Вариации длиною в жизнь



страница4/11
Дата01.03.2018
Размер5.14 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

ГРАНИ ЛИЧНОСТИ
К сожалению, я не мог часто встречаться с Г.С.Фридом и посещать «четверги» его Московского молодежного музыкального клуба: постоянно был на гастролях в активное время концертного сезона.

В начале девяностых годов, когда мы с моей женой Маргаритой Фатеевой работали в Чехии, я имел возможность систематически (исключая несколько месяцев чтения лекций в университете и консерватории Остравы) приезжать в Москву, видеться с Г.С. и посещать его «четверги».

О его многогранных природных способностях, разумеется, известно всем. Я бы хотел коснуться содержания некоторых наших встреч, разговоров на различные темы…

Поражала (и озадачивала!) осведомленность Г.С. в области понимания, если так можно сказать, психологии слушателей клубных вечеров, «дозировка» обсуждаемых тем и систематическое соответствие звучащей в рамках музыкального вечера музыки. Именно поэтому выступления музыкантов, слушателей и остроумные реплики Г.С. рождали незабываемый энтузиазм в зале и стимулировали интересные обсуждения – дискуссии.

Г.С. был «жестким диктатором» при распределении времени выступавших. Пианист Анатолий Ведерников вспоминал такой диалог: « Гриша, мне мало этих шести минут! Дай десять минут, чтобы я мог сыграть две части сонаты! Г.С. отвечал: «Толя, ты не знаешь общей темы на этом «четверге». Вторая часть не имеет к этому плану никакого отношения!». Фрид выступал в роли режиссера этих уникальных «спектаклей», чем и объясняется огромная популярность клуба среди «лириков» и «физиков». Мой друг, Александр Леонтович, физик, профессор ФИАНа, говорил мне, что «Фридовские вечера», которые он не пропускал, значительно способствовали углублению его интереса к музыкальному творчеству. С другой стороны, Г.С., будучи знаком с Леонтовичем, неоднократно просил его принести ту или иную (редкую) запись, обнаруженную среди грандиозной фонотеки Леонтовича в Москве и на даче в Абрамцево.

Часто Леонтович был в составе «Президиума» на сцене с последующим выступлением по обсуждаемой проблеме клубного «заседания». Популярные среди физиков музыкальные вечера в ФИАНе (инициатором которых являлся Леонтович) с приглашением выдающихся исполнителей- музыкантов несомненно испытали влияние деятельности Г.С.Фрида.

Широкий спектр тем проводимых Фридом клубных вечеров, общая интеллектуальная атмосфера выступлений вызывали интерес у людей разных профессий и разных возрастов. В этом было уникальное отличие слушателей клуба от обычных посетителей концертных залов. Поэтому выдающиеся мастера охотно выступали на «четвергах», невзирая на занятость и мизерный гонорар по сравнению с оплатой их заграничных турне.

Хочется сказать о способности Г.С. слышать и понимать своего собеседника, о его манере общаться с людьми.

В последние годы жизни Г.С. был мне особенно близок (почти как мой брат Виталий Катаев, дирижер, профессор Московской консерватории). Фрид не только интересовался планами (и реалиями!) моего музыкального творчества, но и принимал самое горячее участие в моей личной (сложной!) «биографии» и пытался своими советами помочь мне найти правильную (или единственную?) «драматургию» пути моей жизни. Благодаря своему не только многогранному жизненному опыту, но и способности философски охватить возникающие личные, социальные, онтологические проблемы (об этом ниже), он был чрезвычайно необходим и интересен в общении.

В этом была его внутренняя принципиальная психологическая «установка», интуитивная потребность… Об этом говорят не только мои личные наблюдения, но и содержание его талантливых книг – «Музыка. Общение. Судьбы», «Дорогой раненой памяти», «Лиловый дрозд» и других.

Этому посвящены также его монооперы «Дневник Анны Франк» и «Письма Ван Гога». «Дневник Анны Франк» – кричащий документ нашей эпохи, ХХ века, – с этической, психологической и социальной сторон. И именно поэтому Г.С. заинтересовал этот сюжет!

И когда я его спросил, почему же опера не идет в Израиле, он ответил с присущим ему юмором: «Игорь, но ведь я не был репрессирован Сталиным! Меня не пытали, не били! Зачем же тогда я им нужен?!». До сих пор не понимаю, почему эта талантливая опера (хорошо ее знаю, так как Маргарита Фатеева исполняла ее на «четвергах» в Москве и в других городах России) не идет в Израиле?

Одна из граней личности Григория Фрида – его живопись, нисколько не уступающая его композиторским или писательским достижениям!

Его «Автопортрет», натюрморт «Стакан воды на столе», «Открытая дверь в никуда» достойны всякого восхищения и профессионального искусствоведческого анализа!

Как он радовался и смеялся, когда я рассказывал ему о занятиях с Р.Фальком в музее имени А.С.Пушкина. «Зачем Матиссу нужен неестественно черный цветок на подоконнике?» – спросил я Фалька. Он подошел к картине и закрыл ладонью цветок. Стало «скучно и вяло» по экспрессии восприятия. Потом мы много говорили с Г.С. о силе «излучения» специфической энергии (как в музыке!) живописных полотен великих мастеров. Помню тезис Г.С. – «Вся современная живопись… от Сезанна!».

Не могу не остановиться на общей для нас (и трагической, болезненной!) теме Великой Отечественной войны.

Мы говорили о многонациональном составе советской армии – это было «само собой разумеющейся» ситуацией того времени… Обменивались воспоминаниями о наших армейских буднях, о бесконечных переездах на наших грузовиках по «клавишам» – Гриша в составе оркестра, я, как баянист, в составе фронтовой бригады.

Помню пережитое потрясение от внешнего вида пленных немецких солдат, наших сверстников… В изорванных одеждах, с серыми от отчаяния лицами (они были уверены – в октябре «зимовать» в Москве!), перевязанные грязным тряпьем, хромые… Великая нация – Моцарт, Бетховен! – переживала свое полное поражение (особенно после Курской дуги в 1943 г.).

Всегда помню рассказ Гриши об одном концерте на передовой: «Оркестр собирался начать свое выступление… стояли развернутые грузовики, образуя сцену… Но немцы были близко… Вдруг (по громкоговорителю) слышим: «Русс! Играй! Стрелять не будем!». К сожалению, баяниста, поднявшегося во весь рост и начавшего играть, через несколько мгновений сразила вражеская пуля… Древний благородный «воинский этикет» был позорно нарушен потомками тевтонских рыцарей.

Когда я решил привести свои философские знания в порядок и стал вольнослушателем философского факультета МГУ, Г.С. был восхищен моим увлечением («Игорь! Когда никто ничем не интересуется, ничего не читает, вы – в университет!»). По ходу наших диалогов на философские темы (я показывал Г.С. мои работы по Эдмонду Гуссерлю, Святому Августину, критике постулатов и практике экстрасенса Лазарева и др.) мы коснулись работ Альберта Эйнштейна. Я спросил Г.С.: «А вы читали его книгу о специальной и общей теории относительности, о «музыкальности» научной теории? Тот ответил: «Да, читал: у меня все статьи и работы Эйнштейна по общей и частной теории относительности есть. Тогда я, пораженный, сказал ему: «Гриша! Что же вы восхищаетесь моими увлечениями? Вы же уже лет 30-40, видимо, занимаетесь этим, не посещая никаких лекций в университете!». Помолчав, он ответил: «Да, возможно, вы правы…».

Я также поделился с ним своими волнениями по поводу предстоящей моей лекции в МГУ на философском факультете на тему о пространственно-временных категориях феномена музыки. Лекция прошла успешно. И в этом, конечно, заслуга Г.С., с его умными советами как по «режиссуре» лекции (слово, музыка, запись), так и по ее длительности.

Вот почему Г.С мог быть центром притяжения для многих интеллектуалов разных специальностей. Его способность охватывать явления культуры с более широкой платформы, нежели только музыкальной «драматургии», а с некоторых «надличных» позиций, превращала его «четверги» в значительные события культурной жизни столицы. Г.С. подчеркивал, обращаясь к аудитории: «Вы сегодня здесь не найдете окончательных ответов на объявленные в программе вопросы. Мы только «обозначаем», ставим их!».


Тамара Левая

доктор искусствоведения, профессор,

заведующая кафедрой истории музыки

Нижегородской консерватории им.М.И.Глинки;
Борис Гецелев
композитор, заведующий

кафедрой композиции и инструментовки

Нижегородской консерватории им. М.И.Глинки,

секретарь Союза композиторов России,

председатель правления нижегородской

композиторской организации,

Лауреат премии им. Шостаковича,

Заслуженный деятель искусств РФ

«ПРОДЛИСЬ, ПРОДЛИСЬ, ОЧАРОВАНЬЕ…»
Невозможно представить себе Рузу, Москву, вообще нашу жизнь без Григория Самуиловича Фрида – так много значили для всей нашей семьи встречи и контакты с этим человеком. Не будучи жителями Москвы, мы виделись с ним, увы, не слишком часто. Но зато эти встречи, особенно в последние годы, происходили в благодатное отпускное время, на природе, в режиме свободного общения, и иначе как подарком судьбы их не назовешь.

Разумеется, контакты с Г.С. происходили, как нынче говорят, в разном «формате» – слушали его сочинения, бывали на выставках его картин, читали его книги, иногда попадали на заседания его легендарного клуба. Во всех этих случаях проявлялась личность действительно «ренессансного масштаба» (как написал о Фриде в своей статье-некрологе А.Вустин). Не приходится сомневаться, что столь богатая и многогранная деятельность Г.С. и, конечно, он сам, сохранятся в памяти и мемуарах множества благодарных ему людей. Здесь же хотелось бы поделиться некоторыми сугубо личными впечатлениями.

Вспоминаю давнее заседание фридовского клуба, посвященное теме «Томас Манн и музыка». Кроме меня, занимавшейся тогда этой темой, был приглашен Соломон Константинович Апт, переводчик и крупнейший специалист по творчеству Т.Манна. Дело происходило в глухие застойные годы, но атмосфера разговора, заданная Фридом, была совершенно свободной, живой, проникнутой каким-то особенным интеллектуальным озоном. Насколько я сейчас понимаю, это была «классическая пора» в жизни клуба, когда не только звучание музыки, но и ничем не скованный дух дискуссий, притом с активным участием зала, воспринимался своего рода целительной отдушиной...

Кажется, в начале 1980-х Григорий Самуилович вместе с Сергеем Яковенко приезжал к нам в Нижний Новгород, тогдашний Горький, где исполнялись его «Письма Ван Гога» (в концерте, кроме С.Яковенко, принимал участие камерный ансамбль Горьковской филармонии под управлением А.Скульского). Поскольку мне надлежало произнести перед концертом вступительное слово, а также интервьюировать гостей для телевидения, возникла возможность дополнительных контактов. До сих пор не могу забыть впечатления от бесед с Г.С., от силы его человеческого и мужского обаяния. Сам Фрид, вспоминая позже о горьковской поездке, со свойственным ему юмором воспроизводил диалог с местными журналистами, готовыми одарить его традиционными «народными промыслами» (на вопрос «Как вы относитесь к хохломе?» растерявшийся гость ответил: «Вы знаете, я давно его не слышал» – очевидно, имея в виду какого-то певца; стоящий неподалеку Сергей Яковенко буквально корчился от сдерживаемого смеха…).

Естественно, мы были под сильным впечатлением от «Писем Ван Гога». Убеждены, что и эта моноопера, и «Дневник Анны Франк» стали своего рода «классикой жанра», притом не только в отечественном масштабе. Вероятно, сам этот жанр, с его камерностью, психологизмом, вниманием к слову, а кроме того возможностью прикоснуться к реальным человеческим судьбам (в обоих случаях использованы подлинные документальные тексты), был очень близок природе фридовского таланта.

Нельзя не порадоваться тому факту, что «Дневник Анны Франк» оказался востребованным во многих театрах мира (в России, США, Голландии, Австрии, Германии) и что Г.С. лично присутствовал на некоторых представительнейших премьерах – в частности, в австрийской столице (1998, Венская опера, исполнительница роли героини – Анат Ефрати). Об этой опере уже довольно много написано; тем не менее, хочется сказать еще об одном сравнительно недавнем ее исполнении. Оно было осуществлено экспериментальной группой «Opern Space», специализирующейся на необычных сценических пространствах, в пригороде Вены, городке Штрассхоф. Эту постановку подробно описала моя ученица, ныне жительница Вены, Женя Лианская:



«…Штрассхоф – это большая железнодорожная сортировочная станция. С 1944 по 1945 годы здесь находился пересыльный лагерь (Dulag) для евреев и политзаключенных из Венгрии, в котором погибло более 3000 человек. Именно с этой станции в 1945 году отправлялись поезда в Берген-Бельзен, лагерь, в котором умерла Анна Франк. Действие оперы разыгрывается прямо на железнодорожных путях (сейчас в Штрассхофе музей железной дороги), а декорациями служат старые товарные вагоны, практически те же самые, которые гнали с заключенными по дорогам Австрии и Германии в годы войны. В начале оперы Анна Франк в летнем платье играет на земле на перроне перед поездом, а затем она поднимается в вагон, временное убежище, откуда ей уже не суждено выйти. Мы видим ее внутри вагона – играющей, скучающей, мечтающей, мечущейся от ужаса. Лишь один раз ей удается хоть ненадолго выбраться из этих стен, подняться на крышу вагона – это самая лирическая сцена оперы, речитатив и ария-вальс «Я думаю о Петере». Прямо перед вагоном на платформе располагается оркестр – камерный ансамбль «Die Reihe», держащий музыкальное напряжение на протяжении всей оперы. Исполнительница роли Анны – немецкое сопрано Сара Тулевайт, впечатляющая эмоциональностью исполнения и важной, особенно для монооперы, органичностью существования в сценическом пространстве. Реалистические «декорации», неуютная прохлада железно-дорожного депо, скрип и запах вагонов – все эти натуральные «спецэффекты», наложенные на музыкальный и визуальный ряд, работали ничуть не хуже кинотехнологии 5D (формат, в котором кроме стереоэффектов присутствуют запахи и тактильные ощущения), почти выводя спектакль за грани искусства. Но, главным образом, холодящий «эффект присутствия» усиливался тем фактом, что на спектакле присутствовала специально приглашенная группа из 50 человек, бывших узников лагеря Штрассхоф. И то, что вставало перед глазами этих зрителей, передавалось эмпирически каждому, сидящему с ними рядом. В финале, после зловещей пассакалии и последнего речитатива Анна остается стоять в дверном проеме. Перед заключительными аккордами оркестра («скрежет» духовых и ударных) рабочий с грохотом задвигает дверь в вагон, а в нависшей затем тишине открывает ворота депо по направлению движения поезда…».

Здесь, конечно, не место давать подробный анализ сочинений Фрида и их исполнений. Но приведенным выше описанием постановки «Дневника» хотелось бы подчеркнуть неослабевающий интерес к Фриду – композитору (похоже, даже и не знавшему о спектакле в Штрассхофе), а также огромный нравственный посыл его сочинений, не оставляющих равнодушными людей самых разных стран и национальностей…

Однако вернемся к нашим встречам и контактам с Г.С. В последние годы они происходили в домах творчества – сначала в «Иванове», а потом, когда «Иваново» почило в бозе, – в «Рузе». Мы с мужем уже не застали того великолепия, каким блистала «Руза» в советские времена: заросшая река, протекающие крыши дач (несмотря на все старания хозсостава) вызывали чувства законной ностальгии по прошлому. Но все это восполнялось для нас «человеческим фактором» – ожиданием встречи с друзьями, с Григорием Самуиловичем Фридом – бесспорно, центральной фигурой нашего рузского «бомонда». Кстати, здесь мы убедились еще и в хозяйственной хватке нашего друга: свою старенькую 26-ю дачу они с женой Аллой в первые же дни замечательным образом благоустраивали, вплоть до уютного уголка, приспособленного в закутке двора для костра. К Фридам мы обращались за топориком для дровяных дел, а также по другим бытовым нуждам.

Вообще за Фридом можно было чувствовать себя, как за каменной стеной. В свое время он очень многое сделал для комплектации нотной библиотеки в «Иваново». И он же «спасал» эту библиотеку, способствуя ее частичной «передислокации» в «Рузу». Все это – лишь частные проявления того врожденного «культуртрегерства», а проще говоря, той заботы о Культуре, без которой он, по-видимому, не мыслил себя – и как музыкант, и как клубный организатор, и просто как человек.

Многие рузинцы, наверное, вспоминают о фридовских кострах, в некотором роде – летнем филиале его знаменитого клуба. Этих бесед у огня под вечерним темнеющим небом (когда расходились – на нем уже зажигались звезды) все мы ожидали с большим нетерпением. Очень сетовали на дождливую погоду, срывающую любимое мероприятие. Однажды было пасмурно, но дождь пока не лил, и мой педантичный муж Борис все-таки пошел на костер, оказавшись там в единственном числе. Гостеприимные Фриды встретили его на даче, под крышей – тем более, что дождь все же разразился, а Боря, наряду с невольно испытанной неловкостью, остался доволен и счастлив. Мы, в свою очередь, рады были визитам Григория Самуиловича и Аллы во двор нашей 10-й дачи – благо, что она располагалась на пути главного «променада», соединяя «центр» с жителями «окраин» (к коим относились и жильцы 26-й дачи). Радовались все – вплоть до наших маленьких внуков, с которыми Г.С. удивительным образом находил общий язык.

Что же происходило на фридовских кострах? Расслабляться в беспредметной болтовне не приходилось, Г.С., как правило, задавал тему разговора. О чем только мы не говорили – о новейшей музыке, о молодых музыкантах-исполнителях (в одном из костров участвовал, например, Даня Трифонов), о музыкальной педагогике, о дискуссионных оперных постановках… Бывали и монографические темы: так, непременно 8 августа отмечалась годовщина смерти Д.Д. Шостаковича; Г.С. вспоминал, как встречался с Дмитрием Дмитриевичем в Рузе, когда тот жил и работал на 1-й даче.

Увы, летние дни и вечера пролетали очень быстро, и мы с грустью думали о скорой разлуке. Все чаще приходили на ум тютчевские строки: «Помедли, помедли, вечерний день, продлись, продлись, очарованье»… «Продлить очарованье», продолжить общение с Г.С. по возвращении домой можно было читая его книги, и мы брали в руки «Дорогой раненой памяти», «Дыханием цветов…». Последняя книжка, имеющая подзаголовок «Письма внуку», сейчас прочитывается с каким-то особым волнением. Г.С. использовал в ее названии строки из стихотворения Н.Заболоцкого «Завещание»:

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов

Себя я в этом мире обнаружу…
Нам остается внимать этим строкам и верить во все то, Доброе и Прекрасное, чем нас одаривал и что завещал нам Григорий Самуилович Фрид…


Геннадий Гладков

композитор, народный артист

Российской Федерации
ОСТАЛОСЬ НА ВСЮ ЖИЗНЬ
Г.С. Фрид сыграл решающую роль в моей судьбе. Если бы он сказал, что что-то не так, я поверил бы ему и бросил сочинительство. Он – человек удивительной культуры и такта. И основы искусства и композиции заложил он в те три года, которые я у него занимался. Это осталось на всю мою жизнь.

До сих пор помню его фразу: «Я считаю, что в искусстве всё связано, и если ты даже год не будешь сочинять, а будешь рисовать и добьешься каких-то успехов в живописи, то ты и сочинять будешь лучше. Эстетически набрав высоту в живописи, ты будешь высоко парить и в музыке».

И дальше, после Фрида, композиции я фактически не учился. В консерватории я попал в класс В.Г. Фере, который сказал: «Мне уже вас учить нечему». И мне все доверил, даже со второго курса я был его ассистентом, занимался с его новыми студентами.

Я до сих пор отношусь с благоговением к Г.С. Фриду и радуюсь, что такие люди есть. Григорий Самуилович для меня – фундамент, на котором я и «построился».

Вспоминая Григория Самуиловича, я вспоминаю ощущение благородства, высокой культуры и удивительного человеческого такта. И сейчас, делая любую работу, я все время ловлю себя на мысли: «Одобрит ли это Фрид? Не изменил ли я здесь вкусу? Не впадаю ли в банальность?».

Фрид – камертон не только моей творческой жизни, но и нравственности, человечности, порядочности. И еще – эталон постоянно совершенствующейся личности. Наверное, поэтому в свои 90 лет он так молод душой: ему интересно познавать, а молодым получать от него бесценный животворящий заряд энергии, мудрости, знания.


Константин Шамрай
пианист, лауреат международных конкурсов,

победитель 9 Международного конкурса

пианистов в Сиднее (1 премия)

ИСКУССТВО ДОБРА
Личность Григория Самуиловича невозможно отделить от его творчества. В любой его пьесе, книге, картине мы всегда слышим его голос, его человечность.

Вышло так, что в последние десять лет своей жизни Григорий Самуилович очень заботился обо мне, принимая невероятное участие во всём, что касалось меня. Впервые я увидел его в клубе, когда мне было 12 лет, на вечере, называвшемся, кажется, «Музыкальные династии», Григорий Самуилович пригласил В. М. и В. В. Троппов, и Т.А. Зеликман, и их учеников. И Татьяна Абрамовна, у которой я учился, привела меня тоже, чтобы я сыграл две пьесы. Очень запомнился один момент. Григорий Самуилович, несмотря на протесты публики, объявил, что время вышло и концерт окончен. Татьяна Абрамовна шепнула мне: «Видишь, какой сильный!». С тех пор я начал ходить в клуб, потом выступать там, а потом мы стали общаться больше и больше.

Сейчас мне трудно поверить своему счастью, но тогда это происходило настолько просто и естественно, что я не особенно задумывался, почему он одарил меня такой любовью и заботой. В тот период я не совсем осознавал, насколько это одаренный человек, каков масштаб его личности. Прежде всего, он был открытым, добрым, ласковым, скромным и близким другом. Другом, дарящим тепло так, что невозможно было почувствовать разницы в возрасте ровно в семьдесят (!!) лет. Я его любил просто и очень сильно, как дедушку.  Он и его жена Алла Митрофановна периодически приглашали меня к себе, в их удивительно уютную и интересную квартиру. Это были очень счастливые вечера. Григорий Самуилович показывал новые картины, ещё неоконченные, делился планами, рассказывал об артистах, художниках, которых он встречал.  И всегда расспрашивал о том, что происходит вокруг, о молодых музыкантах. До самого конца его интересовало все. Он по-прежнему был молод, и ему было интересно жить.

Он часто шутил, что Московский молодёжный музыкальный клуб называли так потому, что молоды были те, кто его создал, а через сорок лет он все еще так назывался, но уже из-за молодости его гостей, тех, кто выступал в клубе. Любому молодому артисту необходимо, пробовать свои силы, свои идеи. Я не могу придумать более подходящего места, чем клуб Фрида, с его взыскательной, интеллигентной аудиторией, где к тому же у исполнителей нет ощущения страха, где самые серьезные концерты проходят в свободной, непринужденной форме. Я думаю, любовь Григория Самуиловича к людям, к музыке воплотилась в его клубе. И я уверен, что не было такого артиста, кто бы не остался благодарен ему, и не сохранил любовь к нему на всю жизнь.

Хотелось бы привести два высказывания Г. С., которые мне очень запомнились, хотя были произнесены очень просто, без тени назидания. Первое: «Никакой труд не может быть постыдным, если он честный». И второе: «Хотя музыка переживает не лучшие времена, мы должны быть с ней до самого конца».

Перефразируя Солженицына, можно сказать о Г.С.Фриде, что «есть он тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша».


Евгения Скурко
доктор искусствоведения, профессор

Уфимской государственной академии

искусств им. З.Исмагилова
КАЗАЛОСЬ, ТАК БУДЕТ ВСЕГДА
Впервые я увидела Григория Самуиловича Фрида осенью 1965 года, когда будучи студенткой первого курса теоретико-композиторского факультета Московской консерватории, приехав из Минска, впервые попала в Московский молодежный музыкальный клуб Дома композиторов. Меня заворожили мужская красота Г.С., его живая манера общения с аудиторией, широта суждений, умение говорить просто о сложном. Я прониклась уникальной – творческой и в то же время доверительной – атмосферой, царившей в клубе и привлекавшей в него людей самых разных профессий. Впоследствии, почти за 50 лет существования клуба, через него, как известно, прошло несколько поколений любителей музыки, образовались своего рода клубные династии.

Клуб в 1960 – 1980-е годы стал для москвичей островком свободы. Здесь звучала «запрещенная» музыка западноевропейского авангарда, сюда сбегались музыканты (и, конечно же, мы, студенты), чтобы послушать новые опусы С.Губайдулиной, Э.Денисова, А.Шнитке, А.Каретникова и других «формалистов». Исполнялась музыка Баха, русская и западная классика. В «Клубе Фрида» с радостью выступали многие прославленные музыканты, и это стало одной из традиций, существующей по сей день. Здесь устраивались бурные дебаты на разнообразные темы, часто «крамольного» по тем временам содержания, делились своими идеями известные музыковеды, в жарких спорах участвовали математики, филологи, культурологи. В целом просветительская направленность деятельности Фрида имела огромное значение для приобщения к музыке людей разных профессий, а его удивительная эрудиция, увлеченность, подвижничество притягивали сотни слушателей, которых подчас не мог вместить концертный зал Дома композиторов.

Те чувства восторга, восхищения от увиденного и услышанного, ощущение особого пиетета к Григорию Самуиловичу, которые я испытала в тот первый вечер в клубе, сохранились у меня на все последующие десятилетия. Постепенно круг впечатлений расширялся. Мы, студенты-теоретики, открывали для себя Фрида-композитора. Затаив дыхание, по несколько раз слушали в магнитофонной записи «Дневник Анны Франк» и «Письма Ван Гога», знакомились с его камерными сочинениями, звучавшими в Доме композиторов. В красоте, экспрессивности музыки Г.С. Фрида, современности языка, средства которого всегда были наполнены глубоким смыслом, открывались разные грани его композиторской индивидуальности.

Значительно позднее – на выставках в Доме композиторов, в Музее имени М.И.Глинки, а потом и в доме Григория Самуиловича – удалось познакомиться с работами Фрида-художника, живописца. Поэтичные пейзажи, натюрморты с цветами, психологически выразительные портреты, всегда вызывающие ощущение тайны, недосказанности, подчас скрытого драматизма, были созвучны его музыкальным опусам.

В 1990 – 2000-х годах в этот творческий круг вошли несколько замечательных книг Фрида-писателя. На страницах романов «Дорогой раненой памяти», «Лиловый дрозд» разворачивалась жизнь Григория Самуиловича, его семьи и друзей, полная драматических и трагических перипетий, неотделимых от истории нашей страны. Он был участником войны, которую прошёл с 1939 по 1945 год, свидетелем сталинских репрессий 30-х годов, непосредственно коснувшихся его семьи и близких ему людей, борьбы с космополитизмом… В то же время на его глазах протекала бурная художественная жизнь Москвы, Петрограда-Ленинграда, происходили встречи, общение с выдающимися личностями – и это тоже нашло яркое отражение на страницах его воспоминаний. Судьбы, характеры, типы людей проходят чередой в книгах Фрида, создавая панораму жизни человека, глубоко переживающего и осмысливающего бытие. Личностная нота этих и других литературно-художественных опусов Фрида, как и его статей, интервью, раскрывает богатейший духовный мир этого удивительного человека – философа, интеллигента в самом высоком смысле этого понятия.

Непосредственное же мое общение с Григорием Самуиловичем и его преданной, любящей женой Аллой началось со второй половины 1990-х годов и стало большим счастьем жизни моей и моей семьи (мои внуки в трех-четырех летнем возрасте обращались к Г.С. «дядя Фрид»).

Наше знакомство, произошедшее в Доме творчества композиторов в Иванове, затем получило продолжение в Москве, в Рузе. Колоритный облик Фрида в куртке, резиновых сапогах, с толстой, сучковатой палкой, вырезанной из дерева и служившей ему на протяжении почти двух десятилетий опорой в походах в лес, за грибами, на прогулках по полям, а в последние годы – по дорожкам Рузского ДТК, ярко отпечатался и в моей памяти, и на многочисленных фотографиях.

Г.С. Фрид жил по принципу «душа обязана трудиться и день и ночь». В Рузе мы видели, как много он читал, занимался английским (учил слова, которые записывал на карточках), писал книги, общался с обитателями Дома творчества.

Он обладал какой-то магнетической силой, притягивающей к нему людей. Почти ежедневные (в ясную погоду) знаменитые вечерние «костры Фрида» были одним из важнейших (почти ритуальных!) атрибутов жизни в ДТК. По сути, они являлись в какой-то мере продолжением его клуба, только в более камерном, интимном варианте. Постоянными участниками костров были Г.В. Крауклис и Л.Н.Наумов, Е.М. и Б.В.Петрушанские, Т.Н. Левая и Б.С. Гецелев, М.И. Ройтерштейн и Д.Г.Дараган, Т.А. Зеликман, В.Э. и В.В. Троппы и многие другие. «На костре у Фрида» можно было встретить молодых музыкантов-исполнителей, приезжавших в ДТК на занятия к находившимся там педагогам, а через некоторое время их имена звучали среди победителей крупных и престижных международных конкурсов.

И, конечно же, центром этих посиделок, их душой был Григорий Самуилович и «ассистировавшая» ему Алла, чьи теплота и забота распространялись на всех гостей. Нас поражали в нем потрясающая память, чувство юмора, острый интерес к жизни во всех ее проявлениях, современность взглядов на жизнь, ироничность – в сочетании с доброжелательностью, любовью к людям. А еще – мудрость и философское восприятие мира, уважение к личности собеседника, даже если последнему не было и пяти лет. А еще – благородство и чувство глубокого достоинства… Сочетание в одном человеке таких качеств, все реже и реже встречается в наши дни!

Обсуждения событий политической жизни, исторического прошлого, обмен впечатлениями от прочитанных книг, статей, музыкальных произведений, столкновения разных мнений, воспоминания разного рода, анекдоты и т.п. становились основой общения нашего «рузского сообщества». Поскольку в Рузе всегда кипела творческая жизнь, предметом обсуждения подчас становились идеи будущих музыковедческих исследований, статей, программы будущих концертов и т.д. Иногда Григорий Самуилович предлагал конкретную тему, вокруг которой велась беседа, но чаще это происходило спонтанно. Одно было незыблемой традицией: на первом костре – «открытии сезона» – каждый из присутствующих обязательно должен был рассказать о самых важных для него событиях прошедшего года, самых ярких художественных впечатлениях.

И еще никогда не забуду наших ежегодных – в течение десяти с лишним лет! – «посиделок» в день моего рождения, когда «рузское сообщество» вместе с Григорием Самуиловичем и Аллой собиралось почти в походных условиях на полянке перед дачей за непритязательным столом, где неспешно велись беседы, говорились теплые слова, а потом все перемещались на «костер к Фриду».

Казалось, так будет всегда…

Действительно, всегда будут помнить и любить Григория Самуиловича те, кто так или иначе был с ним связан. Ведь эти чувства являются отражением света, исходившего от него! Он излучал добро, дарил его знакомым, близким, родным, ученикам, слушателям клуба. Он делал очень многое для того чтобы повысить, если можно так выразиться, концентрацию добра и доброты, духовности, столь необходимых особенно в наше время. И если бы можно было ввести некую единицу измерения интеллигентности, благородства, духовной силы и красоты, я бы назвала ее «один Фрид».



Евгения Кривицкая

доктор искусствоведения, профессор

Московской государственной консерватории,

органистка, заслуженный деятель искусств

Российской Федерации, главный редактор

журнала «Музыкальная жизнь»
ДОРОГАМИ ГРИГОРИЯ ФРИДА
Эта статья была написана в 2010 году, к 95-летию Г.С. Фрида. Тогда никто не мог предполагать, что спустя два года его не станет: Григорий Самуилович, казалось, обладал такой жизненной стойкостью, внутренним стержнем, что никакие недуги не могли его сломить. Он ушел от нас в день своего рождения, завершив круг и оставив светлую память: отблеск личности этого действительно неординарного человека, Художника, еще долгое время будет озарять жизнь тех, кто когда-то находился в его орбите.
Исполнилось 95 лет Григорию Фриду – композитору, литератору, художнику, просветителю. Наверное, в таком многообразии талантов роль сыграли семейные гены: юбиляр любит вспоминать своего отца-скрипача, ставшего журналистом и основавшего журнал «Театр и музыка». Редакция располагалась прямо в квартире, и стала самым первым клубом в жизни маленького Григория, куда заглядывали Эренбург и Луначарский, а перед отъездом в Америку играли молодые Натан Мильштейн и Владимир Горовиц.

«Второй» клуб Фрид организовал, уже будучи студентом Московской консерватории: среди его членов были пианисты Анатолий Ведерников и Святослав Рихтер, и самые запретные партитуры изучались с особым вниманием. «В конце 1937 года мы с Вадимом Гусаковым, – вспоминал Григорий Самуилович, – привлекли Рихтера, Толю Ведерникова и музыковеда Киру Алемасову. Нашей целью было знакомство с малоизвестной либо запрещенной в Советском Союзе музыкой. Например, в то время негласно под запретом были Стравинский, его «Весна Священная», «Пеллеас и Мелизанда» Дебюсси. Рихтер, Гусаков и Ведерников исполняли эти и другие подобные произведения, кое-что в переложениях для двух роялей. Благодаря их феноменальному мастерству в кружке исполняли «Прыжок через тень», «Джонни наигрывает» Крженека. Вслед за Роменом Ролланом делали музыковедческие экскурсы, сопоставляя, к примеру, «Кармен» Бизе и «Пеллеаса», французскую музыку и Вагнера. Причем считалось, что каждый из нас – апологет определенного стиля. Гусаков – скрябинист и шопенист, Ведерников увлекался импрессионистами, я считался приверженцем Стравинского, ну а Рихтер отличался всеядностью».

Начавшаяся война на время прервала музыковедческие штудии, и Григорий Фрид ушел на фронт. Так что 65-летие Победы и его личный праздник.

Однако «главным» клубом, делом жизни, стал Московский молодежный музыкальный клуб (МММК), который вместе со своим бессменным руководителем Григорием Фридом нынешней весной отметил 45-летие с момента создания.

Атмосфера свободолюбия и оппозиции, каким-то чудесным образом установившаяся 1965 году, определила своеобразие этого сообщества. Возможность иметь собственное мнение и высказать его публично – вот что привлекало самые светлые умы не только искусства, но и науки.

Вечера «Клуба Фрида» (а именно так его называют в приватных разговорах), куда приходили Альфред Шнитке, София Губайдулина, Белла Ахмадулина, Натан Эйдельман, Сергей Образцов, Лев Термен, Мария Кнебель, Александр Мень (всех невозможно перечислить!), давно вошли в анналы нашей культуры.

На 45-летии было радостно видеть лица уже не очень молодых «клубистов» – преданных посетителей четвергов Фрида, для которых эти собрания – по-прежнему отдушина, легендарное место. И любовь взаимна: «Клуб очень поддерживает меня», – признается его руководитель.

Умение объединять вокруг себя людей, будить в них потребность в духовном общении – особый дар Григория Фрида, проявляющийся повседневно. Приезжая в подмосковный Дом творчества композиторов «Руза», он устраивает вечерние «посиделки» у костра, ставшие местной достопримечательностью. Обсуждаются книжные и музыкальные новинки, идет интенсивный обмен впечатлениями и идеями. Вероятно, декартовское «Я мыслю, следовательно – существую» Фрид мог бы выбрать своим девизом.

Но отнюдь не только общественной деятельностью известен Григорий Фрид. Многие страницы его партитур отмечены печатью большого мастерства и вдохновения. И в ряду замечательных произведений композитора, прежде всего, хочется назвать пронзительную музыку монооперы «Дневник Анны Франк».

Парадоксально, что эта опера обошла многие сцены мира (исполнялась в Амстердаме, Вене, Потсдаме, Франкфурте, Брно, Дублине и других театрах) но России заграница, как известно, не указ. На родине оперу поставили лишь в Воронеже. Сам Григорий Самуилович в одном из интервью сказал откровенно: «Наверное, сегодня я мог бы добиться, чтобы оперу поставили в Москве. Но не буду этого делать. Я не ущемлен отсутствием внимания к своей музыке»1.

Творческий путь Григория Фрида идет по спирали: один виток – композиция, другой – увлечение живописью, возникшее в том же 1965 году. Много позднее – обращение к литературному делу, создание нескольких значительных книг, в том числе романа «Лиловый дрозд». «Для многих композиторов музыки вполне достаточно, чтобы передать в звуковых образах все, что они хотят сказать миру, – признавался композитор. – Но у меня к концу жизни возникла потребность сказать о многих явлениях конкретными словами. Когда я начал работать, то был потрясен глубиной и красотой русского языка. Кроме того, я хотел написать о своих товарищах, погибших на фронте, о своих родных – то есть о людях, о которых сейчас все забыли. Оставить память о них – в этом для меня заключался важный моральный смысл».

Сейчас юбиляр – в живописной полосе, какой следующий виток спирали – не предугадать. А пока МММК открывает 46-й сезон, и Григорий Фрид готовится взять в руки микрофон, чтобы вновь поприветствовать слушателей.


Валентина Зарудко

старший научный сотрудник Музея музыкальной

культуры им. М.И.Глинки, журналист
ФРИД: ДЕЛАЙ ВОЗМОЖНОЕ
Григорий Самуилович, хотелось бы услышать вашу оценку современного состояния музыкального творчества в России и за рубежом и перспективы его дальнейшего развития.

– Делать какие-нибудь прогнозы – задача всегда рискованная и неблагодарная. К тому же я не думаю, что, если человек прожил долгую жизнь, его видение будущего более справедливо. Я всегда помню замечательный афоризм Гиппократа: «Жизнь коротка, искусство долговечно, случай мимолетен, опыт опасен, суждение затруднительно». Но я помню и другой афоризм – Паскаля: «Сердце имеет свои основания, недоступные разуму». И мое сердце заставляет меня оценить современное состояние музыкального творчества и его перспективы глубоко пессимистически. Мне кажется, что золотой период музыки, который я бы назвал «классическим» (от лат. classicus – первоклассный), – миновал... Очевидно, это была блестящая, но исторически короткая, длившаяся, примерно, четыре столетия эпоха, которая, как и все в жизни, имеет начало и конец.

Это не значит, что сейчас в России и в мире меньше талантливых, быть может, потенциально гениальных композиторов. И они, и живущая в их душах потребность сочинять музыку остались. Но изменился мир. Причина моего пессимизма кроется в неравномерной скорости развития культуры (внутренней, духовной сущности человека) и цивилизации (внешних условий его существования). Музыка всегда, пусть с опозданием, следовала за развитием цивилизации. Более того: она вынуждена была, пытаясь убедить слушателя в своей независимости, отражать процессы, происходящие в психике человека, который приспосабливался к постоянно меняющейся среде своего обитания. Не будем забывать, что мозг современного человека остался таким же, каким был мозг кроманьонца 40000 лет назад. Но за последнее столетие развитие всего того, что я условно называю цивилизацией, происходит с нарастающей скоростью. Мой отец родился в 1884 году, когда не было ни телефона, ни радио, не было автомобилей, самолетов, телевидения, компакт-дисков и многого другого. Когда же, в 1962 году, он умирал – был совершен второй полет в космос.

Такая динамика развития противоречит самой природе музыки. Для нее она противоестественна. Музыка, подобно религии, является духовным феноменом, заставляющим нас верить, что человеческая жизнь есть не просто нелепое завершение цепочки случайностей, а что наше существование каким-то образом предопределено с самого начала, имеет духовный смысл.

Вопрос трудный, и я, может быть, слишком пространно высказался?

Нет, нет. Пожалуйста, продолжайте.

– Нарастающие противоречия между музыкой и окружающим ее миром в том, что она (как любой из видов искусств) не устаревает, обладая вечной ценностью. Технический же прогресс в мире столь стремителен, что плоды его утрачивают свою новизну почти мгновенно. Как быстро устаревает компьютер? – спросил я моего зятя, специалиста по компьютерам. «Пока несешь его от магазина до дома», – ответил он.

Значит, вы считаете, что музыка умирает? Или уже умерла?

– Нет. Во-первых, я ценю героические усилия моих талантливых коллег, пытающихся угнаться за убегающим с космической скоростью миром. Во-вторых, искусство звуковых комбинаций существовать, конечно, будет – в формах «серьезных» и «роковых» (ударение проставьте сами). Но это уже будет новое искусство – калейдоскопическое, не столь прекрасное, как изумительная красота бабочек, но столь же однодневное. Однако любовь к музыке прошлого – Баха, Малера, Бетховена, Шостаковича, Шуберта, Чайковского, Прокофьева, Шнитке... останется в сердцах людей новых поколений, правда далеко не всех.

– ???


– Я понимаю вашу мысль: не отражает ли мой пессимизм мою 85-летнюю органическую неспособность понять и принять новое?

Я этого не говорила.

– Не важно. Мой возраст действительно обладает некоторыми недостатками. Но, хочу напомнить вам два обстоятельства. Во-первых, консерватизм старости, неприятие ею многого в жизни, мыслях, поведении молодых – важнейший созидательный (!) элемент в развитии нового. Умная старость – необходимый балласт на воздушном шаре молодости (иной раз, подобно мыльным пузырям, устремляющимся ввысь...).

Во-вторых, хочу вам напомнить, что в музыкальном клубе на протяжении многих лет, в годы жестокой цензуры, запретов, политических доносов я вместе с моими коллегами постоянно пропагандировал авангардное искусство тогда нигде не исполняемых Шнитке, Денисова, Губайдулиной, Волконского, Смирнова, Фирсовой и многих других, проводил их авторские вечера. В клубе впервые прозвучали десятки новых сочинений: Ксенакиса, Пендерецкого, Булеза, Маттуса, Вареза, Сероцкого. Впервые в СССР я провел вечера, посвященные творчеству Антона Веберна, Берга, Шёнберга (в связи с его 100-летием). Поэтому, мне кажется, назвать меня консерватором было бы несправедливо. Я страстно люблю молодых и попал в старики не по призванию, а в силу неудачно сложившихся обстоятельств.

А может быть ваша неудовлетворенность современным состоянием музыкального творчества в России диктуется уродливыми, ущербными условиями, в которых живут многие композиторы?

– Думаю, что вы неправы. По-моему, для художника губительным может оказаться (хотя и не всегда) благополучие, но не уродство, не трагизм окружающей действительности. Вспомните хотя бы Шостаковича. В чудовищных условиях тоталитаризма он создает произведения, пронизанные красотой и подлинным величием: Пятую симфонию, Шестую, Восьмую, Третий квартет, квинтет, трио...

В прошлом для меня удивительный пример – творчество поэта Тридцатилетней войны Андреаса Грифиуса, который рожден кошмаром, окружавшим его. Я плохо запоминаю стихи, но его прочно врезались в мою память:

...Здесь каждый божий день людская кровь течет.

Три шестилетия! Ужасен этот счет.

Скопленье мертвых тел остановило реки.

Но что позор и смерть, что голод и беда,

Пожары, грабежи и недород, когда

Сокровища души разграблены навеки?!
Так что ужасная действительность, как это ни парадоксально, может быть питательной средой для художника.

Вы много лет, кажется до открытия вашего клуба, занимались педагогической деятельностью. Расскажите о ваших учениках.

– Да, в 48-м году Игорь Владимирович Способин, теоретик, педагог, человек, глубоко мною уважаемый, пригласил меня преподавать сочинение в Музыкальном училище при консерватории, которое я сам окончил в 1935 году и где композиции обучали Е.К. Голубев, Е.О. Месснер. Кроме студентов я брал в свой класс учащихся музыкальной школы при училище. Наряду со «взрослыми» учениками – Г.Гладковым, В.Успенским, М.Марутаевым, М.Дунаевским, А.Вустиным, Б.Тобисом (многих, тоже талантливых, я не упомянул) – были у меня и совсем юные: например, Алик Рабинович и самый маленький – 10-летний Коля Корндорф. К своим ученикам я сохранил в душе тепло. Со многими» поддерживаю дружеские отношения.

Преподавал я до начала шестидесятых, а потом «переключился» на созданный Григорием Львовичем Головинским, Владимиром Ильичом Заком и мною Молодежный музыкальный клуб.

Хорошо, что вы о нем вспомнили. Какова сейчас судьба этого клуба? Что изменилось за 36 лет его существования?

– К моему удивлению, клуб действительно существует с октября 1965 года. 20 января 2000 года мы провели 1000-й вечер. Осенью открыли 36-й сезон. После некоторой «утечки» публики в начале девяностых, последние годы у нас снова еженедельные четверги проходят при полном зале. Но... Вы спрашиваете, что изменилось? Прежде всего состав Совета клуба.

С начала семидесятых в Совет входили музыковеды Г.Головинский, Н.Шахназарова, Г.Крауклис, Д.Рабинович, его сын – инженер М.Лесс, композитор Д.Кривицкий, переводчик Д.Сеземан и я. Это были интересные, динамичные люди, очень разные по характеру, и их постоянная полемика между собой по разным музыкальным проблемам, в которую включалась сидевшая в зале молодежь, превращалась каждый раз в интереснейшую дискуссию на фоне звучавшей на вечерах музыки.

Смерть, болезни, занятость по работе, отъезды из России привели к катастрофическим изменениям в состав Совета. И сейчас нас осталось лишь трое: Н.Шахназарова, Г.Головинский и я. Изменился, к сожалению, и возрастной состав слушателей. Если раньше в зале была почти исключительно молодежь, то сейчас более половины слушателей – пожилые люди.

Может быть это та молодежь, которая прошла с вами путь в 36 лет?

– Это верно лишь отчасти: тем, кому было 18 – 20 – 25 лет – ныне за 50, а то и за 60... Но причина не только в этом. Она в изменении социально-экономических условий. И все же, будучи оптимистом (не удивляйтесь), я верю, что удастся снова привлечь молодых в клуб. Поэтому мы по-прежнему называемся Московский молодежный музыкальный клуб.

А как вы относитесь к упомянутой Вами «утечке мозгов»?

– С большой тревогой. Это трагедия. Кстати, из-за нее работать в клубе стало много труднее: многих композиторов, исполнителей, постоянно выступавших у нас, нет в России. Печальным утешением служит лишь то, что наши музыканты оказывают огромное влияние на музыкальную культуру многих стран. Уровень музыкального образования, педагогики, а зачастую и исполнительства в России много выше, чем в Европе и Америке. Еще со времен Рахманинова, Стравинского, Хейфеца, Горовица и по сей день влияние русского музыкального искусства огромно!

Надеюсь, у вас самого не возникает мысль уехать из России?

– Ни в коем случае. Я люблю Россию, кровно связан с ее культурой, связан трагической судьбой своей семьи, многих друзей, судьбой интеллигенции – этой вымирающей «прослойки», о которой еще в сороковые годы замечательно сказал Набоков: «...Одно то, что такие люди жили, живут и сейчас в сегодняшней безжалостной России – это обещание лучшего будущего для всего мира, ибо из всех законов Природы, возможно, самый замечательный – выживание слабейших».

Наконец, в меру своих сил, я веду большую общественную работу, занимаюсь просветительской деятельностью; многим, по-разному, могу помочь, оставаясь здесь. Нет, из России я не уеду. Да и слишком стар я для этого...

Ну, а если бы вы были молоды?

– Думаю, я был бы вполне удовлетворен этим.

Что за последнее время сделано вами как композитором?

– В области музыки я написал не много. В прошлом году, по заказу издательства Сикорского в Гамбурге, я сделал новую партитуру монооперы «Дневник Анны Франк». Дело в том, что она поставлена во многих городах Германии. Но, если крупные театры (в Нюрнберге, Франкфурте-на-Майне, а также в Вене) исполняли ее с полным составом оркестра, то театры небольших городов не обладают достаточными средствами для оплаты такого состава и нужна была новая версия. Поэтому я сделал новую партитуру, рассчитанную на девять исполнителей.

В этом году я написал трио для скрипки, виолончели и фортепиано. Его должен исполнять ансамбль «Московское трио» – В.Иванов, М.Уткин, А.Бондурянский – замечательные музыканты, с которыми я творчески связан уже десять лет, благодаря их постоянному участию в работе клуба.

Судя по тому, что вы успеваете сочинять музыку, заниматься живописью, писать книги, вы работаете очень быстро?

– О, нет. Я работаю необычайно медленно. Я просто не умею работать быстро (что меня нередко раздражает). Но в то же время я получаю огромную радость от самого процесса творчества: от бесконечных переделок, экспериментирования, поиска.

Художник каждый раз создает как бы два произведения: второе – результат – он отдает публике; первое – процесс – оставляет себе. Этот процесс – такое же произведение, обладающее стилем, формой, ритмом, но носящее имманентный характер. Именно это произведение мне дорого.

В октябре-ноябре 2000 года, в Музее музыкальной культуры имени М.И. Глинки проходила выставка вашей живописи. Это был результат, показанный публике, что не могло не радовать вас?

– Конечно. То, что результат творчества должен быть востребован – несомненно. И если зритель, слушатель оценивает сделанное положительно, такая оценка всегда приятна, но эта «приятность» иного рода, чем сам процесс творчества.

А были ли выставки вашей живописи ранее? И где, кроме России, находятся ваши картины?

– Несколько выставок прошли в разные годы в Доме композиторов (последняя в 1986 году). Небольшая выставка была в ФИАНе. Отдельные картины выставлялись в Москве, Вильнюсе, в Русской галерее в Чикаго. Некоторые мои работы находятся в Америке, Израиле, Германии, Финляндии в частных домах.

А сколько вами написано книг?

– Пять: «Музыка – общение – судьбы», «Музыка... и молодежь» (о клубе), «Дорогой раненой памяти» (воспоминания), «Дыханием цветов...» (Письма к внуку) и, совсем недавно, «Путешествие на невидимую сторону рая» (о двух моих путешествиях по западным штатам Америки).

Кажется, все эти книги написаны вами за последние 15 лет. Почему вы уделяете такое внимание литературе в ущерб музыке?

– Этот вопрос я не раз задавал себе сам, и как мне кажется, нашел ответ. В конце жизни желание осмыслить пережитое, придать своей жизни «форму» становится особенно острым. Сделать это посредством музыки мне трудно: слишком расплывчат и многозначен язык музыкальных образов. Хочется воспользоваться точным (хотя и мягким) языком слова. Именно этим было вызвано появление моих воспоминаний – «Дорогой раненой памяти» «Писем к внуку» и книги, над которой я работал два последних года, – «Путешествие на невидимую сторону рая».

А каковы ваши планы на будущее?

– На будущее?.. Пытаться следовать выработанным мною когда-то правилам, своеобразной триаде:

Доверяй природе.

Довольствуйся немногим.

Делай возможное.


(Фрагменты из интервью. Музыкальная Академия. 2001.)
Ирина Мак

журналист
РАЗМЫШЛЕНИЕ НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ

(фрагменты интервью для журнала «Лехаим», №4, 2010 г.)
Тридцать лет назад, еще школьницей оказавшись на заседании Московского молодежного музыкального клуба в Доме композиторов, я не предполагала, насколько это место и эти люди изменят мою – и не только мою – жизнь. Говоря «эти люди», я прежде всего имею в виду Григория Самуиловича Фрида, композитора, одного из основателей и бессменного руководителя клуба, который в то жесткое и, казалось, совершенно бесперспективное время устроил в Москве этот оплот вольнодумства и диссидентства. Те, кто сюда попадал, здесь и оставался. «Четверги у Фрида» были источником знаний в самых разных областях, и прежде всего в музыке. Ибо больше негде было тогда услышать сочинения Шёнберга, Берга, Шнитке, Денисова, Губайдулиной... И узнать мнения людей о музыке и о жизни, высказанные без оглядки на цензоров и общепринятую точку зрения. Здесь спорили психологи, философы и врачи. На этой сцене играли Мария Юдина и Мария Гринберг, выступали Мария Осиповна Кнебель и Вильгельм Левик, Бэлла Ахмадулина, Натан Эйдельман…

Члены клуба старели, многие уезжали из страны. В США, кстати, сегодня живут дочь и внуки Фрида, а сам он известен в русскоязычных кругах Америки как автор нескольких книг и композитор, написавший, среди прочего, монооперы «Письма Ван Гога» и «Дневник Анны Франк». Последняя выдержала десятки постановок в Германии и США, и только что, в год юбилея композитора – Фриду в этом году исполняется 95 лет, а клубу – 45, прошла очередная премьера – в Брно, о которой автор узнал от меня.

Неужели вы о ней даже не слышали?

– Нет, но время от времени «Дневник…» где-то ставят. Это, я думаю, мюнхенская постановка, 2009 года. Я теперь уже не езжу, но я был на четырех премьерах «Дневника Анны Франк» в Германии, видел спектакли в Голландии, блестящую постановку в Вене.

Я слышала превосходную запись оперы, сделанную американкой Маргарет Чокер, 1978 года. Она с вами репетировала?

– Что вы, тогда у нас эта музыка не могла быть исполнена. Эту запись передавали по «Голосу Америки», и я слышал ее, приезжая на дачу, – за городом не так глушили.

Вы думали, что увидите оперу на советской сцене?

– Нет, и не было даже мысли, кто бы мог это исполнить. Дирижер Виталий Катаев подал мне идею поговорить с замечательной ленинградской певицей Надеждой Юреневой. Причем я понимал, что здесь эта опера едва ли будет поставлена, но, может быть, по-настоящему ее исполнят в Израиле. То, что она прозвучит в Германии, и во сне не могло присниться. Когда же в 1993‑м году состоялась премьера в Нюрнберге…

Вы тогда впервые попали в Германию?

– После войны – да. В Нюрнберге был очень хороший дирижер – Франц Киллер. Незадолго до этого он побывал в Музее Анны Франк в Амстердаме, и у него возникла идея поставить оперу на немецкой сцене. Бургомистр Нюрнберга, который принимал нас с женой на следующий день после премьеры, спросил, как я отношусь к тому, что опера о еврейской девочке ни разу не звучала в Израиле, и первое сценическое воплощение состоялось в Германии. Дело в том, что в Советском Союзе «Дневник Анны Франк» исполняли в Кисловодске и Свердловске, но в концертном исполнении, а на оперной сцене – только в Воронеже. Я ответил, что для меня это невероятное потрясение.

И с тех пор в Германии опера исполняется постоянно…

– Семнадцать лет – стучу по дереву – ее ставят там в разных городах и по-разному: иногда в больших театрах, с великолепными певицами и хорошей постановкой – мне очень понравилась премьера в Нюрнберге, спектакль во Франкфурте, в оперном театре, в камерном зале Шагала. Сцена представляла собой развернутый дневник. Потом я сделал вариант партитуры на девять музыкантов, чтобы оперу могли ставить небольшие театры. Бывали наивные исполнения – в Потсдаме поставили оперу для детей и для наглядности ввели в спектакль гестаповцев. А после Германии больше всего «Дневник…» ставят в Америке.

В Израиле его так и не исполнили?

– Нет. В течение многих лет шли переговоры, но безрезультатно.

Где был самый яркий спектакль?

– В Вене, где великолепно пела солистка Венской оперы израильтянка Анат Ефрати. Премьера состоялась 5 мая 1998 года, в День национального покаяния – в годовщину освобождения концлагеря Маутхаузен. Было несколько спектаклей в Венской опере, но первый – в ратуше. Присутствовали президент страны, правительство, члены парламента и уцелевшие узники Маутхаузена во главе со знаменитым Симоном Визенталем. Сцены в ратуше не было – только полукруглый зал и колонны, которые гениально использовал Эдвард Пиплитц, один из лучших австрийских режиссеров. У меня в опере Анна погибает, произнося слова «До тех пор, пока ты можешь без страха смотреть на небо…». По замыслу режиссера наверху было чердачное окно, и чтобы дотянуться до него, актриса ставила стол, на него столик, стул, залезала на эту пирамиду и стояла как Жанна д’Арк на костре... Это исполнение стало моим самым большим успехом. Что меня удивило: в фойе Венской оперы устроили фотовыставку «Евреи и нацизм». Первым был Малер, потом Бруно Вальтер с Рихардом Штраусом, за ними еще кто-то, Геббельс с каким-то евреем... А в конце я увидел себя…

Оказавшись в одном ряду с Малером, что вы чувствовали?

– Большую неловкость…

Вы себя рано идентифицировали как еврея?

– Что такое еврей, в детстве я, конечно, не понимал. Но знал, что места, откуда происходила семья дедушки, – Бобруйск, Полтава, Прилуки, где родился отец, – в черте оседлости. Они говорили на идише, но прекрасно знали русский язык, и мечтой дедушки было, чтобы дети – из тринадцати детей выжило шесть – вышли в люди. Дедушка умер в 1933‑м, когда мне было 17. Он не был ортодоксальным евреем, но иногда ходил в синагогу. Дома говорили по-русски. До войны, я бы даже сказал – до ее второй половины, пока вождь не произнес тост «За великий русский народ!», антисемитизма я не чувствовал. Ни когда учился в школе, ни на фронте. Одна девочка в классе седьмом сказала мне «жид», и ее, бедную, чуть не исключили из школы.

А родились вы в Петрограде…

– В 1915 году, и прожил там первые три года моей жизни. Мама была профессиональной пианисткой – окончила, будучи еврейкой, по двухпроцентной норме Петербургскую консерваторию. Папа – скрипач-любитель (окончил Киевское музыкальное училище) и журналист. Он много ездил, и мы с мамой вместе с ним: жили в Брянске, Орле, потом обосновались в Москве. Когда мы поселились в Дегтярном переулке, в трех проходных комнатах громадной коммунальной квартиры, папа основал журнал «Театр и музыка», и редакция находилась у нас дома.

Правда, что у вас музицировали Владимир Горовиц и Натан Мильштейн?

– Да, накануне отъезда в Америку, в 1923 году. Журнал был тесно связан с Камерным театром, с Малым, у нас неоднократно бывал Луначарский. Однажды он принес фотографию своей жены, актрисы Натальи Розенель, с тем, чтобы папа поместил ее в журнале. Что очень смутило отца. В нашем доме бывало много художников, артистов… Я хорошо помню участников знаменитого квартета имени Страдивариуса – Даниила Карпиловского, Виктора Кубацкого, Владимира Бакалейникова. Отец был разносторонне талантлив, но полностью себя не реализовал. Арестовали его 10 июня 1927 года. Вообще, арестовывали его часто. Первый раз – в 1905 году: во время разгона студенческой демонстрации его ранил казак шашкой по голове, и 14 месяцев он был в ссылке в Черниговской губернии. Потом он сидел при белых, при красных, при зеленых. Он был человек легкомысленный, блестящий оратор, говорил не всегда то, что нужно. Самая крупная «посадка» была в 1927 году. Приговорили к трем годам на Соловках – в то время это был страшный лагерь – и последующей высылке в Сибирь. Так что, возвращаясь к вопросу о моем еврействе, скажу, что до войны я себя евреем не чувствовал, и если бы мне предложили записаться русским или китайцем, мне было бы безразлично. А после войны ни за чтобы не согласился. И знаете, даже не будучи в Израиле, я всегда был поборником того, чтобы это государство существовало и укреплялось. Я горжусь, что такое государство есть. У меня там много друзей.

Вы сталкивались на фронте с проявлением жестокости по отношению к евреям?

– Во время войны – нет, хотя пробыл в армии шесть лет – два года срочной службы и четыре года на фронте – и у меня погибли на войне младший брат и двоюродный брат – танкист и очень много друзей. Но я видел зверства по отношению ко всему нашему населению, к пленным. Тогда мы не знали о лагерях смерти – так же, как очень мало знали о наших лагерях. И никогда не испытывая любви к Сталину, зная об арестах и расстрелах, не только я, но и старшее поколение не могли себе многого объяснить. И для меня смерть Сталина, хотя сейчас это наивно звучит, затушевана тем, что в этот день умер Прокофьев. В 11 вечера 5 марта 1953 года мне позвонил Борис Терентьев, секретарь парторганизации Союза композиторов СССР, и говорит: «Быстро приезжай в Союз композиторов – будешь ночь стоять у гроба Сергея Сергеевича». Союз композиторов находился тогда на Миусской. Тело Прокофьева с трудом удалось вывезти из его квартиры – он жил в Камергерском переулке, где все было оцеплено. И ночь я провел около его гроба.

Вы оказались в Московской консерватории в лучшее время: никогда позже здесь не работало столько великих музыкантов.

– Достаточно сказать, что класс фортепиано вели Игумнов, Нейгауз, Гольденвейзер, Фейнберг, Юдина, композицию преподавали Глиер, Мясковский, Анатолий Александров, Литинский, Шебалин, потом приглашенный Прокофьев, скрипку – Ямпольский, Мострас, Цейтлин… За границу никого не пускали, и все отдавали себя ученикам. У Гольденвейзера учились Роза Тамаркина, Григорий Гинзбург, у Нейгауза – Миля Гилельс, Рихтер, у Игумнова – Оборин, Флиер, Мария Гринберг… Время было голодное, многие студенты жили в общежитии, и все время мы проводили в консерватории. На майские и ноябрьские праздники о том, чтобы не пойти на демонстрацию, не могло быть и речи – это было бы дурно истолковано. Вставали в семь утра, доходили до Никитских ворот и стояли до двух-трех часов дня. Но на демонстрациях мы видели всех: могли подойти к Нейгаузу, Гедике… Это общение было для нас самым интересным.

В одной из ваших книг я обнаружила историю о 14 портретах композиторов в Большом зале. Как вы вернулись с фронта, пришли в консерваторию на Девятую симфонию Шостаковича и обнаружили, что портреты поменяли.

– Четыре портрета. Почему убрали Мендельсона – понятно: еврей. Но почему вместе с ним сняли Генделя, Глюка и Гайдна, заменив их Шопеном, Римским-Корсаковым, Мусоргским и Даргомыжским? Ведь это был замысел еще Рубинштейна, и новые портреты очень отличаются по стилю…

Как вы познакомились с Шостаковичем?

– Благодаря удивительному музыканту Николаю Жиляеву, о трагической фигуре которого у меня сохранилось самое яркое воспоминание. Его посадили 3 ноября 1937 года – он был очень дружен с семьей Тухачевского, также, кстати, как и Шостакович, – и расстреляли 20 января 1938‑го. Жиляев занимал комнату в захламленной коммуналке, где у него бывали Прокофьев, Мясковский, и все они относились к нему с огромным уважением. Это был человек феноменальной эрудиции, очень странный. Где-то весной 1936 года Николай Сергеевич сказал: «Приходи ко мне». Это была большая честь – он был профессором, вел композицию. Он принимал по пятницам, поил крепким чаем с пирогами, на которые тратил всю зарплату. Жиляев сказал: «Сейчас Митя придет». – «Какой Митя?» – «Шостакович». Я был потрясен: хотя Шостакович был тогда молод, он был кумиром многих студентов. В 1933‑м, когда я только приехал из Иркутска, я был на концерте в Малом зале консерватории, где Шостакович играл свои прелюдии. С его сочинениями были связаны скандалы, и в 1936‑м уже появилась статья «Сумбур вместо музыки»… И вот тогда, у Жиляева, мы познакомились. А потом, когда я написал Первую симфонию, я поехал в Ленинград, где жили мои родители, и показал симфонию Шостаковичу. И у него в доме познакомился с Соллертинским.

Я знаю, вы были дружны с великой пианисткой Марией Юдиной. Когда это началось – она ведь была намного старше вас?

– Во второй половине 1930‑х. Она преподавала в консерватории, и у нее учился мой близкий друг Кирилл Салтыков. Он был альпинистом и вместе с одним художником и однокурсницей они в 1939 году отправились на Кавказ, на гору Бжедух. Связанные веревкой, они сорвались и погибли. И вот тогда Юдина призналась мне, что Кирилл был ее женихом. Я был ошеломлен: мы смотрели на Юдину снизу вверх. После смерти Киры она взяла на себя всю заботу о его матери. И, что касается Марии Вениаминовны, должен сказать вам одну вещь, на которую обычно не обращали внимания: да, она была полная, может быть, грузная, никогда мы не видели ее молодой, и в одежде она всячески подчеркивала свой аскетизм… Но она была очень женственной. У нее были красивые руки, обаятельная улыбка. Мама Кирилла Елена Николаевна мне говорила: «Гриша, обрати внимание, как ест и пьет Мария Вениаминовна». Она любила выпить вина и ела очень красиво… И несмотря на всю ее набожность и одежды, в которые она облачалась, многое земное, связанное с чувствами, с переживаниями, не было ей чуждо...

В книге «Дорогой раненой памяти» вы вспоминаете, как еще в консерватории создали кружок, ставший прообразом клуба в Доме композиторов.

– Действительно, в 1938 году мы с пианистом Вадимом Гусаковым создали Творческий кружок, к которому присоединилось несколько студентов – пианисты Толя Ведерников и Слава Рихтер, с которыми я был очень дружен, музыковед Кира Алемасова. У нас звучало много музыки, в том числе редко исполняемые или неизвестные сочинения, бывали студенты и кое-кто из педагогов. Чаще других заходил Нейгауз. Долгоиграющих пластинок еще не было, симфонии и оперы звучали на фортепиано в две или четыре руки. Я помню, как на одном из заседаний Рихтер исполнял «Турандот» Пуччини. Тот кружок я вынужден был оставить осенью 1939 года, когда ушел в армию, и он просуществовал еще год. А Московский молодежный музыкальный клуб возник в 1965‑м – первое заседание состоялось 21 октября. Так что я его возглавляю 45 лет. Но основал я его не один. Вместе с моими друзьями, музыковедами Григорием Головинским и Владимиром Заком, мы собрались у директора Дома композиторов Андрея Луковникова, обсуждали будущий клуб и подумали, что хорошо бы проводить наши вечера не в форме концертов, а в форме дискуссий. И уже на первом вечере в зале было очень много молодежи. Когда через пять лет ушел Зак, пришла музыковед Нонна Шахназарова. Среди ведущих клуба были замечательные личности – музыковеды Рабинович и Крауклис, композитор Кривицкий. Безусловно, мы устраивали клуб инакомыслящих, хотя сами боялись этого. Я уверен, что это было первое и, не побоюсь этого слова, единственное объединение в СССР, где можно было выйти к микрофону без предварительного согласования. Причем все мы – те, кто в разные годы вел клуб, – делали все на общественных началах, без материального вознаграждения. И я могу сказать, что все, связанное с клубом, я делаю прежде всего потому, что мне это интересно. Я провел вечер к 100‑летию Эйнштейна, потому что, будучи профаном в физике, был им страшно увлечен как философом и музыкантом. Также очень много времени я посвятил изучению жизни Альберта Швейцера.

Я помню эти два вечера под названием «Этика Баха и эстетика Швейцера». И помню потрясший меня вечер, посвященный Янушу Корчаку – первый, на который я попала. И первый авторский вечер Шнитке.

– Не только Шнитке – в клубе устраивались творческие вечера и Губайдулиной, и Эдисона Денисова, и Гии Канчели. Но вечер памяти Януша Корчака по своей глубине, по уровню личности Корчака вряд ли можно с ними сравнить.

А теперь вы занимаетесь еще и живописью. Или это началось давно?

– Мне было тогда лет 55. В 1961 году я отправился в круиз вокруг Европы, и на пароходе оказалось много художников. Глядя на них, начал рисовать. Мы вернулись в Москву, я стал бывать в их мастерских. И тогда ближе познакомился со многими из них, в частности с Вильгельмом Левиком, который был не только блистательным переводчиком – нельзя открыть ни одного сборника европейской поэзии, не обнаружив в нем переводов Левика, – но и художником. Мы много общались, писали натуру… И сейчас я занимаюсь живописью больше, чем раньше. Я испытываю ту же «любовь к материалу», которая присутствовала у меня в сочинении музыки: я любил нотную бумагу, перо, которым писал. Но есть принципиальное различие между музыкой и живописью. В музыке между автором и слушателем стоит исполнитель, и хорошо, если он понимает авторский замысел. А здесь мне не нужен посредник. У меня было несколько выставок, и я надеюсь дожить еще до одной, на которой смогу показать то, что пишу сейчас.


Журнал «Лехаим», №4, 2010 г.


Григорий Асмолов

академик Российской академии образования,

доктор психологических наук, профессор,

заведующий кафедрой психологии

личности психологического факультета МГУ

Каталог: docs -> pubs
pubs -> Неформальное, информальное образование и медиаобразования: политика и практика для целей развитие критического мышления и формирования информационной безопасности личности
pubs -> Демидов А. А. Медиаобразование 4-2012 с. 33-36 Рефлексия по поводу развития кинообразования в современной России Волею Волею Судьбы три года назад оказался в Северной столице и помимо развития моо «Информация для всех»
pubs -> Информация для всех
pubs -> А. А. Демидов, научный сотрудник Центра экономики непрерывного образования
pubs -> Законодательство штата Техас о спорте Москва 2012 ; 349. 23; 34. 096; 347. 83; 340. 13
pubs -> Революция vs демократия
pubs -> А. А. Козлова О. Ю. Синяева
pubs -> Молдавия: этнополитика в исторической памяти Владимир Штоль – доктор политических наук, профессор, главный редактор журнала «Обозреватель–Observer»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал