-Ярцеву, который до этого помогал мне в работе над монооперой Буцко «Записки сумасшедшего». Так мы и трудились втроём несколько месяцев вплоть до оркестровых репетиций. Замечу, что «Письма» полуторачасовое атональное сочинение, и «размять», освоить его было отнюдь не просто. Но публика не замечала сложности языка и всегда была искренне взволнована, сопереживала, настолько органична и талантлива была музыка, да и само содержание писем клокочет драматизмом. Нередко в зале даже мелькали платки.

Ещё один характерный штрих к портрету композитора. Во время подготовки к премьере зашёл разговор о том, где её проводить. «Конечно, в очередной четверг на вашем Клубе, – это гарантирует интерес и успех у публики, что так важно для первого исполнения, для дальнейшей жизни сочинения», – убеждал я. «Нет, Сергей Борисович, – возражал Фрид, – Может сложиться впечатление, что я «использую служебное положение». В то время большим авторитетом у музыкантов пользовался «собрат» МММК – «Клуб камерной музыки», возглавляемый авторитетным музыкантом, профессором Московской консерватории Марком Владимировичем Мильманом, моим большим другом. Вот он и предложил устроить премьеру на его «территории».

О концертной жизни этого произведения можно говорить долго, ведь я исполнял его во многих городах с разными дирижёрами: неоднократно в Москве – с Юрием Николаевским и Марком Эрмлером (с ним, кстати, осуществлена запись); в Ленинграде – с Эдуардом Серовым; в Новосибирске – с Арнольдом Кацем; в Нижнем Новгороде – с Александром Скульским… Ещё в Свердловске, Омске, Барнауле, Хабаровске, Ростове-на-Дону, Петрозаводске… И каждый раз концерт становился событием музыкальной жизни, имел большой успех и обязательно рецензировался.

Не могу сказать, что Григорий Самуилович бурно реагировал на мои рассказы о том, как успешно прошло очередное исполнение, какой всплеск эмоций вызвало у публики, сколько комплиментов звучало в адрес автора. Возможно, ему было приятно это слышать, но внешнее выражение эмоций всегда оставалось весьма сдержанным. Помните пушкинские строки:



Поэт! Не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдёт минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,

Но ты останься твёрд, спокоен и угрюм.

Конечно, не всё в этих строках про Фрида. Будучи публичным человеком, лидером и организатором творческого клуба, увлекающего и объединяющего людей, он не мог презирать толпу, но относительно твёрдости и спокойствия, равнодушия к успеху – это про него.

Однажды я даже всерьёз обиделся на Григория Самуиловича из-за его, как мне казалось, излишней сдержанности, холодности и даже равнодушия. Накануне премьеры монооперы в Ленинграде я проснулся ночью совершенно больным, с высокой температурой. Стало ясно, что в таком состоянии петь, выдерживая полуторачасовую нагрузку, невозможно. Принять решение, наутро сообщить об этом Фриду и уехать в Москву было непросто – Григорий Самуилович уже неделю работал с ансамблем и дирижёром, приехав на несколько дней раньше меня; в исполнении участвовал уважаемый коллектив – квартет имени Танеева – и другие замечательные музыканты, которым освободиться на длительный срок было непросто, да к тому же и билетов в кассе уже не было. Но что поделаешь – из-за гриппозного состояния у меня напрочь исчез певческий голос, и даже разговорный «не слушался». Под утро в моей тяжёлой от болезни и нелёгких раздумий голове мелькнула спасительная мысль: а почему, собственно, голодный, холодный, нечастный Ван-Гог должен петь красиво? Важно, чтобы физических сил хватило, а больной голос тут не помеха.

Вечером, ощущая слабость из-за температуры, я вышел на сцену переполненного зала и «запел»: «Дорогой брат! Пишу тебе, сидя в маленькой комнатке, которая служит мне мастерской…» Из горла вырывались какие-то сиплые звуки, да и их приходилось «добывать» с усилием. Интонировать мне удавалось довольно чисто, и, поскольку монологи исполняются фактически Sprechstimme, то без belcanto в интерпретации партии можно было вполне обойтись. «Скитающийся по чердакам художник вполне мог простудиться и захрипеть», – подбадривал я сам себя и старался возместить вокальные недостатки актёрским наполнением, эмоциональными выплесками.

В высшей степени компетентная публика – уважение к Григорию Фриду, интерес к его новому сочинению собрал в зале известных музыкантов – приняла исполнение тепло, нас с композитором много раз вызывали на поклон. Любопытно, что известный критик Михаил Бялик в своей рецензии написал: «Красивый баритон Сергея Яковенко, которого мы слышали неоднократно, – в частности, он исполнял в Ленинграде шубертовский «Зимний путь» в дуэте с Марией Гринберг, – в этот вечер невозможно было узнать. Певец нашёл новые вокальные краски, отыскав подлинный до нерасторжимости со своим героем тембр. Мы не могли слышать голос несчастного Ван-Гога, но, казалось, именно так он должен был звучать».

На банкете после ленинградской премьеры Фрид тепло благодарил участников, для всех нашёл добрые слова. Когда очередь дошла до меня, он сказал, что Сергей Борисович, исполняя монооперу не в первый раз, как всегда оказался на высоте. И всё! А я-то ждал, что мой творческий подвиг будет отмечен особо. На обратном пути в поезде Григорий Самуилович заметил: «Вы на этот раз пели как-то по-другому, но тоже убедительно». Мне было очень обидно – какая нечуткость и даже чёрствость! Но моя обида улетучивалась по мере выздоровления. Слезу у автора выжать не удалось, но я всё-таки победил и правильно поступил, выйдя на сцену и не сорвав моноспектакль.

Из других исполнений мне особенно запомнились ещё два. В Новосибирске мы сотрудничали с замечательным дирижёром Арнольдом Михайловичем Кацем. Он создал удивительный симфонический коллектив, один из лучших в мире, и полвека простоял за его пультом. Дирижёр предложил использовать вместо квартета, как задумано у автора, всю струнную группу. Я посоветовался с Григорием Самуиловичом, он не возражал, и в результате сопровождение, а особенно инструментальные номера зазвучали красочнее и выразительнее. Жаль, что в таком варианте произведение не записано.

В характере моего друга Арнольда Каца, выдающегося мастера, присутствовало некое гусарство. Он неустанно трудился, но не любил обнародовать свою «кухню» – пусть думают, что всё ему даётся легко, и даже не прочь был иногда прихвастнуть, бравируя своим сверхпрофессионализмом. После успешного концерта он, довольный, спросил меня: «Ну, кто тебе с двух репетиций так саккомпанирует труднейшее полуторачасовое сочинение?» И действительно, я, стоя спиной к оркестру, был абсолютно свободен в своих порывах. Музыканты, благодаря мастеру-дирижёру, чутко реагировали на каждое моё rubato, оркестр буквально дышал со мной. Но я разоблачил хитреца: «Со мной действительно было всего две репетиции. А как быть с теми десятью, который ты провёл до моего приезда?» «Вот предатели-музыканты! Всё-таки настучали! Всех немедленно уволю!» И мы дружно рассмеялись.

Незабываемо исполнение «Писем» на Декабрьских вечерах в Музее изобразительных искусств в Москве. С помощью друзей-художников Фриду удалось уговорить главного хранителя музея снять со стен, а, стало быть, и с охраны две картины Ван-Гога и расположить их на мольбертах около сцены. Первая из них – портрет доктора Рея. В опере звучит такой фрагмент письма Винсента к брату Тео: «Доктор Рей говорит, что я ел слишком мало, лишь алкоголь и кофе. Но я не достиг бы той яркости жёлтого цвета, если бы чересчур жалел себя». И я произносил этот яростный монолог, обращаясь непосредственно к портрету Рея. Меня такое откровение потрясает – человек сознательно добывает нужные краски из собственной печени!

Второй картиной, стоявшей у сцены, оказалась «Прогулка заключённых», фактически сорок четвёртый автопортрет Ван-Гога – там художник среди идущих по кругу узников изобразил и себя. Конечно, вольтаж исполнения монооперы благодаря этим подлинным «документам» зашкаливал. Но я искренне сочувствовал хранительнице музея, которая иногда попадала в поле зрения: она была напряжена и взволнована, но отнюдь не музыкально-драматическим действом – снятые с охраны многомиллионные шедевры ей, очевидно, хотелось как можно скорее вернуть на место. А самым счастливым ощущал себя в этот вечер Григорий Самуилович: две его ипостаси – музыка и живопись – слились воедино, монологи на фоне картин звучали пронзительно как никогда.

Мне запомнился забавный и поучительный рассказ Фрида о голландском вояже. В эту страну он попал по приглашению прекрасного скрипача, нашего старинного доброго друга Марка Лубоцкого. Положительных впечатлений композитор вывез оттуда массу, с удовольствием общался со многими бывшими москвичами, в частности, с концертмейстером Квартета имени Бородина Ростиславом Дубинским и его женой пианисткой Любовью Едлиной – ветеранами клуба. И вот однажды, во время общего застолья в честь гостя, Марк стал рисовать радужную картину жизни Фрида в Голландии – ведь его творчество магическим образом связано именно с этой страной – тут и «Письма Ван-Гога», и «Дневник Анны Франк»… Конечно же, его примут здесь с распростёртыми объятиями, оценят масштаб таланта, да и друзья помогут «акклиматизироваться». Григорий Самуилович поблагодарил за тёплое участие в его судьбе и рассказал такой анекдот: приговорённого к смерти палач на телеге везёт из Тауэра на место казни. «Да будет проклят этот кошмарный английский климат, вечно мерзкая погода, дождь, туман, пронизывающий ветер… Даже перед смертью нельзя полюбоваться на солнышко, на голубое небо!» – сетует приговорённый. «Вам-то хорошо, – завидует палач, – в дождь и ветер только в одну сторону едете. А мне по такой погоде ещё предстоит назад возвращаться!» Умные собеседники оценили аллегорию, поняли, что билет взят Фридом в обе стороны и больше к этой теме не возвращались. Думаю, он мог бы писать музыку в любом месте, но как оставить любимое детище, клуб, в который за десятилетия вложено столько душевных сил!

Судьба Григория Самуиловича складывалась отнюдь не безоблачно, она вместила в себя драматические и даже трагические события. Мне всегда казалось, что в его душе таится глубокая безысходная печаль. Но это не мешало Фриду жить ярко, истово, сублимировать творческую энергию, объединять людей. Удивительно, как одна жизнь смогла вместить столько деяний, событий, воспоминаний! Его рассказы поражали – казалось, наш современник просто не способен столько пережить.

Например, как-то речь зашла о показе в Союзе композиторов Сергеем Сергеевичем Прокофьевым нового сочинения. «Я прекрасно помню это прослушивание, которое происходило в 1934-м году. Своё мнение высказали тогда Мясковский, Глиэр, Ипполитов-Иванов, Василенко, Шапорин… А я, будучи девятнадцатилетним студентом, с благоговением им внимал»… Размышляя о большой жизни и судьбе Григория Самуиловича Фрида, я вспоминаю тютчевские строки:
Блажен, кто посетил сей мир 

В его минуты роковые! 

Его призвали всеблагие 

Как собеседника на пир. 

Он их высоких зрелищ зритель, 

Он в их совет допущен был — 

И заживо, как небожитель, 

Из чаши их бессмертье пил!

А.Асмолов

Михаил Уткин
виолончелист, народный артист РФ,

художественный руководитель концертного

филармонического объединения Москонцерта

«МОСКОВСКОЕ ТРИО»:

ЛЮБОВЬ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА
Трудно поверить, что этого мудрого и веселого человека уже нет среди нас! После ухода Григория Самуиловича Фрида сотни людей, знавших его, продолжают говорить о нем в настоящем времени, а его любимое детище навсегда остается «Клубом Фрида».

У «Московского трио» с Московским молодежным музыкальным клубом, который создал и больше сорока пяти лет возглавлял этот замечательный человек, сложились особые, дружеские и доверительные отношения. Сейчас и не припомнишь, когда они начались – в студенческие годы, еще не знакомые друг с другом, мы уже выступали на знаменитых «четвергах» в Доме композиторов. Впервые «Трио» в его нынешнем составе появилось в клубе 2 ноября 1989 г., исполнив Гайдна, Брамса и Равеля, и это стало обоюдной «любовью с первого взгляда». Сколько всего было сыграно, можно сказать точно: 54 концерта нашего ансамбля (плюс десятки сольных выступлений и классных вечеров), 63 крупных произведения 36-ти композиторов, не считая отдельных частей из произведений. В частности, мы сыграли все, написанное для трио Моцартом, Бетховеном, Брамсом, Шубертом, Рахманиновым… Во многом благодаря и нашим выступлениям члены клуба стали настоящими знатоками этого жанра – ведь некоторые трио исполнялись не единожды, были особо любимы аудиторией. Первые среди них – это произведения, дорогие сердцу Григория Самуиловича: трио Мендельсона и Шуберта, с которыми связаны его детские воспоминания о том, как родители играли эту прекрасную музыку дома.

Я хорошо помню свое первое выступление в клубе… У меня, как и у многих молодых исполнителей, это вызвало ощущение причастности к истории, да к тому же чего стоила возможность встретиться с композитором, написавшим «Дневник Анны Франк» и «Письма Ван Гога», четыре симфонии, пять квартетов, музыку к пятнадцати кинофильмам и многочисленным театральным спектаклям. Шанс выйти на сцену, помнящую великих композиторов и исполнителей настоящего и недавнего прошлого, приводил в волнение и трепет. Сама фигура ведущего, его удивительное, аскетичное и вдохновенное лицо, его доброжелательное отношение к гостям клуба, точность и даже педантичность во всем, его проницательный, оценивающий взгляд, выдающий мудрость и доброту, просто очаровывали.

Я много слышал о клубе от своих старших коллег. В Москве все знали, что там царит неслыханная свобода – и в выборе исполняемого репертуара, неподверженного цензуре, и в ярких и свободных диспутах о современной музыке и искусстве вообще. Жаркие дискуссии, однако, никогда не переходили определенных рамок, и примиряла спорящих авторитетная и уравновешенная манера ведущего.

Позже, когда концерты «Московского трио» в клубе стали регулярными, меня особо поражало умение Фрида слушать музыку. Со своего места я хорошо мог видеть его во время исполнения. Он слушал так сосредоточенно, что при нем нельзя было «халтурить», играть «вполсилы», приходить не подготовленным! Я научился читать его реакцию, замечать, что ему понравилось, а что – нет, и когда он аплодирует искренне, а когда – из вежливости…

Сколько было историй, связанных с нашими концертами в клубе! Зимой, в лютые морозы, отключалось отопление в Доме композиторов, и весь зал сидел в шубах, а у нас деревенели руки… В конце 90-х, во время исполнения до-минорного трио Брамса, в зале вдруг погас свет. Легкое замешательство, слава богу, не переросло в панику, и мы продолжали играть в кромешной тьме. Первая часть закончилась громовыми аплодисментами. У некоторых присутствовавших оказались при себе свечи и фонарики, но этого явно не хватало, вторая часть тоже была сыграна практически наизусть. Надо напомнить, что в это время в стране один за другим происходили ужасные теракты, так что мысли лезли в голову нехорошие… Тем более, что вышедшие на улицу люди, вернулись и сообщили: света нет нигде – ни на Тверской, ни в окрестных дворах! Лишь минут через двадцать внезапно дали свет!

Почему-то наши выступления часто совпадали с трагическими событиями. 20 октября 1994 года, через день после взрыва в редакции «Московского комсомольца», при котором погиб Дмитрий Холодов, мы вместе с Фридом начали наш концерт с минуты молчания. Так же было и 2 марта 1995-го, на другой день после убийства Влада Листьева…

Со временем «Московское трио», наряду с фортепианным дуэтом Е.Сорокиной и А. Бахчиева, Натальей Гутман и «бородинцами», стало самым частым и желанным гостем «фридовских четвергов». А вскоре мы стали даже неким «талисманом» клуба – именно нашими концертами открывались и завершались годы и сезоны. Самыми примечательными оказались для нас 900-й и 1000-й клубные заседания, вечер, посвященный, 95-летию Фрида – основателя клуба, а также 40-й по счету концерт «Московского трио» на клубной сцене. Об этом нашем юбилее Фрид сообщил зрителям перед началом концерта – ведь с самого основания клуба Григорий Самуилович скрупулезно вел летопись всех выступлений! Многие программы составлялись по согласованию с ним и были воплощением выработанной им репертуарной стратегии.

Уникальный талант Фрида в разных областях искусства просто поражал! В конце 90-х мы познакомились с его живописными работами. Производил сильное впечатление их скупой, несколько мрачноватый колорит, композиции, в которых доминирующей была тема одиночества – пустые комнаты с простыми стульями и столами, люди, стоящие у окна… Воспоминания детства и юности, груз прожитых лет, память о родителях и ушедших друзьях? Наверно, нелегко пережить свое поколение! На выставке картин Фрида в Музее имени Глинки мне даже довелось выступить перед собравшимися на вернисаже со словами об авторе. Сделать это было непросто, так как сам автор присутствовал здесь же и не простил бы мне излишнего славословия. Фрид вообще был воплощением скромности – в отличие от большинства композиторов, он никогда не намекал исполнителям (сотни которых прошли через клубные концерты) о своем желании услышать в их исполнении свои произведения! Скорее наоборот – он, казалось, «стеснялся» своих опусов – первоклассных, интереснейших, безусловно имеющих право на широкую аудиторию. Теперь я понимаю, что его несколько «старомодное» воспитание не допускало того, чтобы его, руководителя клуба, можно было заподозрить в использовании своего положения в личных целях.

А талант Фрида-писателя – это особая, волнующая тема! Его книги, которые дороги мне, в том числе и теплыми, трогательными дарственными надписями автора, поражают живым и ярким слогом; они ломали рамки традиционной мемуаристики и становились фактом истинно художественного творчества. Кто еще из музыкантов смог бы написать что-то равное лучшим страницам «Писем к внуку» или «Дорогой раненой памяти», где проза так тесно переплетена с поэзией?

Осенью 2005 года мы вместе с активом клуба отмечали 90-летний юбилей Фрида. Актив – это его супруга Алла Митрофановна, композитор А. Вустин, певец С. Яковенко, «Московское трио», доброжелательная и приветливая А.С. Седова – заместитель директора Дома композиторов, а также друзья клуба, люди разных возрастов и профессий, объединенные искренней любовью к Григорию Самуиловичу и к его детищу, ставшему неотъемлемой частью музыкальной жизни Москвы. Каждый по-своему, эти энтузиасты сотворили чудо человеческого общения – сделали так, что, отложив все свои дела и заботы, люди шли в Дом композиторов, чтобы слушать… Шли, чтобы обмениваться мыслями, новостями и впечатлениями, наслаждаться прекрасной музыкой в достойном исполнении, чувствовать себя частью единого, большого и важного дела.

Меня и моих коллег всегда восхищала огромная жизненная энергия Фрида, его юношеская реакция на события, происходящие в России, – в политике, в искусстве, в повседневной жизни. Каким многогранным явлением был этот человек, в юности знавший Луначарского, Шостаковича! Свидетель великой эпохи, заставший корифеев исполнительского искусства – Бруно Вальтера, Прокофьева, Гольденвейзера, Ойстраха, Софроницкого, Нейгауза, Собинова, Квартет Страдивариуса, Персимфанс… Талантливый организатор, приглашавший для выступлений на сцене Дома композиторов Юдину, Гринберг, Спивакова, Кремера, Квартеты имени Бетховена и Бородина, Ахмадулину, Юрского. Новатор, смело принимавший в клубе Шнитке, Губайдуллину, Денисова и Екимовского, «Машину времени», молодых поэтов-бардов … Большой музыкант, юность которого прошла в среде, по сути в другом человеческом измерении, где превыше всего ценились порядочность, честность, верность своему делу и своему слову…

Позже наши отношения стали настолько доверительными, что Григорий Самуилович стал приглашать для выступлений в клубе наших младших коллег, воспитанников, студентов и аспирантов консерваторских классов Александра Бондурянского и Владимира Иванова, молодых артистов и коллективы Концертного филармонического объединения Москонцерта, художественным руководителем которого я стал в 2010 году. Это было полностью в русле традиций клуба, во все времена дававшего путевку в большую концертную жизнь талантливой молодежи.

Последний «фридовский» сезон 2011/2012 года прошел уже в период болезни нашего старшего друга. Ему стало сложно отправляться из своего Беляево в центр, и проводить в Доме композиторов практически весь день. Мы регулярно созванивались, обсуждали программы, докладывали ему о том, как прошел концерт. Отсутствие Фрида ощущалась очень остро. Так нужен он был всем нам за столиком у микрофона, так нужна была его традиционная фраза: «Начинаем очередное, … заседание клуба», так не хватало его доброжелательных и объективных комментариев к прозвучавшему со сцены! С высоты своего композиторского, музыкантского и вообще жизненного опыта он очень точно и порой парадоксально оценивал музыку и ее исполнение, направляя реакцию аудитории, подсказывая ей тему для разговора, размышлений, а чаще – для того и другого.

Григорий Самуилович Фрид оставил нам свою ауру Добра и Человечности, нормы высокой нравственности и профессионализма. Сотни и тысячи последователей-энтузиастов несут его просветительские идеи. Десятки «клонов» созданного им клуба продолжают его дело в разных городах и странах. Пусть живет оно еще долгие–долгие годы…
Татьяна Зеликман

пианистка, профессор Российской академии

музыки им. Гнесиных, заслуженный

работник культуры Российской Федерации

ОН БЛАГОСЛОВЛЯЛ МОИХ УЧЕНИКОВ…
Только теперь, с течением времени,

повсюду и во всем начинают замечать

ужасную пустоту, образовавшуюся после

исчезновения этой громадной фигуры, значение

которой измеряется ее незаменимостью.

Ведь все подлинно своеобразное

незаменимо – эту истину надо признать.
И. Стравинский.

На смерть С. Дягилева.

Из книги «Хроника моей жизни»

Эти слова удивительно созвучны тому ощущению, которое, думаю, испытывают многие люди, имевшие счастье знать Григория Самуиловича Фрида – личность неповторимую, уникальную во всех отношениях. Имя «Фрид» вмещает в себя целый мир – светлый, духовно насыщенный, уводящий от повседневности.

Он оставил значительное наследие в разных областях искусства – прекрасную музыку, чудесные картины, интереснейшие книги, которые обобщают события его богатейшей биографии, охватившей почти целое столетие. Однако не всякая личность, даже очень заметная, обладает таким редким даром притягивать к себе людей, раскрывая в них все лучшее, что в них заложено. Безусловно, это было проявлением еще одного его таланта – «человеческого», выраженного в любви к людям и способности их понимать. С ним всегда хотелось обсудить что-то существенное и, вместе с тем, общение это располагало к доверительности и искренности.

Мы познакомились в Доме творчества композиторов «Руза». С тех пор «Руза» всегда ассоциировалась с Фридом. Он и его жена Алла для меня и моей семьи неотделимы друг от друга. Итак, мы познакомились в Рузе. До того я знала о существовании композитора Фрида лишь по нескольким детским фортепианным пьескам, публиковавшимся в хрестоматиях для начинающих. В столовой Дома творчества я сразу приметила красивое выразительное лицо и поинтересовалась, кто это. Потом мы разговорились, и я была тотчас же совершенно пленена его обаянием. Мы стали наведываться на дачу, где жили Фриды. Помню его сидящим за деревянным столом возле дачи со стопкой бумаг – он работал над очередной книгой. Казалось, он искренне радовался гостям и всегда приветливо предлагал присесть. Разговоры с ним были настолько интересны и содержательны, что всякий раз жалко было уходить. Примечательно, что это никогда не было односторонним общением с «патриархом» – вы всегда чувствовали его живейшее внимание к собеседнику. Это, несомненно, редчайший дар! Ведь все чаще мы сталкиваемся с безнадежным эгоцентризмом, поглощенностью собой и, в сущности, некоторым безразличием к ближнему. Здесь был прямо противоположный случай. За этим его умением слушать другого человека угадывался врожденный острый ум, редкий такт и, конечно, мудрость, которая, как мне кажется, была изначально присуща его натуре и лишь обогатилась прожитыми годами. Собеседник невольно чувствовал масштаб этой личности. Интуитивно возникало огромное уважение, исключавшее всякую фамильярность в общении с ним, и создавало естественную дистанцию. Разница в возрасте здесь была, скорее, лишь дополняющим обстоятельством. Однако сам он ничуть не стремился эту дистанцию подчеркнуть – напротив, с исключительной простотой и естественностью общался с людьми самого разного возраста, особенно с молодежью, всегда находя с ними общий язык. Думается, именно эти человеческие качества, обаяние личности, помимо широты и уровня художественных интересов, позволили ему в течение стольких лет быть душой его клуба, неизменно привлекая туда все новых и новых людей, и все более молодых любителей музыки.

Пишу эти заметки на даче в «Рузе» и вижу Фрида, сидящего у костра, куда к вечеру стекались обитатели Дома творчества. Слышу его голос, и при этом воспоминании на душе становится светлее. Костер был для него, своего рода, продолжением клуба, выражением насущной потребности в общении. На костер шли, прежде всего, «старожилы», давние знакомые Григория Самуиловича. Но каждый год огонек костра притягивал к себе новых друзей. Здесь обсуждались темы, охватывающие самый разнообразный спектр интересов: не только музыка, но и история, философия, живопись, театр и многое другое. Иногда наши вечерние посиделки заканчивались веселыми анекдотами.

Стоит заметить, что широта воззрений и образованность Фрида отнюдь не означали «всеядности». Его отношение к различным явлениям искусства, в том числе музыкального, было очень индивидуальным. У Г.С. были свои вкусы, и он очень эмоционально высказывался в адрес тех или иных произведений. Иногда эти оценки могли быть резко отрицательными. Порой это способствовало возникновению дискуссий, что само по себе доставляло Фриду большое удовольствие. Ведь дискуссия была стихией клуба в пору его создания и расцвета! Г.С. не раз сокрушался, что полемический запал в клубе с годами заметно сник. Он шутливо замечал, что клуб вначале назывался «Молодежный», ведь в зале была молодежь, в то время как «мэтры» – на сцене, а теперь наоборот: молодежь – на сцене, а старики – в зале. Зато дискуссии частенько разгорались на кострах в «Рузе», и Г.С. бывал этим весьма доволен. С уходом Фрида «Руза» как будто опустела, потеряла свой центр притяжения.

Однажды в первое лето нашего знакомства, Григорий Самуилович спросил меня, не хочу ли я в следующем сезоне провести в клубе вечер с моими учениками. О клубе я знала, но, к большому сожалению, никогда раньше там не бывала (недостаток времени, житейская суета, совмещение работы и учебы и т. д. – сейчас досадно оправдывать себя этим, но время не повернешь вспять!). Я с радостью согласилась. В то время я работала только в специальной школе-одиннадцатилетке им. Гнесиных с учениками доконсерваторского возраста. Среди них были очень талантливые ребята. Мы, естественно, постарались подготовить хорошую программу. Атмосфера вечера была совершенно особенная и это сразу почувствовали дети. На сцене – Г.С. Фрид, Н.Г. Шахназарова и Г.Л. Головинский. В зале – интеллигентная публика, воспитанная многолетними посещениями клуба, сыпавшая вопросами – все это было ново, вдохновляло юных артистов, и они старались изо всех сил. С тех пор в начале каждого учебного года мои ученики не без волнения подходили ко мне с вопросом: «А когда мы у Фрида?». Это был их самый любимый и самый ответственный концерт в году!

Меня всегда восхищало и трогало, с каким пристрастием Григорий Самуилович относился к каждому предстоящему «четвергу», как важно для него было выстроить идею каждой программы, и я уверена, что так было все 45 с лишним лет! Я тоже старалась, по возможности, художественно «решить» программы «моих» вечеров, что на самом деле, не так просто, когда речь идет об учениках, особенно детях. С тех пор, как я начала работать также и в вузе, репертуарный диапазон стал шире и позволял осуществлять более интересные замыслы. Так, в год юбилея Шумана мы смогли подготовить монографическую шумановскую программу, включив туда и ансамбль в два рояля, и ряд достаточно редко звучащих вещей. Были и другие, довольно нестандартные варианты программы.

Григорий Самуилович предоставлял мне полную свободу в выборе участников концертов – ему меньше всего хотелось, чтобы это были обычные классные вечера. Он предлагал приглашать также моих бывших учеников. Они всегда с радостью откликались! Иногда и я принимала участие в наших концертах.

У Фрида было исключительное чутье к любому проявлению творческого начала. Это передавалось и аудитории клуба. Публика вместе с Фридом безошибочно «вычисляла» самых одаренных среди моих подопечных, и вот уже кого-то из них приглашали дать сольный концерт в следующем сезоне. Это зачастую становилось их дебютом, своего рода, «путевкой в жизнь». В клубе «начинали» Костя Лифшиц, Костя Шамрай, Даня Трифонов и другие мои ученики, ставшие позже концертирующими артистами.

Меня всегда подкупала заинтересованность Г.С. в судьбе этих ребят, его беспокойство за них. Он заботливо расспрашивал об их делах, всегда был готов помочь, что-то посоветовать. Поразительно, что до последних дней он сохранил неувядаемую душевную молодость, жадное любопытство ко всему новому, талантливому. По сути, в этом восприятии жизни он оказывался значительно моложе и пытливее большинства из нас, с годами во многом утерявших прежний юношеский пыл и увлеченность. Так, например, узнав, что мой, многократно выступавший в клубе, одаренный студент Саша Кудрявцев одновременно начал учиться на актерском факультете Щепкинского училища, Фрид очень захотел увидеть его в актерском амплуа. Он предложил Саше выступить в один из четвергов с программой, где в первом отделении должен был сыграть на рояле, а во втором – показать свои актерские работы. Был очень необычный вечер, в котором, наряду с исполнением произведений Шуберта и «Тангейзером» Вагнера – Листа, была разыграна сценка с чечеткой и сражением на шпагах, а также прозвучали фрагменты рассказов Чехова.

Моего ученика Колю Воронова, который, поступив на композиторское отделение Московской консерватории, одновременно стал «звездой» эстрады, исполняя песни собственного сочинения, он не побоялся пригласить в клуб с концертом, где Коля был представлен во всех ипостасях – в том числе демонстрировал высококультурной клубной аудитории свои опусы в «попсовом» жанре. У меня вызывает абсолютное восхищение это полное отсутствие снобизма, бесконечная доброжелательность и непредвзятость суждений!

Вспоминаю и концерты моей бывшей ученицы – чудесной Оли Пащенко, впервые выступившей в клубе совсем маленькой девочкой. Еще в школе она серьезно увлеклась музыкой барокко. Продолжая свои занятия в консерватории, виртуозно овладела игрой на клавесине, хаммерклавирах и органе. Григорий Самуилович следил за ее успехами и дважды устраивал в клубе вечера, где она играла очень интересные камерные программы на разных старинных инструментах.

Эти «четверги» остались в памяти моих учеников на всю жизнь. Они никогда не забудут, что именно Фрид «благословил» их.

Нельзя не сказать о творческих отношениях Григория Самуиловича с нашей семьей. Мы – семья музыкантов, и каждого из нас он не обошел своим вниманием. Помимо моих ежегодных «творческих вечеров» с учениками, несколько выступлений провел мой сын Владимир Тропп; состоялись сольные выступления в клубе и моего мужа Владимира Троппа.

Но этим не ограничилось наше сотрудничество с клубом. Человек удивительно разносторонне одаренный: музыкально, художественно, литературно – Григорий Самуилович обладал неиссякаемой творческой фантазией, являвшейся постоянным источником новых идей. Они были тем «двигателем», который и обеспечивал столь долговечную жизнь его детища – клуба. Так, однажды ему пришла мысль устроить наш семейный вечер, где мы все трое должны были играть и, конечно, отвечать на вопросы. Надо признаться, что большая педагогическая нагрузка не способствовала моим регулярным занятиям на рояле, но предстоящий концерт «вынудил» меня найти время позаниматься.

В следующий раз Г.С. предложил нам тему «Домашнее музицирование». Поначалу было не совсем ясно, каким должен быть этот вечер. Но у Фрида имелась своя концепция, которая направила участников в определенное русло. Честно говоря, то, что мы с сыном, по замыслу Фрида, должны играть в четыре руки фа-минорную Фантазию Шуберта, оказалось для меня сюрпризом: я узнала об этом, вернувшись в Москву с мастер-классов за два дня до предстоящего четверга. Программа сложилась как раз в мое отсутствие. Пришлось срочно «включиться»! В итоге состоялся очень приятный вечер камерной музыки, где действительно царил дух непосредственного музицирования, с участием нашей и еще одной «музыкальной» семьи – Светланы и Владимира Нор. У меня до сих пор впечатление, что только Г.С. представлял себе, что должно получиться, и, фактически, он был режиссером этого концерта.

Идея «музицирования» так понравилась Фриду и, кажется, публике, что он предложил сделать еще один подобный вечер. К сожалению, меня не было в это время в Москве, но мои муж и сын снова в нем участвовали. Это был последний сезон клуба при жизни его основателя.

На вечере моих учеников весной того же года Григорий Самуилович, к сожалению, присутствовать не смог, но подробно расспрашивал, как все прошло. В этот раз мы решили посвятить нашу программу фортепианным концертам. Идея, судя по всему, очень понравилась Григорию Самуиловичу.
* * *
Фрид – друг, это, думаю, отдельная тема.

В нашей жизни этот человек занимал особое, никому больше не принадлежащее, место. И нет слов, которые могли бы выразить нашу любовь к нему. Все, что происходило с нами, как будто лично его касалось и вызывало его участие. Уверена, что подобное отношение испытали на себе многие люди, знавшие его.

Его доброта распространилась и на новых членов нашей семьи: жену сына и внуков. С детьми, даже совсем маленькими, у него немедленно устанавливался контакт. Наши внучка и внук его очень любили и, живя в «Рузе», что ни день, просились в гости к «дедушке Грише». Не было случая, чтобы Г.С. не поздравил каждого из членов семьи с днем рождения. С особой благодарностью вспоминаю отношение его к моей маме. Она была на год старше Фрида и ушла из жизни на год раньше. Его внимание и участие она очень ценила, обожала и перечитывала его книги.

Безусловно, личность Григория Самуиловича освещает все его творчество. В данном случае я кратко затрону тему «Фрид – композитор». Высочайшая культура и вкус отличают его музыку во всех жанрах, к которым он обращался. Тем не менее, я никогда не слышала, чтобы он, как многие его коллеги, пропагандировал свое творчество. В клубе постоянно исполнялись самые разные произведения, в том числе и современных композиторов, но его сочинения звучали крайне редко.

Здесь уместно сказать об удивительной скромности этого человека (свойство подлинной интеллигентности!), которая, впрочем, ничуть не умаляла его внутреннего достоинства и твердости моральных принципов. Думаю, что во многом по причине этой скромности, его вещи не переиздавались и редко исполнялись – настаивать, хлопотать, проявлять инициативу по отношению к себе было совершенно не в духе Григория Самуиловича. Я имею в виду, в частности, его чудесные детские пьесы. Весь сезон 2012-2013 гг. был им самим уже спланирован и, фактически, стал посвящением его памяти. Я решила дать моим младшим ученикам эти пьесы, чтобы они были исполнены на нашем вечере. Работа над ними, в том числе над прелестными пьесками в четыре руки, доставила огромное удовольствие и мне, и детям. Детскому репертуару так не хватает современных произведений столь высокого уровня! Тонкость, поэтичность, музыкальность этих миниатюр находятся в полной гармонии с их пианистическим воплощением. В них нет ничего лишнего, они удобны и доступны начинающим. Но ведь это лишь малая часть его наследия.

Надеюсь, что время музыки Фрида еще придет. Благодарной памятью о нем должны стать наши усилия в этом направлении.



Владимир Тропп
кандидат искусствоведения,

директор мемориального

музея-квартиры Е.Ф.Гнесиной
ИНТЕРЕС К ЛЮДЯМ У НЕГО БЫЛ ПОРАЗИТЕЛЬНЫМ
Достаточно было один раз увидеть и услышать Григория Самуиловича Фрида, чтобы навсегда подпасть под очарование этого человека, понять, что он – личность удивительная и грандиозная по своему масштабу. Его дар общения с людьми, искренняя заинтересованность в собеседнике и умение вызвать интерес у других сразу же захватывали. Так было и на первом заседании клуба, в котором я участвовал, – оно было посвящено Шуберту. Со свойственной ему непосредственностью в конце вечера Григорий Самуилович вдруг попросил меня еще раз сыграть несколько вальсов-лендлеров, уже сегодня прозвучавших, – чем-то они ему особенно понравились.

Вскоре Фрид пригласил меня участвовать в необычном вечере: он читал фрагменты из своей пока еще не изданной книги «Дорогой раненой памяти» и хотел, чтобы чтение сопровождалось звучанием музыки – ряда небольших пьес. В основном это были пьесы по его выбору, поскольку, как всегда, композиция вечера была им тщательно продумана и оригинально скомпонована. Тогда я впервые познакомился с замечательным литературным творчеством Фрида, а главное – с его необыкновенной фантазией, возникающей в связи с любым ярким эпизодом или сильным впечатлением жизни. На страницах его книг рассказ о реальных событиях переплетается с образами, рождающимися в воображении автора и создающими особый мир, со своими глубокими обобщениями и символами. Это свойство его творчества меня необыкновенно привлекало. Каждая его новая книга душевно поддерживала, обогащала своим светлым и мудрым мироощущением. Последнюю из них – «Лиловый дрозд» – я чаще других перечитывал, она казалась особенно волнующей. Читал я ее и в тот момент, когда узнал о кончине Григория Самуиловича, в день его рождения… Надо сказать, что она производила большое впечатление и на людей более младшего возраста, которым я давал ее читать. Нисколько не сравнивая два произведения, я думаю, что книга Фрида – столь же значимое свидетельство о жизни своего поколения, как и «Дети Арбата» А. Рыбакова (естественно, героями книг являются представители совсем разных социальных групп этого поколения).

В чем-то такое смешение реальности и фантазии напоминало творческий облик «музыканта-фантазера» Шумана – одного из самых любимых композиторов Фрида. Я помню знаменательный эпизод: неожиданный приход взволнованного Григория Самуиловича к нам в Рузе утром (чего обычно не случалось). Он не мог успокоиться после спора с одним музыкантом о Шумане – тот высказал критичное отношение к шумановскому фортепианному письму, а также мрачные версии о его болезни. Григорий Самуилович хотел немедленно оспорить это мнение и услышать оценку других музыкантов – он очень переживал, что его любимый композитор подвергается «развенчиванию», и был умиротворен, получив поддержку своей позиции. (Это не мешало ему, всегда очень непосредственно воспринимавшему все явления искусства, парадоксально заметить, что, по его мнению, 3-я соната Шумана громоздка по форме, и можно было бы обойтись и… без ее финала).

Его идеи всегда были оригинальными и свежими. Он придумал и выстроил свою необычную концепцию вечеров на темы, которые предложил мне провести в клубе вместе с ним: это были «Транскрипции», «Семья Гнесиных» (эту тему он трактовал как историю «страдания и величия»), а также и наш семейный вечер («Семья музыкантов – для меня это проблема», – говорил Григорий Самуилович). В последние три клубных сезона он замыслил своего рода цикл «Домашнее музицирование» (состоялось три вечера; последний – уже без него), куда, в частности, вошли несколько оригинальных вещей: ему всегда хотелось нестандартного. Так, однажды Фрид предложил участвовавшим в цикле Светлане и Владимиру Норам, чтобы их сын спел свои любимые песни под гитару (а это были молодежные шлягеры, что, конечно, не слишком вписывалось в чисто классическую программу). То, что мнения слушателей об этом были полярно противоположными, очень понравилось Фриду – ведь осуществилось его постоянное желание пробудить непосредственную реакцию слушателей. Интерес к людям, ко всему новому был у него поразительным: с каким вниманием, например, он разговаривал с детьми!

Летом в Рузе мы каждый день ждали вечернего костра. Григорий Самуилович приглашал всех желающих, переживал, если из-за капризов погоды костер не состоится. Он всегда сам разжигал огонь, «священнодействовал», с явным удовольствием руководил процессом подкладывания дров и, конечно, ходом беседы. Хотя он и стремился обозначить на костре определенную тему разговора, но это редко удавалось. Иногда случались интересные «монографические» вечера – например, о Шостаковиче (прежде всего, благодаря его личным воспоминаниям). Как правило, костры шли по свободному регламенту, и в этом была своя прелесть. Григорий Самуилович всячески поощрял собравшихся к тому, чтобы они поделились собственными мнениями и знаниями. Обсуждали и текущие политические события, и книги, и спектакли, нередко весьма азартно спорили – все это Фрид очень любил. Но самое запоминающееся все же было в его собственных высказываниях: здесь замечательно проявлялись и его память, и блестящий юмор, и талант рассказчика. Многие его рассказы были незабываемыми: скольких людей он знал (иногда даже казалось невероятным, когда он вспоминал о встречах, происходивших в 1920-х годах), каких событий был свидетелем! Очень яркими и забавными были его «новеллы» о совместной работе с И.Ильинским, о встречах с М. Юдиной, о «хохмах» С. Каца и многие-многие другие.

Не могу не вспомнить забавную историю, рассказанную Григорием Самуиловичем о том, как проходило обсуждение его скрипичной сонаты на издательской комиссии в 1948 г. или 1949 г. Он неподражаемо описывал, как некий чиновник прервал положительные высказывания о сонате грозным вопросом: «Что значит: понравилось – не понравилось? Вопрос надо ставить так: нужна ли эта музыка нашему народу?» – после чего, естественно, все были уверены, что произведение будет отвергнуто. И вдруг чиновник заявил: «И я отвечаю на этот вопрос: да, нужна!».

А какой блестящий рассказ был о том, как, написав, по собственному признанию, под влиянием Прокофьева вальс, ставший популярным, Фрид однажды услышал его трансляцию по радио на улице, и… не узнал. В тот момент он подвозил на машине музыковеда А.А. Хохловкину. «О, какой это изумительный вальс из «Золушки» Прокофьева!», – воскликнул он. «Простите, но в «Золушке» нет такого вальса», – отвечала Хохловкина. Они ехали, музыка повсюду разносилась из репродукторов, и Григорий Самуилович, искренне воодушевленный, продолжал: «Послушайте, какой замечательный вальс! Это из «Войны и мира», я ошибся». «Да нет, это не из «Войны и мира»!» – недоумевала его спутница. И вот, после нескольких подобных восторженных эпитетов, высаживая из машины Хохловкину на Пушкинской площади, Фрид в ужасе осознал, что произошло, и невероятно сконфуженный произнес: «Простите, это, кажется, я написал…».

Григорий Самуилович останется в нашей памяти человеком, полностью отвечавшим высшим критериям справедливости и благородства, человеком, щедро отдававшим людям свои любовь и талант.


Борис Петрушанский

пианист, профессор Интернациональной музыкальной

академии «Встречи с Маэстро» (г.Имола, Италия),

заслуженный артист Российской Федерации

СЧАСТЬЕ ОБЩЕНИЯ
Считаю себя счастливым человеком, которому широко и ласково улыбнулась Фортуна, дама капризная и неуловимая. Дело было так.

В середине шестидесятых годов небольшая группа молодых музыкантов из Москвы была направлена в Венгрию для концертных выступлений в Будапеште и некоторых других городах страны. В качестве поощрения нам дали несколько дней отдыха (стоял июнь) на озере Балатон, что само по себе казалось сказкой, вернее, ее продолжением, так как началась она уже в столице Венгрии, когда на концерте в Музыкальной академии им. Листа мы были представлены седовласому господину, который оказался самим Золтаном Кодаи, легендарным композитором, одним из столпов музыки ХХ века. Мы все были упоены этой волшебной атмосферой, праздничной и романтичной.

И тут-то, на Балатоне, и появился этот человек, ранее мне не знакомый, – композитор Григорий Фрид, находившийся в «братской стране» с небольшой делегацией Союза композиторов. Его присутствие в роскошной курортной обстановке, среди старых вилл габсбургской имперской архитектуры, в тональности приятной беззаботности, казалось удивительно уместным. Ведь он мне показался абсолютно естественным, даже слегка несовременным европейцем; в нем была нездешность, особый, не режущий глаза лоск, элегантность джентльмена, привлекавшие сразу и надолго.

Мне было шестнадцать лет, ему – пятьдесят, но, несмотря на разницу в возрасте, мы познакомились и разговорились. Оказалось, что Григорий Самуилович хорошо знал моего отца, пианиста Всеволода Петрушанского, партнером которого по камерному музицированию был друг и сосед Фрида, скрипач Марк Лубоцкий. Возможно, он меня где-то слышал или знал обо мне от другого своего соседа по дому, моего любимого профессора Льва Николаевича Наумова.

Творческим результатом этой поездки Григория Самуиловича стало написание им цикла фортепианных пьес для юношества «Венгерский альбом» – необычайно свежих и обаятельных произведений. Этот цикл сам автор предложил мне записать на Всесоюзном радио; так я сделал первую в своей жизни фондовую запись. Это тоже было продолжением сказки, да еще какое! Именитый композитор доверяет мне, в общем-то молокососу, премьеру своего опуса, не маленького, кстати, да еще для записи, которая, пока сама не рассыплется, должна храниться вечно. Голова у меня, конечно, пошла кругом, но в какой-то момент я все-таки сосредоточился и засел за работу.

Запись была осуществлена достаточно успешно: Григорий Самуилович остался удовлетворен, – во всяком случае, со свойственной ему мягкостью, тепло поблагодарил меня.

С этого дня начался очень долгий период нашего постоянного общения, прерывавшегося временами в связи с прихотливыми жизненными обстоятельствами, но тем не менее никак не повлиявшими на мое восхищение этим редким человеком, дававшим нравственное «ля», причем самое высокое, 444 колебания, всем нам, любившим его. Да и не только нам, но и тем почитателям его творчества, которые благодарны Фриду за все то, что он создал.

Когда Григорий Самуилович, уже в очень почтенном возрасте, решил остановиться на последнем своем композиторском опусе и более не писать музыки, он направил свои творческие устремления в области живописи и литературы. И мы увидели совершенно ренессансную личность – столь органично, с невероятной поэтической меланхолией и состраданием, иронией и фантазией он воссоздавал на полотнах и в книгах свой богатейший внутренний мир, подпитывавшийся неисчерпаемым опытом, знаниями и кристальной памятью.

Удивительное создание Григория Самуиловича – его Московский молодежный музыкальный клуб при Доме композиторов, один из центров творческой жизни столицы. Там встречались и люди, далекие от музыки как профессии, и композиторы, и музыковеды, и артисты. Встречались в свободной полемике, не стесняясь обнаружить свою некомпетентность в чужой для них области знаний, но насыщаясь новой, часто закрытой или «нежелательной» для властей информацией.

Под «прикрытием» слова «критика», Фриду удавалось протащить на заседания клуба исполнения сочинений композиторов, не отвечавших, мягко говоря, идеологическим догмам того времени. Так был осуществлен, например, вечер к столетию со дня рождения композитора Арнольда Шёнберга, весьма нежелательного в то время в СССР основоположника додекафонии. «Нужно же знать тех, кого критикуешь», – невинно и лукаво втолковывал Григорий Самуилович партийным боссам. И он устраивал «опасные» вечера, программы которых были совершенно непредставимы в обыденной филармонической практике. Так продолжалось десятки лет!

Просветительская и, следовательно, довольно рискованная, часто на грани фола, но всегда дипломатически сбалансированная деятельность Григория Самуиловича – это тоже часть его ренессансного облика.

Мне доводилось не раз присутствовать на заседаниях клуба, не раз выступать, и как пианисту и как участнику дискуссии на сцене, что было всегда непременной функцией клубного музыкального исполнительства для любого артиста, несмотря на регалии, возраст и ранги.

Что это было за время, с середины шестидесятых по семидесятые годы? Григорий Самуилович, изящный, в черной «битловке» под пиджаком (тоже слегка закамуфлированная, слегка пижонская фронда – не официальный галстук, а модная, с «западным отливом» водолазка), был совершенно неотразим. Обаяние таланта, умение держать нить дискуссии, никого не обжигающая, не валящая наповал в нокаут ирония, – можно ли было себе представить, что этот денди, этот как бы небрежно и мило ведущий себя человек прошел тяжелейшую школу жизни?… Долгие годы в армии, на фронте, потери самых близких ему людей…Он был свидетелем тектонических социальных катаклизмов, и всё же сохранил при этом лучезарный, хотя и затененный грустью взгляд на жизнь.

Поразительно его достоинство настоящего мужчины, артистическая сущность которого проявлялась в умении вести себя с равной заинтересованностью с самыми разными по убеждениям, профессиям, интеллектуальному уровню и возрасту людьми. Вспоминаю его уважительное, без всякого композиторского диктата отношение ко мне еще тогда, когда я был начинающим пианистом и играл «Венгерский альбом».

Прошли годы. Мы встретились в Доме творчества композиторов «Руза». Григорий Самуилович с удивительной нежностью и мастерством настоящего руководителя детского сада вовлекал в беседы взрослых и совсем маленьких детей, живших там со своими родителями, когда мы собирались у костра близ дома Фрида. Каждый высказывался на любую заданную им самим или предложенную кем-то тему – от чисто музыкальных до самых далеких от искусства материй.

Это была своего рода вариационная форма, но, как правило, всегда с кодой, резюме, некоторым итогом, который обычно подводил главный костровой, наш Фрид. Он всегда ждал нас, встречи эти были для него естественным продолжением его любимого детища – клуба.

Григорий Самуилович много работал в Рузе над своими книгами, постоянно редактируя и оттачивая тексты. И, действительно, он создал книги такой щемящей ностальгии, достоверности и полета фантазии, что читать их без сердечного волнения просто невозможно.

Естественно, были рядом с ним постоянно и партитуры, и клавиры из рузской библиотеки; их он старался регулярно поигрывать. Среди них – любимые, обожаемые им Бетховен, Шуман и особенно Брамс, которому он поклонялся (что нас очень сближало). У него был отточенный, бескомпромиссный вкус, и, наряду с самыми новейшими веяниями в искусстве, к которым Фрид относился с живым любопытством и толерантностью, он умел отобрать и сохранить то, что было ему близко, будь то ренессанс или современная музыка.

Когда Григорий Самуилович ушел из жизни, с ним ушла и та подлинная, невосполнимая духовная стойкость, столь необходимая нам, особенно завтра, глубокая порядочность и дружественность, удивительный внутренний свет и обаяние мудрости. Потому те, кто имел привилегию и радость общения с этой личностью, излучающей энергию доброты, могут считать себя, как и я, поистине счастливыми людьми.


Елена Петрушанская-Авербах

кандидат искусствоведения,

ведущий научный сотрудник

Государственного института искусствознания

ОЧИЩЕНИЕ В НЕГАСНУЩЕЙ БОЛИ
Так назвала я статью о первом в России сценическом воплощении осенью 2010 года монооперы Фрида «Дневник Анны Франк». Удивительны «убытки», бесхозяйственность нашей культурной жизни: ну как можно было в огромной стране со столькими жертвами фашизма не ставить более 40 лет с момента создания этот великолепный, лаконичный и насквозь выстраданный опус! Выстраданный состраданием – пусть корни этих слов повторяются – создателем музыки, способным, когда ему уже было за девяносто, видеть мир в таком свете (приведу поэтому цитату той поры из интервью с Фридом и из моей статьи): «Важнейшее, что хочу прочертить в своем опусе: чем страшнее окружающая реальность, тем светлее становился внутренний мир Анны». И потому (казалось бы, вопреки сюжету) вступление и начало оперы по музыкальному языку, настроению жестче, отчаяннее, безысходнее финала, где в устах Анны звучат слова о красоте мира: «Пока это всё существует, пока я вижу это яркое солнце, эту чудесную землю, я не смею грустить! … Всякой жестокости должен прийти конец...».

И несколько лет назад, придумывая название к статье о постановке любимого детища композитора, я, наверное, думала не только о том душевном состоянии, в котором пребывают слушатели этой музыки. Ведь, сколько помню дорогого нашего Григория Самуиловича, весь его путь – очищение в негаснущей боли. Боли за страну, родных, друзей, за невостребованность творчества, за судьбы музыки и культуры… Боли, как мне кажется, чаще им таимой и преодолеваемой беспрерывной внутренней работой. Преодоление обыденности, пошлости бытия, невнимания, равнодушия даже к самым острым трагедиям, преодоление непроходящей горечи потерь – все это словно сжигало, отсекало нечто лишнее и делало этого смолоду красивого человека с годами всё красивее, а его талант – всё разностороннее.

Преодоление, воля к созиданию, думается, помогли ему перевоплотить свой творческий дар, переходя от музыкальной композиции к живописи, потом от чисто визуального самовыражения – к словесному... Эти же качества воплощались и в многолетней бескорыстной, по-настоящему общественной деятельности: истинном СОЗИДАНИИ клуба любителей музыки высокого вкуса. Как мы знаем, сначала клуб назывался и был молодежным. Есть у меня ощущение, что с подобным возрастным ограничением в названии некие идеологические «взятки» с такого смелого по тем временам цикла были более «гладки». Иначе как власти упустили из-под контроля замечательный этот источник свободомыслия, объединяющий самых различных людей?

Сколько премьер интереснейших опусов, должных быть запрещенными, прозвучало на заседаниях клуба, сколько упущенных, из-за прежних и действующих цензурных ограничений, музыкальных откровений пробуждало нашу мысль и чувства! Все это провоцировало на размышление, на выстраивание собственного внутреннего мира, на формирование нравственных и эстетических критериев, удивление и восторг от синкретических связей в искусстве... То было, во многом, наше «окно в Европу», да и в Америку, да и в душевную вселенную, и в неизвестные глубины самих себя. Школа Фрида – такой ныне считаю эти, казалось бы, имперсональные встречи.

Во всяком случае, так было со мной; даже профессионально обучаясь музыке, находила там глубокие и занимательные поводы к движению мысли, развитию души, обогащению знаний. А вот подумать о том, сколь великий организационный, дипломатический, коммуникативный, да просто чисто человеческий талант терпимости и убеждения надо было иметь организатору, лидеру, идеологу клуба (и это на протяжении 50 лет!), по беспечности младых лет не приходило тогда в голову. Видела только невероятно красивого, всегда элегантного и модно, не вызывающе, а предельно корректно и гармонично одетого мужчину, всем своим поведением и обликом делающего огромный комплимент тому, чем он в жизни занимается.

Пленяли его качества: абсолютное чувство достоинства, всегдашний интерес к каждому человеку и, в то же время, полное отсутствие «амикошонства», заигрывания с аудиторией; его некоторый божественный холодок осторожной дистанции, выстраданной рациональности, высшего знания и при этом – равенства со всеми.

К большой радости всей нашей семьи ближе узнать эту, по моим и сегодняшним представлениям, совершенную человеческую личность нам посчастливилось лишь с конца 1980-х годов. Сближению, обмену мнениями помогло летнее проживание на дачах Домов творчества композиторов. Встречались мы, все чаще, сначала в Иванове, потом, долгие годы, в летней Рузе.

Тут открылись и другие душевные свойства Фрида, – так сказать, из каталога обыденной общительности: мягкость, терпимость при несгибаемости опорных своих убеждений; любопытство, любознательность – просто юношеские; умение слушать собеседника так, что хотелось рассказывать, но без пустой болтовни; открытость Григория Самуиловича в чрезвычайно интересных его воспоминаниях, фильтруемых им с корректностью просто врачебной, с умением остановиться, никогда не перейдя грань откровенности, щадя собеседника и оберегая сокровенность своего мира...

Даже в наших непритязательных летних занятиях ему был свойствен величественный покой, отсутствие суеты, но в то же время и мальчишеский азарт: будь то сбор грибов, долгие – поначалу – прогулки... А его чувство юмора? Обожал веселую мудрость анекдотов, забавные «низкие» истории-аллегории: ими незаметно иллюстрировались, оттенялись глубокие размышления. Радовался Григорий Самуилович, со всей страстью, новой информации – особенно о музыке, об исполнениях, исполнителях, фестивалях, постановках, – радовался с жадностью, распахнутостью, отсутствием душевной лени, мало кому и из юных-то людей свойственным.

В Рузе начались «костровые встречи» у дома Фрида. Замечательная, трудоемкая для организатора эта инициатива нужна была и ему, и всем нам. Сейчас вызову зависть у читателя, да и у самой себя, вспоминая эти летние сумерки, переходящие в темноту (что способствовало раскрепощению сидящих у огня, словно в чудесном сне). Зажигающееся звездами или сереющее небо, отблески заката и пламени на лицах, запах дыма, потрескивание поленьев. И главное, стремление к обмену мнениями, рассказу о волнующем или просто о череде забавных фактов, историй... И слева от костра – неизменный костровой и наш величественный, с острым взглядом и непосредственной реакцией патриарх, Григорий Самуилович – самый, возможно, молодой и яркий, впитывающий новое и просеивающий старое, полный рассказов, откровений его фантастической памяти, но столь внимательный и к нашим повествованиям: к не известным ему фактам и мнениям, сведениям о книгах, музыке, поэзии, к театральным впечатлениям и к байкам и сплетням, к нередко беспомощному нашему блеянию, к задиристым перегибам, к шуткам на грани дозволенного!

Все ему было интересно. Многое из костровой информации он присоединял к своему багажу памяти, кладовой человека уже все менее подвижного, – хотя для его почти векового возраста был на редкость динамичен, а немногим ранее, всем в пример, совершал и беговые кроссы, и длиннющие пешие прогулки.

Не хочется выковыривать из прошлого мелкие, отдельные «случаи», детали, – всё в Григории Самуиловиче помнится глубоким, мудрым, полным мужества перед лицом тяжких страданий, полным интереса к людям, сочувствия к достойным и не очень достойным, молчания о чем-то ему известном, но способным ранить кого-то.

Подобного ему человека не могу назвать, хотя среди наших друзей (а я смею считать Григория Самуиловича в ряду, пусть старших, но друзей) были и, слава Богу, еще есть, персонажи замечательнейшие!

Да, его очень, очень не хватает. Не хватает, по истинной сути, всем нам. Об этом трудно говорить. Но почему-то мне мечтается, что он выстрадал, постоянно очищая мир и себя от наносного, преодолевая боль и переплавляя ее в источник творчества и радости, – нечто светлое. Мнится, что ему спокойно, хорошо. Пусть так и будет…



Марк Лубоцкий
скрипач, педагог, писатель,

известный исполнитель крупнейших

сочинений современной музыки:

Шнитке (1-ый исполнитель), Бриттена, Денисова,

Губайдулиной, Фрида (Россия, ФРГ)

ВСПОМИНАЯ УДИВИТЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА
Каждая встреча, любое общение с человеком подобного духовного дара, каким обладал Григорий Фрид, для многих из его современников была светоносна. Особую значимость такая встреча приобретала, перерастая в дружбу. Мне повезло: я был одним из них, мне выпало счастье дружбы с Григорием Самуиловичем. Композитор, художник, писатель, и во всем мастер, глубокий интеллектуал, инициативный организатор, Фрид, как и созданный им молодежный клуб при Союзе композиторов, стал центром притяжения для сотен людей, стремящихся к миру музыки, к свободе высказываний и обсуждений, к живому контакту между интересными музыкантами и активными любителями музыки из среды ученых, врачей, педагогов, студентов.

Не стану подробно описывать регулярную многолетнюю благородную деятельность музыкального общества, известного всей Москве под именем «Клуб Фрида» – об этом уже много сказано и написано.

Мне довелось несколько раз выступать в клубе. Однажды уже после многолетнего пребывания на Западе – 1 октября 1998 года я играл здесь сонаты Баха для скрипки и чембало (с Людмилой Голуб) и Первую сонату Шнитке (с Илоной Тимченко).

* * *


С Григорием Самуиловичем мы познакомились в конце 1958 года, оказавшись соседями по дому. Дом этот был построен Союзом композиторов, на Студенческой улице в Москве. Жили в нем преимущественно семьи композиторов различных по дарованию и возрасту. Случалось, и неоднократно, что композиторы, писавшие сочинение для скрипки, наведывались ко мне, чтобы посоветоваться и уточнить некоторые детали «скрипичного» языка или показать издание своего нового скрипичного опуса. Среди многочисленных сочинений Григория Самуиловича были уже изданные сонаты для скрипки и фортепиано. Совсем недавно я обнаружил в своей нотной библиотеке экземпляр «Концертной фантазии на словацкие и моравские темы» для скрипки с оркестром с дарственной надписью: «Марку Давидовичу в знак искренней симпатии и уважения от автора. 21.12.1958 года».

Итак, мы познакомились в первый же месяц моего переезда на Студенческую! Затем я редактировал его Третью скрипичную сонату, рекомендовал ему объединить отрывки из его музыки к «Чипполино» Джанни Родари в скрипичную пьесу в нескольких частях. Этот «Дивертисмент» я впервые сыграл с оркестром в Москве под управлением Юрия Ароновича и в Новосибирске с Арнольдом Кацем.

В течение нескольких лет мы встречались в Доме звукозаписи на улице Качалова. Там регулярно проводились прослушивания новых музыкальных записей для фонда Всесоюзного радио, отбор которых осуществлял художественный совет, куда входили композиторы, музыковеды, а также несколько исполнителей. Совет посещали Гавриил Попов, Генрих Литинский, Анатолий Ведерников, Сергей Лемешев, Анатолий Орфенов, Семен Шлифштейн... Мы с Фридом также входили в эту компанию, отличавшуюся (как это ни странно для того времени) остроумием и независимостью суждений. Обсуждению подлежало качество исполнений и записей, и затем давались соответствующие рекомендации начальству... После прослушиваний мы с Григорием Самуиловичем обычно вместе возвращались по Кутузовскому проспекту пешком на Студенческую, домой. Однажды он пригласил меня на первое, если не ошибаюсь, исполнение его монооперы «Дневник Анны Франк». Пела замечательная Надежда Юренева. Впечатление и от выразительности музыки и от мастерства певицы было сильным...

В 1976 году я с моей семьей принял решение эмигрировать. Среди нескольких друзей, не побоявшихся в это гнилое время поддерживать с нами почтовую связь, был Фрид.

Мы поселились в Голландии. Мне приходилось совмещать активную концертную работу с основательной педагогической, сразу в двух консерваториях – Амстердамской и Роттердамской.

Одно из первых подробных писем Григория Самуиловича датировано 13 апреля 1977 года:

«Дорогие друзья! Спасибо, Марк, за подробное письмо. Оно очень интересно, и ряд наших друзей рады были вместе со мной узнать о многих интересных музыкальных новинках и впечатлениях. Я сердечно поздравляю Вас, Марк, с успехомвыступлением в столь ответственном концерте с Орманди (и Бетховеном!) Это прекрасно!!! 24 марта я провел большой вечер, посвященный 150-летию со дня смерти Бетховена. Годовщина, как Вы знаете, была 26-го, но наш четверг – 24-го. Это было 322-е заседание Клуба. Зал был переполнен. Я делал развернутое вступительное слово, и все первое отделение читал (и комментировал) письма Бетховена, дневники и кое-что из разговорных тетрадей, вперемежку с музыкой. Второе отделение – обсуждения, выступления и т.д. О проекте этого вечера я уже писал вам, друзья, а вот теперь он уже позади. Время летит стремительно!

Спасибо большое за сведения о моих клавирах. Из Дома Анны Франк я еще ничего не получил, но... не удивлен, ибо отсутствие точности у людей подобно блуждающей почке – сегодня здесь, завтра там. И это не должно быть удивительным. 7 мая моноопера «Дневник Анны Франк» должна исполняться двумя разными певицами сразу в Кисловодске и Свердловске. Совпадение редкое, но чудовищное. Я еду в Кисловодск (и Пятигорск) – два вечера. Певица – Анна Соболева, дирижер – Леонид Шульман. От Соболевых Вам большой привет. Сокол-Мацук будет играть в оркестре партию фортепиано. Завтра на нашем Клубе Анна Соболева и он выступают с вокальными сочинениями в цикле «Поэзия и музыка».

Прокофьев – Шостакович – Тищенко – Шнитке на стихи А. Ахматовой и Марины Цветаевой. С разговором и чтением стихов двух русских замечательных поэтов. Недавно слушал в записи «Реквием» Альфреда (музыка к «Дон Карлосу» Шиллера в театре Моссовета). Но это лучше слушать не в театре. Замечательно!

В концертах я, увы, совсем не бываю.

Кстати: на бетховенском вечере выступали в клубе Мария Гринберг (Адажио из 7-й сонаты D-Dur + 1-я часть Лунной), Альтман Женя – Вариации на тему Моцарта (с И. Гусельниковым), Олег Крыса (с женой) – 5соната, Белобрагина Люся – песни и квартет гнесинских девочек. Прекрасно играли опус 59 с-moll (первая и вторая части) и несколько хуже (впервые) каватину из опуса 130 B-Dur.

Сейчас в Бетховенском квартете изменения: Цыганов оставил пост. I, Violoine – Олег Крыса. Ушел последний корифей и... весь состав новый.

Я продолжаю работать над словесным материалом Бетховенского наследия + тексты из Шиллера. Есть идея, но... очень туманно все выглядит, сложно, шатко. Я все же сторонник действия, а там видно будет – что это даст. Часто совсем не то, что думаешь. Полагаю, однако, что общение с Бетховенским(!) полезно для духовного мира, даже если ничего не родится «реального»!

Вчера вновь (уже 7-й раз) выступал с лекцией «Этика Швейцера и эстетика Баха». На сей раз у профессуры и педагогов высших учебных заведений и врачей. Публика была весьма интеллектуальна и на мои идеи о музыке (иногда сложно-парадоксальные), реакция была лучшей, чем это было у моих собратьев – музыкантов (моего поколения), где меня считают «с завихрениями» (умственными).

Вообще же, этой весной я сильно ощущаю «закисание» моих мыслей, идей, энергии – и в музыке, и в живописи... Думаю – это весеннее и сейчас я вновь начал бегать (Вы же знаете мое смурное хобби) на длинные дистанции, чтобы этим перегонять кровь и не дать ей, свернувшись – загнить...

Читаю много интересного (быть может, встряска пойдет отсюда?)…

Вообще же живу очень замкнуто. Я сейчас (уже с декабря) начал серьезно думать о планах Клуба на будущий год. Это будет 13-й год. Число такое, что надо не ударить лицом в грязь, но, уже без шуток, выдержать такой срок, все время придумывая и проводя новые вечера, – трудно. А очень хочется не снижать уровень.

Спасибо Вам, Марк и за заботы о «Письмах Ван Гога». Сейчас, как будто, моноопера в плане будущего сезона в Ленинграде (дирижер Серов), Новосибирске (Арнольд Кац), Горьком. В Москве – в порядке «самодеятельности» – по предложению Дома ученых, ЦДРИ, литераторов и художников (где уже один раз было). Если это осуществится хотя бы на 1/3 – уже хорошо: я ведь успехом, как Вы знаете, не избалован.

В отношении Вашей работы – я убежден, что педагог – музыкант Вашего уровня – большое приобретение для обеих консерваторий и верю очень в Вас и Ваших учеников!!! С концертами тоже все будет хорошо! Очень понимаю Ваши слова о необходимости обладать терпением, готовностью к неожиданностям, стойкостью, скромностью и т.д. Понимаю и разделяю Ваше мнение. Пишите... Я вас всех обнимаю. Жду писем...

Искренне Ваш Гриша».

* * *

Я рассказал о моноопере «Дневник Анны Франк» молодому дирижеру студенческого оркестра Ари ван Бейку. Он очень заинтересовался и выразил желание подготовить исполнение оперы в Роттердаме. Основная проблема состояла в том, что нужно было найти певицу (сопрано), владеющую русским языком. И тут одна молодая, симпатичная девушка, обладательница мягкого, чистого, правда, не очень сильного голоса, выразила желание во что бы то ни стало выучить и исполнить роль Анны Франк. Она обратилась в Советское посольство и там ей обещали провести чуть ли не ежедневный курс русского языка специально для нее. Эти занятия продолжались около трех месяцев. Танни Виленштейн (так звали нашу «Анну») оказалась талантливой ученицей. В результате, ее произношение русского текста в опере было достаточно внятно, а ее музыкальность не вызывала сомнений.

Но тут начались другие волнения. Григорий Самуилович писал мне из Москвы 1 августа 1977 года:

«Аrе von Beek'y мой искренний привет и благодарность за желание исполнить «Дневник». Сложность в следующем: партитура в сентябре у меня будет (рукописная копия на ротапринте), и я ее могу выслать. Но голоса – дело сложное. Они есть (два комплекта) в нотном прокате. Их не дадут. Если бы был официальный запрос через иностранное управление охраны авторских прав, думаю, они бы выслали голоса... Если из Роттердамской консерватории будет запрос, я смогу поговорить с Тихоном Николаевичем...

...Анна Франк, чья судьба связана с Голландией и где есть ее музей!!!».

И наконец, Григорию Самуиловичу удалось добиться разрешения Союза композиторов на отправку оркестровых голосов монооперы в Роттердам. Началась регулярная работа Ари со студенческим оркестром.

Было радостно наблюдать, с каким увлечением Ари, Танни и студенты консерватории работали над оперой. Всем хотелось познакомиться с автором, узнать его мнение, получить советы. Директор консерватории Столвейк выслал в Союз композиторов на имя Хренникова приглашение Фриду на июнь в Роттердам.

В письме от 30 марта 1979 года Григорий Самуилович писал:

«Дорогой Марк! Вчера отправил Вам письмо по поводу моего вызова. О том, что Хренников дал указание меня оформлять...»

Итак, несмотря на все трудности, исполнение «Анны Франк» в Роттердаме состоялось и имело большой успех. И Григорий Самуилович при этом присутствовал.

* * *


Мы часто обменивались с Григорием Самуиловичем письмами. Его послания были чрезвычайно содержательны. Он много писал о деятельности клуба, о своем творчестве – новом 5-м квартете, музыке к театральным постановкам...

Характер писем изменился после перенесенной им страшной трагедии – гибели сына Павлика.

Одно из писем:

«30 марта, 12 час. ночи.

Читал лекцию, снова о Швейцере, а 6-го продолжение темы – Бах и Швейцер. Это новая переработка моей темы 1976 года, расширенная (2 вечера) и иначе построенная... Интерес к этой теме очень большой, а для меня это внутренне необходимо, как и многое, что я сейчас делаю в Клубе. У меня есть ощущение нравственного долга, иначе, очевидно, я бы жить не мог... В апреле же приглашен читать Швейцера – Баха у физиков. Апрель месяц для нас трудный: 16-го Павлику исполнился бы 31...».

В Роттердаме мы подолгу говорили с ним о (тогда еще) советском и западном мирах, об их особенностях и перспективах, наши взгляды не всегда совпадали – я был радикальнее, мы спорили...

Григорий Самуилович пересылал мне через общих знакомых свои книги. Меня восхищал его литературный талант, поэтика, пронизывающая его музыку, картины, книги. Я, как мог, выражал свои чувства в очередных письмах. Вот как он отвечал мне 5 июля 1995 года:

«Дорогой Марк! Ваше письмо по-настоящему взволновало меня. Несмотря на преувеличенно добрые слова по поводу моей книги, все, что Вы мне пишите, вновь всколыхнуло годы – счастливые годы – нашей дружбы, музыки, неповторимого общения – тем более теплого, чем холоднее была окружавшая нас официальная обстановка. Я часто думаю о Вас в связи с нашими «политическими» беседами, несогласиями. Должен Вам признаться, что я разуверился во всем: равно в демократах, как прежде в националистах. Ужасная чеченская война, по сути, геноцид – истребление, жестокое, чудовищное – целого народа, доконало меня. Во многом (если не во всем) Вы были правы. Но, очевидно, мне была нужна моя надежда, поскольку я оставался в России. Может быть, эта печаль, разочарование... нашли отражение в моей книге, где возмущение настоящим (увы, бессмысленное) уступило место размышлению, осмыслению прошлого. Я послал книгу Юре и Кире Кокжаянам (с кузеном – Левой Бархудоряном) и получил от него тоже очень теплое письмо. Да, дорогой Марк, очевидно счастье в том, что как бы мы все не были разбросаны территориально, но та душевная близость, общность, которая особенно была свойственна жителям несчастной России,осталась.

Примите же и Вы от меня самые нежные, теплые слова дружбы, любви, незабвенности былого...

Целую Вас. Всегда – Гриша».

А вот из письма, пришедшего из Австрии 4 мая 1998 года:

«Дорогой Марк, сейчас мы в Вене. (С Вашей легкой руки и от доброго сердца) моя «Анна Франк» уже 5 лет исполняется во многих городах Германии. Поставлена была на сцене в Нюрнберге, Эрлангере, Потсдаме, Франкфурте, а сейчас и Венской оперой. Нас с женой в 5-й раз приглашают на премьеры. Завтра в Венском парламенте должна состояться премьера (в память о Холокосте), а затем в Одеоне несколько спектаклей...

О нашей жизни писать долго. Но... живем, я завершил 33-й сезон Клуба. К сожалению – лет мне уж больно много... Но пока есть силы, необходимо работать, заниматься творчеством...».

* * *


...Я знаю, что больше не получу писем от Гриши, что не услышу его голоса, набрав номер его телефона, но для меня он жив....
Гамбург 26.11.2013

Игорь Катаев
композитор, пианист, педагог,

участник Великой Отечественной войны,

профессор Остравского университета,

член Союза композиторов Москвы и Остравы (Чехия)

Каталог: docs -> pubs
pubs -> Неформальное, информальное образование и медиаобразования: политика и практика для целей развитие критического мышления и формирования информационной безопасности личности
pubs -> Демидов А. А. Медиаобразование 4-2012 с. 33-36 Рефлексия по поводу развития кинообразования в современной России Волею Волею Судьбы три года назад оказался в Северной столице и помимо развития моо «Информация для всех»
pubs -> Информация для всех
pubs -> А. А. Демидов, научный сотрудник Центра экономики непрерывного образования
pubs -> Законодательство штата Техас о спорте Москва 2012 ; 349. 23; 34. 096; 347. 83; 340. 13
pubs -> Революция vs демократия
pubs -> А. А. Козлова О. Ю. Синяева
pubs -> Молдавия: этнополитика в исторической памяти Владимир Штоль – доктор политических наук, профессор, главный редактор журнала «Обозреватель–Observer»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал