Вариации длиною в жизнь


Дорогой Григорий Самуилович!



страница7/11
Дата01.03.2018
Размер5.14 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Дорогой Григорий Самуилович!
Приближается ваш славный юбилей, и как же мне не воспользоваться этим случаем, чтобы сказать вам те слова, которые вообще-то принято держать при себе – слова восхищения, признательности, любви!

С тех пор, как я познакомился с вами, моя жизнь стала богаче. Это произошло всего пять (или уже шесть?) лет назад, а, кажется, что случилось гораздо раньше. И вы на сцене с неизменным началом «Дорогие друзья!», и вы на исполнении «Писем Ван Гога», и вы в гостях, и вы на выставке своих картин – для меня все это неотъемлемо от вашей музыки и ваших полотен, все это сливается с ними в одно замечательное целое, имя которому Г.С.Ф.

Целое в моем восприятии очень жизнеутверждающее, пример того, как можно возвышаться над прозой обыденности и в то же время не мнить себя небожителем, пример редкой гармонии между двумя мирами, в которых приходится существовать любому человеку любого искусства.

От всей души желаю вам самого лучшего, самого радостного, чем только может одарить жизнь.


Светлана Ковалева

кандидат физико-математических наук,

ведущий научный сотрудник НИЦ

«Курчатовский институт», журналист,

писатель, член Союза писателей РФ
МУЗЫКА НАС НЕ ПОКИНЕТ
«В современном мире перед каждым мыслящим человеком стоит проблема поиска пути, следуя по которому он способен сохранить живую потребность в общении, отсутствие которого привело бы к социальному вырождению. И в этом роль музыки – искусства, наиболее тесно связанного с духовным миром человека, – огромна». Эти слова принадлежат композитору, самобытному художнику, гражданину, педагогу, музыкальному просветителю Григорию Самуиловичу Фриду.

Участник Великой Отечественной войны, человек сложной, драматической судьбы, прошедший через суровые жизненные испытания, переживший репрессию отца, гибель близких. Ничто не сломило этого человека, наделенного самыми высокими жизненными принципами, не терпящего несправедливость, бесконечно отзывчивого. Всей своей жизнью он нес людям радость и красоту.

Григорием Фридом написано много прекрасной музыки почти во всех жанрах: симфонии, сонаты, сюиты, вокальные циклы, музыка к кинофильмам (среди них так любимый нами с детства фильм «Чук и Гек»). Огромное место в его творчестве занимает театр, им написана музыка более чем к 30 спектаклям, ведущих театров столицы: МХТ, Малого, Центрального театра кукол, театров им. Моссовета, им. Маяковского, им. Станиславского и др. Он работал с такими крупными режиссерами, как М. Кнебель, С. Образцов, Б. Бабочкин, И. Ильинский, Б. Львов-Анохин. Но наиболее мощно и ярко композиторская индивидуальность Г.С. Фрида раскрылась в его монооперах «Дневник Анны Франк» и «Письма Ван Гога».

В живописи Г. Фрида – та же музыкальность. Его картины напоминают «тихую музыку», создают сложный мир неброской красоты, наполненный глубоким раздумьем и щемящим чувством печали. Среди картин Фрида портреты, пейзажи, натюрморты; все они, на первый взгляд, статичны, но при пристальном «вслушивании» становится очевидным, что его полотна, создаваемые минимальными живописными средствами, наполнены внутренней экспрессией и динамикой. Пейзажи Фрида несут в себе чувство одиночества, душевной неустроенности, они рисуют как будто полный покой, а вызывают в душе зрителя чувство тревоги, беспокойства. Его автопортрет передает состояние глубокой задумчивости, сосредоточенности, и в то же время – богатой и напряженной внутренней жизни.

Весь творческий путь Фрида – это путь, ведущий к постижению самых важных эстетических и нравственных истин. Нелегкая его жизнь в то же время была счастливой, поскольку он сумел сделать то, что дано избранным, – жить в согласии со своими высокими нравственными идеалами. Он обладал особым талантом, талантом находить путь к сердцам людей при помощи новых, нестандартных форм. И одной из таких нестандартных форм стал Московский молодежный музыкальный клуб (МММК) при Доме композиторов, который Григорий Самуилович создал с небольшим активом в 1965 г. и руководителем которого оставался до конца жизни. МММК – уникальный очаг культуры, неповторимое явление в творческой жизни Москвы, страны. Здесь каждый мог завязать дискуссию, задать вопрос ведущим или исполнителю, высказаться о каком-либо музыкальном произведении, представленном на суд слушателей. Свободные обсуждения широкого круга тем в сочетании с прекрасной музыкой делали клубные «четверги» притягательными для самой разнообразной публики – от школьников до маститых ученых. Здесь учились не только понимать музыку, учились размышлять, думать, ведь, по словам Г.Фрида, «только думающий человек может быть ответствен за свое существование на Земле».

Каждое заседание клуба представляло собой своего рода «произведение искусства» с собственным сюжетом, сценарием, режиссурой. Здесь полностью отсутствовал догматизм, происходил вольный обмен мнениями, предпочтениями. Незабываемы искрометные «диалоги» между Григорием Самуиловичем и Григорием Львовичем Головинским, талантливым музыковедом, соведущим клуба, пронизанные необычайной эрудицией и остроумием обоих. Проблемы музыкального творчества связывались с самыми неожиданными и, как правило, широкими нетривиальными вопросами психологии, естествознания, философии. «Психология оркестрового музыканта», «Музыка и поэзия», «Музыка и машина», «О творчестве научном и художественном», «Художник и его эпоха» – вот лишь несколько «мазков» из разноцветной «палитры» тематики клубных вечеров. Многие вечера были подготовлены самими членами клуба.

Нелегко было проводить такого рода дискуссии в 70-е годы. Но Совет клуба включал в программы музыку и многих молодых композиторов, дерзких в своем новаторском искусстве. Здесь звучали произведения Р. Щедрина, Э. Денисова, С. Губайдуллиной. Во времена, когда знаменитый сейчас на весь мир Альфред Шнитке был не признан официальными кругами, МММК устраивал его творческие вечера. Здесь выступала и полуподпольная в 1970-е годы группа «Машина времени». Клуб стал единственным местом, где были прослушаны все 15 струнных квартетов Шостаковича в исполнении квартета его имени.

Сам Григорий Самуилович никогда не боялся «власть имущих». Его свободное мышление сочеталось с терпимостью к чужому мнению, находчивость – с изящным юмором, талант импровизации – с необычайно широким кругозором и эрудированностью, его фантазия была неисчерпаемой. Однажды на вечере, посвященном музыке Шуберта, Фрид сумел внушить аудитории, что в центре сцены сидит сам композитор, оживший Франц Шуберт, и все члены клуба охотно приняли правила игры и обращались к Шуберту со своими вопросами и мыслями, поверив в реальность происходящего.

Много лет Фрид воспитывал в людях не только умение понимать музыку, но и духовность, человечность, доброту, выдержку, способность достойно вести себя в любой ситуации. Не поэтому ли, когда во время выступления московского трио (А. Бондурянский, В. Иванов, М. Уткин) в один из «четвергов» в результате технических неисправностей погас свет, музыканты продолжали играть Брамса в абсолютной темноте, а в зале сохранялась абсолютная тишина и концерт был прослушан до конца? Атмосфера клуба всегда была насыщена прекрасной музыкой, живыми беседами, доброжелательной критикой и юмором, шутливой «перебранкой» Григория Самуиловича с членами Совета клуба, верными друзьями и помощниками Фрида – музыковедами Нонной Григорьевной Шахназаровой и Григорием Львовичем Головинским, композитором Давидом Исааковичем Кривицким.

В своей книге «Музыка – Общение – Судьбы» Фрид пишет: «Темп нашей жизни, физические и психические перегрузки во многом мешают живым, глубоким человеческим контактам. И клуб, основанный на единстве духовных интересов, может удовлетворить эту потребность». Сейчас, когда проблема общения становится одной из самых важных, эти слова приобретают особую значимость. Человек обязан сейчас не просто «выжить», а сохранить в себе всё лучшее, что завоевано на протяжении всей истории человеческой культуры, те высшие, эстетические ценности, которые не потеряли своей красоты и величия в наше «смутное» время.

Фрид воспринимал мир с непосредственностью ребенка и познавал его с многоопытностью мудреца. И в нас он воспитывал ту идеальную мудрость, которая в то же время помогает сохранить в себе вечную молодость духа.

Николай Васильевич Гоголь в трудное для него время воскликнул: «Что же будет с нами, если и Музыка нас покинет? Нет! Музыка нас не покинет!». А от себя добавим: Музыка нас не покинет, пока есть люди, творящие и дарящие нам Музыку, дарящие нам Праздник. Как написал в строках, обращенных к Г.С. Фриду, член МММК физик Геннадий Иванов:


Вы – Праздник. И без праздника нельзя.

Без праздника так незаметны будни.

Вот – Музыка. И я закрыл глаза.

Я вижу всё, что с нами всеми будет.


Наталья Медведева

педагог, специалист по связям с общественностью

«У СЛОВА МУЗЫКА…»
Московский музыкальный молодежный клуб те, кто его посещал и те, кто участвовал в его работе, называли «Клубом Фрида» – композитора, художника, писателя, создателя и ведущего этого уникального объединения столичной интеллигенции.

Уверена, что жизнь многих людей и моя, конечно же, была бы иной без этих насыщенных искусством, и в первую очередь музыкой, лет. И дело не только в полученных знаниях и встречах с талантливыми композиторами, исполнителями, художниками, учеными. Атмосфера постоянного поиска, связанная с желанием понять природу творчества и человека в нашем противоречивом мире, пронизывала все, что происходило на сцене Дома композиторов по четвергам.

Одной из отличительных черт Григория Самуиловича было доброжелательное заинтересованное отношение к людям, стремление узнать об интересах чуть ли не каждого члена клуба и каждому дать возможность самовыражения: будь то участие в дискуссии или чтение собственных стихов.

Думаю, поэтому еще одной заметной стороной наших заседаний стали вечера поэтического творчества слушателей МММК. Фрид не раз предоставлял сцену тем, кто профессионально занимался физикой, биологией, психологией, учительствовал, но при этом еще и писал стихи.

Всегда находили живой отклик в зале искренние волнующие строки физика Геннадия Иванова.

Один из нас, инженер-энергетик Эдуард Ливерант, с присущим ему остроумием неизменно ставил «поэтическую точку» на многих заседаниях клуба. На сцену передавалась записка, Григория Самуилович, под занавес, с удовольствием зачитывал очередной поэтический экспромт.

Вот небольшая подборка стихотворений, звучавших в клубе в разные годы его существования. Они передают те чувства, которые продолжают жить в нас и по сей день.
Наталья Медведева




На 30-летие МММК
Здесь Вечность смотрит нам в глаза,

здесь раздается весть Оттуда,

здесь Муза Муз – здесь Музыка

являет нам за чудом чудо.

Здесь возникает волшебство,

Здесь мы причастны вдохновенью.

Загадки звуков, тайны слов

Нас здесь окутывают сенью.

Здесь распрямляется душа

И быть пытается крылатой

И стойкой в мире зла и злата,

И унижения добра.

Да, приближенье Четверга

Обыденность отодвигает,

Еженедельно в храм вступаем

С родным названьем ММК.

Мы благодарные сердца

Сегодня в дар всем тем приносим,

Кто благодарности не просит,

Ведя всех нас через века.

Здесь Вечность смотрит нам в глаза,

Здесь прикасаемся мы к чуду,

А к тем, кто верит в чудеса,

Жизнь снисходительнее будет.

Хвала сумевшему возжечь

Еще один светильник в мире

И пронести, и уберечь

И этим круг добра расширить!


К 40-летию клуба
Необъяснимое – бывает,

Необъяснимое – влечет,

Четверг так чинно наступает,

Четверг – грядет!

Он надвигается степенно, волнует и манит,

Четверг – есть центр притяженья

Для тех, кто любит и хранит

В душе созвездия созвучий,

Чья жизнь полна

Мелодий магией могучей,

Их света и добра.

Неповторимое – бывает,

Неповторимое в полет –

Подумать только! – поднимает

Уже нас сорок первый год!

Хоть мы не любим юбилеи –

Такие надо отмечать –

Мы через призму их сумеем

Мудрее жизнь воспринимать.
2005 г.

* * *


Звук будто пробует раздумье,

Как бы надкусывает мысль,

И вдруг, подобно пчелам в улье,

Аккордами влетает в жизнь.

Растет звучанья напряженность

И каждой клеточкой себя

Постичь могу раскрепощенность

Так просто, как тепло луча.


Геннадий Иванов
Григорию Самуиловичу Фриду,

бессменному руководителю

Московского молодежного

музыкального клуба

при Доме композиторов
Вы – Праздник. Я прислушиваюсь к Вам,

Витая над прекрасным Вашим Домом.

Я очень доверяю небесам –

Они мне с детских лет знакомы.


Я в форточки влетаю и в трубу,

Как правило, обратно вылетаю.

И всё же каждодневному труду

Полёты эти я предпочитаю.


Вы – Праздник. И без праздника нельзя.

Без праздника так незаметны будни.

Вот – Музыка. И я закрыл глаза.

Я вижу всё, что с нами всеми будет.


* * *

Музыка понедельника.

Жертва для алтаря.

Музыка для отшельника.

Музыка октября.

В безмолвном стою приделе.

Безлиственный лес вокруг.

Будто бы я при деле,

Вдруг уплывшем из рук.
Облако. Время года.

Куст, ушедший в себя.

Осенняя непогода.

Музыка октября.


1967 г.

Владимиру Софроницкому

Белый город, празднично пьяный,

В котором жили музыкальные люди,

На мягких клавишах своего фортепьяно

Играл Скрябина прелюдии.
Секретарь горкома перелистывал ноты,

Начальник милиции нажимал на педаль.

Все жители покинули квартиры-соты

И звонкими аккордами улетели вдаль.


Незнакомка из 49-й квартиры

Превратилась в прекрасную ноту «ля»,

Отсчитала про себя: «Три-четыре

И сказала мужу: «Я ушла».


Си-бемоль, очень грустный черный клавиш

Был так расстроен и плохо играл,

Но как понимали его товарищи! –

Никто и слова ему не сказал.


На белые клавиши падал белый-белый

Только что родившийся ребенок-снег

И нежно таял, такой оробелый,

Как белый слонёнок в сказочном сне.


Прекрасный концерт транслировали по радио,

И все думали, что играл Софроницкий –

Потому что, кто ж ещё мог сыграть так Скрябина?

Потому что, кто ж ещё может с ним сравниться?


1968 г.
Лето

Я ждал, когда зазвучат эти скрипки.

А в ожиданье рождались строчки.

Я ждал, когда облако сдвинется с места

И снова появится яркое солнце.

Я ждал, как любимую ждут на свидание,

Когда ожиданье – сплошные надежды.

Надежды, которые вечно проходят,

Проходят совсем, когда не приходят.
Я ждал, когда зазвучат эти скрипки,

И мне все казалось, что ждал не один.

И что-то, дрожа, во мне обрывалось.

Ах, только б не струны, которые ждал!


И вот это облако сдвинулось с места,

И вот появилось любимое солнце,

И вот ты приходишь ко мне на свиданье,

Конец ожиданьям, сомненья проходят,

Когда к нам любимые люди приходят.
Я ждал. И звучали те самые скрипки.

Я ждал. И волненье меня разрывало.

Я ждал. И лицо распахнулось в улыбке,

И скрипки, те самые скрипки звучали.


Эдуард Ливерант
Е.Сорокино,

А.Бахчиеву

Музыка –

чудо, как хороша!

Четыре руки,

сотни ушей –

одна душа!

Рождают общие слезы из глаз

Здесь Вдохновенье,

Культура

и Класс!


Спасибо,

музыки поэты,

Соединенные дуэтом!

Достойно справили, поверьте,

Игрой вы 200 лет бессмертья!
Т.А.Зеликман на её классном вечере

учеников МССМШ
Поклон Вам низкий за искусство

Растить талант, уменье, чувство!

Класс показал высокий класс,

Устроив пиршество для нас!

Мы видим — жар души неистов

Больших и малых пианистов,


И слышно, как растёт душа,

По классам МССМШ!

Победно в мир вступают дети,

И классно зазвучит столетье! ...


...И пусть недолгой будет пауза

До нового Нейгауза!


Борису Петрушанскому
Хотелось весь концерт «на бис!»

Весь пир гармонии и страсти!

Вы у рояля

царь,


Борис,

Достигший высшей власти!


Сергею Яковенко

на вечере рассказа о нашей песне
Не вспомним вечера чудесней

И человека – интересней:

Яковенко – рыцарь песни

Спел о песне

«Песнь песней!»
«Московскому трио!»
Вам выражаем восхищенье,

Хотим вас слышать вновь и вновь!

И в звуках ваших –

вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь!

Мы рады дружбе до конца,

И вы – любимы в этом зале,

Где абсолютно все сердца

Играючи,

завоевали!


Марку Лубоцкому

на вечере памяти А.Шнитке
Обнажились нервов нитки

От небесных звуков Шнитке.

Он явился мощно, ярко

В откровении от Марка!


Клубу от А.С.Пушкина
Благословляю то мгновенье,

Когда для нас открылся ты,

Приют добра и вдохновенья,

Искусства, мысли, красоты!


В годину зла и озверенья

Один – опорой духу ты:

Оплот, надежда и спасенье

В высоком мире красоты!


* * *
Нам очень близко все во Фриде –

Как мыслит он, как говорит…

Себя, как в зеркале, в нем видим,

И это зеркало нам льстит…


* * *
У слова - Музыка - к разлуке
Всегда обращено лицо,
И откровение ее
К любви протягивает руки.

Любовь Всевышнего звучит


Гортанной горечью органа,
О, Музыка всегда творит
Из человека великана.

О, Музыка в себе таит


Такие взлеты и паденья-
Когда б не Бог отцом ей был,
Не пережить нам те мгновенья.

К разлуке, к призрачным мирам


Она влечет нас неизменно,
Здесь оставляя все, мы - там
В ней растворимся совершенно

* * *
Растут горячие цветы


Под взглядом солнца молодого,
Весна, я знаю, это ты
Им покровительствуешь снова.
Произрастанье их свело,
Я им завидую немного -
Что им Фортуны колесо,
Когда они воскреснуть могут?

* * *
Знать и любить и вдруг открыть


Тверской бульвар и удивленью
Позволить сердце покорить
И стать спасеньем...




Эдуард Коман

инженер; этносоциолог, эксперт Московского

института открытого образования
ОБЩЕНИЕ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ
Трудно писать о человеке, с которым в течение сорока пяти лет была связана твоя жизнь, и о котором как-то не думается и не говорится в прошедшем времени. Да и само это «прошедшее время» удивительным образом продолжается внутри тебя.

Уверен, что таких людей, как Григорий Самуилович Фрид, во все времена были единицы, тем более в конце 60-х – в 70-е годы, о которых в основном пойдет речь в этих заметках. Это уже тогда понимали и мы, тогда совсем еще молодые участники клуба, и те известнейшие или получившие известность позже талантливейшие музыканты, деятели культуры и сферы гуманитарных наук, которые, побыв «у Фрида», становились его друзьями и единомышленниками.

Вспоминая их, могу сказать себе только одно: это были личности, составившие гордость и славу нашей страны. Сегодня как-то растворяется наше «эксклюзивное» понятие – «творческая интеллигенция». Применительно к таким людям оба этих слова можно писать с большой буквы.

Вспоминая сейчас их отношение к Фриду, я думаю, что они не просто симпатизировали ему, ценили его, а человечески и творчески, по большому и глубокому счету доверяли ему, приходя в клуб как в свое адекватное им сообщество. Атмосфера клубных вечеров, создавая Фридом и «второй душой клуба» – замечательным искусствоведом Григорием Львовичем Головинским, не могла не привлекать таких людей, здесь они чувствовали себя и с ними, и друг с другом, и с нами, молодежью, «в одной тарелке». В этом, как мне кажется, была одна из основных черт уникальности клуба, особенно в те непростые времена. Клуб тогда был в разных и очень важных смыслах «островом» в понимании культуры, в широте и глубине подходов к этому понятию и критериям таланта и творческой свободы, будь это культура «классическая» или современная.

И потому, думая о феномене личности Фрида, – музыканта, живописца, своеобразного и, на мой взгляд, очень интересного писателя и мемуариста, наконец, блестящего организатора, – прихожу к тому, что самым удивительным, сильным и редкостным его качеством был талант просветителя. Он был просветителем и по своей потребности в этом, и по уровню эрудиции, интеллекта, способности общения с людьми, хотя сам, как мне кажется, недооценивал значимость этого своего дара. Но, уверен, именно это качество Григория Самуиловича привлекало к нему и к нашему клубу настоящую элиту нашей культуры. Просится само: скажи мне, кто твой друг – и я скажу, кто ты…

Об этом два коротких воспоминания, забавных и трогательных. И в чем-то дающих представление об атмосфере в клубе и о людях, которых довелось видеть и слышать…

Все идет прекрасно, зал, мягко говоря, переполнен. На сцене Хачатурян, его жена, тоже композитор и пианистка, Фрид, еще кто-то, кажется, Головинский. У всех хорошее настроение, разговор откровенный и остроумный. Зал, как тогда было принято, в нем участвует. Арам Ильич в белой рубашке без пиджака о чем-то темпераментно рассказывает, что-то показывает на рояле, играет свою музыку. Потом начинает импровизировать, но в какой-то момент останавливается и начинает играть красивую, цельную вещь, яркую и своеобразную. Закончив и с удовольствием выслушав аплодисменты, поворачивается к жене: «Что это такое? Кто это написал?», – жена в недоумении: «Это ты написал», «Когда, я не помню» – удивляется Арам Ильич. Дальше – неподражаемый диалог с семейными подробностями. Всеобщее веселье, аплодисменты. Композитор милостиво соглашается, что это его музыка. Просят повторить еще раз. До сих пор жалею, что не запомнил названия этой вещи…

И совсем другое воспоминание. Осень 1975 года. Хачатурян открывает, насколько мне помнится, первый в Москве вечер памяти Д.Д.Шостаковича. Арам Ильич стоит у края сцены и говорит всего несколько фраз. Но я до сих пор как будто вижу его скорбное лицо, слышу эти необыкновенно личные слова… И горжусь, что был пусть и «пассивным», но участником того вечера.

А Дмитрий Дмитриевич никогда не выступал в клубе, по-моему, никогда даже не был на сцене. Я несколько раз видел как уже не очень здоровый в 73-м или в 74-м году он в скромном сером костюме незаметно перед самым началом вечера проходил в зал и всегда садился у правой стены, молча и внимательно слушал и так же незаметно, иногда в перерыве, уходил. Молодежь в зале и не замечала, кто был сегодня гостем клуба. А ведь в это время Шостакович, в общем, редко появлялся «на публике». Что тут комментировать!

И еще один памятник рядом с клубом, Мстислав Леопольдович Растропович…. Запомнился вечер, тоже, видимо в начале 70-х – довольно сложный, посвященный современному французскому композитору Мессиану. Григорий Самуилович как всегда с блеском ведет разговор, на сцене интересные и компетентные музыканты и искусствоведы… Как тогда было принято, сцена освещена, а зал затемнен, особенно задние ряды. Вдруг Фрид посреди разговора обращается в глубину зала: «Слава, иди сюда. Ты же только что из Франции, вот и расскажешь нам…» (мне запомнилось, что именно так, на «ты», но ручаться сейчас, конечно, трудно). Из задних рядов голос Растроповича: «Да, я не одет, чтобы на сцену выходить…». Короткая «дискуссия» и Фрид все-таки вытаскивает на сцену действительно по-домашнему одетого Растроповича. А дальше все предыдущее меркнет перед как всегда феерически остроумным и интересным повествованием музыканта и его диалогом с Фридом о современном искусстве и еще о многом, да еще в те времена ни в каком, а тем более в таком «исполнении» нельзя было услышать нигде. Да и Мстислав Леопольдович нигде, наверное, перед большой и для него все же мало знакомой аудиторией не стал бы так «раскрываться». Только «у Фрида»…

Такая уж у нас была репутация…

Известная мысль: яркие воспоминания оставляют о себе яркие люди. Сколько таких людей по многу раз, годами бывали в клубе! И на сцене, и в зале. Вот на сцене легендарный «первый состав» квартета им.Бородина. Тогда еще молодые, задорные, бесконечно талантливые люди с мировыми именами. Было просто видно, как им комфортно «у Фрида»… Но и они, и мы «из зала» спорили друг с другом и с ним: спорить было интересно, потому что он был не только эрудитом, но и прекрасным полемистом – умным, точным и корректным. Дискуссии удавалось остановить с трудом, отдавая место музыке…

Но были среди друзей Фрида и те, кто часто приходя, говорили мало. Зато много играли. И как играли! Мария Гринберг, Алексей Скавронский – какие разные музыканты, а бывать в клубе любили одинаково…

Для кого-то вечера «у Фрида» были в чем-то «моментами признания», путевками в большую музыкальную жизнь – помнятся вечера совсем еще молодых Альфреда Шнитке или Гидона Кремера – а для кого-то это были встречи со своей молодостью и возможность «раскрыться» в таком «нестандартном формате». До сих пор помню замечательные, по-моему, вечера Т.Н.Хренникова и Д.Б.Кабалевского. Тихон Николаевич высоко ценил и в те годы поддерживал Фрида и наш клуб, и Григорий Самуилович всегда отдавал должное его человеческим качествам и таланту композитора – мелодиста.

Но самое главное – все эти вечера были не концертами, не «творческими встречами» (популярный тогда жанр), а чем-то другим, очень редким и ценным во все времена – тем, что можно назвать просто Общением – с большой буквы. Вот, пожалуй, как это ни удивительно, самое точное определение того, что происходило в клубе, во все времена. Именно в этом была его уникальность для всех участников – от людей с мировыми именами до нас, молодых любознательных дилетантов. Григорий Самуилович был гроссмейстером, «постановщиком и дирижером» этого общения. И в этом качестве был интересен всегда и всем, что бывает вообще не так уж и часто.

Кстати, клуб был уникальным местом еще в одном отношении. У приходивших «к Фриду» не было никаких меркантильных соображений. А ведь эти люди знали себе «цену»!... Объяснение простое: клуб давал тот «глоток свежего воздуха», которого им часто не хватало. Но и этот «глоток» тоже был нужен…


х х х
О Фриде, о нашем клубе можно писать много. Воспоминания захлестывали – и какие воспоминания! Но если, как теперь говорят «по жизни», то прежде всего о том, как, кажется в конце лета 1965 года мы с Наташей (тогда до нашей свадьбы оставалось еще полгода) случайно прочли на столбе напротив Центрального телеграфа маленькое печатное объявление с приглашением прийти в Дом композиторов на учредительное собрание чего-то (не помню, как это называлось) молодежного, музыкального и, как нам показалось, интересного. Мы жили очень далеко, но не поленились, пришли. И остались на всю жизнь. За что ей, жизни, безмерно благодарны.

Владимир Мак

инженер, журналист (Израиль)
В ЧЕТВЕРГ И БОЛЬШЕ НИКОГДА…
Григорий Самуилович Фрид – огромная, почти вековая жизнь потрясающей, уникальной личности – композитор, художник, основатель и глава клуба – МММК... Сейчас аббревиатуру не помнят, хотя клуб существует и 47-й его сезон Фрид по-прежнему вел. Но в советское застойное время это была единственная в Москве (думаю, и во всем Союзе) отдушина свободы. Единственное место, куда ходили, не интересуясь программой, главное было – увидеть друг друга и нескольких ведущих, из которых основным был Фрид. Я попал в клуб впервые на авторский вечер Сильвестрова. Сейчас он классик, а тогда был под угрозой исключения из Союза композиторов. Удивительно родными сразу показались и исполнители, и слушатели. Зал состоял исключительно из тех, кому это было интересно. Обсуждали услышанное, иногда грамотно, иногда не очень, иногда просто глупо, но все – откровенно. И в следующий четверг ноги сами шли в Дом композиторов. И так – до моего отъезда в Израиль, в 1991-м. Фрид провожал меня на вокзале, тогда я уже знал, что мы родились в один день, с интервалом в 40 лет. И 21 год жизни в Израиле я начинал день рождения со звонка Григорию Самуиловичу. Поздравляли друг друга, он интересовался нашими событиями, волновался по поводу иранской атомной угрозы. На вопрос о самочувствии отвечал «Соответственно возрасту» и, хотя бессмертия нет, и человеку за 90, и близится уход, но головой понимаешь, а сердце привыкает к тому, что этот человек с тобой и так будет вечно. В свой 57-й день рождения я знал, что Фрид в больнице, но ему стало лучше и он шутит: «Меня поздно лечить, но еще рано хоронить...». Раздался звонок из Москвы и, услышав голос друга по клубу, я все понял раньше, чем услышал слова. Фрид умер в день 97-летия.

Родился он в Петрограде. Родители – музыканты. Отец еще и журналист, основатель журнала «Театр и музыка», вечный диссидент, сидевший и при царе и при «товарищах». Учился Фрид в Московской консерватории в эпоху легендарных профессоров и студентов, все они, от Гольденвейзера до Буси Гольдштейна, дышали с ним одним воздухом. Особо вспоминал Григорий Самуилович о Жиляеве и о знакомстве через него с Шостаковичем, ставшим для Фрида навсегда главным художником. В 1972-м Фрид создал альтовую сонату, которая, по словам музыковеда А.В.Ивашкина, оказалась предтечей гениальной альтовой сонаты Шостаковича.

Страсть к авангарду привела Фрида и его друга пианиста Вадима Гусакова к созданию «Творческого кружка» – первого в Москве общества новой музыки. Играли и обсуждали новые партитуры. Первыми исполнителями стали Ведерников и Рихтер. Фрид рассказывал, как «Толя и Слава» играли клавир последней оперы Пуччини и улыбался – разве «Турандот» можно было считать авангардом? После «Диалогов» Рихтера – Монсенжона Григорий Самуилович удивлялся тому, что Рихтер назвал себя создателем кружка, не вспомнив о Фриде и о погибшем на войне Гусакове. И уже улыбки на его лице не было.

А дальше была война, потом работа – сочинение, преподавание в училище при консерватории. «Наш» Клуб возник в 1965 году. По четвергам в Дом композиторов стали приходить... не композиторы, но любители музыки. Любители не концертов с «марочной» программой, но разной и не всегда популярной музыки. Любители слушать и обсуждать. Темы были не всегда музыкальные: 100-летие Бора, Януш Корчак, Швейцер, Эйнштейн. Выступали Иванов и Эйдельман, Яглом и Гельфанд, Переверзев и Баташев, играли Гутман и Каган, Кремер и Любимов, Гринденко и Берман! Авторские вечера Шнитке, Губайдулиной, Денисова, первые в истории нынешних классиков, были в МММК! Помню нависающего над залом Яковенко, поющего на музыку Сильвестрова «Мне на плечи бросается век-волкодав», Козлова с «Арсеналом» игравших «Jesus Christ Superstar», «Машину времени» презентующую «Маленького принца»...

Клуб не мешал сочинительству. Помню премьеру потрясающего квинтета Г.С., а его монооперы – особое слово в музыке!

«Письма Ван Гога» в Москве иногда исполняли. Одно из них было на выставке Кабакова, Янкилевского, Табенкина... Фрид сам с 1960-х г. увлекся живописью, профессионально писал до конца дней и часто выставлялся. А письма Ван Гога к брату побудили композитора-художника к созданию шедевра. «Дневник Анны Франк» в СССР был опубликован в 1960 году – помогли оттепель и Эренбург. В 1969-м оттепель сменилась заморозками, и об Анне Франк слышать не желали. Именно тогда Фрид написал оперу, в Союзе увидевшую свет только в клавирной версии. В 1990-е «Дневник Анны Франк» прославил Фрида в мире. Оперу записали, поставили в Германии, Австрии, Голландии, США, Великобритании, поныне она идет во многих театрах, исполняется превосходными певицами и великолепными дирижерами. Григорий Самуилович мечтал о постановке в Израиле. Не дождался и так и не побывал в стране, о судьбе которой переживал постоянно – «Если забуду тебя, Иерусалим...». Никогда не забывал, но хоть и не побывав при жизни, Фрид незримо здесь, в Иерусалиме, навсегда.



Галина Гутина
эколог, кандидат технических наук, педагог,

художник, член Международного художественного фонда

 «Научить человека быть счастливым нельзя,



но воспитать  его так, чтобы

он стал счастливым можно» . 

Януш Корчак 
БЛАГОДАРЮ СУДЬБУ…
Мне необычайно  посчастливилось быть членом Московского молодежного музыкального  клуба,  которым  47 лет руководил удивительный человек Григорий Самуилович Фрид, который вел нас всех по пути просвещения и приобщения к высокому искусству.  

Григория Самуиловича не стало, но каждый четверг, как и при нем, в Доме композиторов  собираются члены клуба, ведет заседания его ученик Александр Вустин. По-прежнему в зале жена Г.С. – Алла Митрофановна, присутствие и помощь которой ощущается во всех проводимых клубных вечерах, а также Алла Семеновна Седова, много лет оказывавшая организационную поддержку клубу.  Даже стены здесь кажутся родными, хотя в большинстве своем мы  не музыканты. Когда звучит музыка, полное ощущение, что Григорий Самуилович рядом, что  он с нами...

Моей московской жизни предшествовал  технический вуз в родном Ростове-на-Дону, распределение в «солнечную» Алма-Ату, незабываемые местный оперный театр, горы. Тогда же произошла встреча с замечательным человеком Любовью Владимировной Шпигель, известной переводчицей, преподавателем  иностранных языков в Алмаатинской консерватории, исключительно образованным и наидобрейшим человеком, ставшим для меня очень близким и дорогим. Каждое воскресенье в ее квартире устраивалось  домашнее музицирование и сопутствующее этому дружеское общение. Это были мои первые «музыкальные университеты».

Потом – аспирантура в Москве и другая новая жизнь: научная  работа, командировки   по  всему бывшему СССР. Однако в Москве мне не хватало  близких друзей, общения. В этот период  я и «вытянула счастливый билет»,  случайно попав в «Клуб Фрида». Однажды переступив его порог, жить без этих четвергов было уже невозможно.

В дни заседаний клуба зал Дома композиторов был заполнен молодежью – живой, общительной, любящей музыку и жаждущей знаний.  Когда в зале не хватало мест,  на сцену ставились в  несколько рядов стулья, и публика оказывалась в непосредственной близости от исполнителей, и это никого не смущало.

Григорий Самуилович не выбирал слушателей, в клубе были люди разных профессий: инженеры, рабочие, психологи, музыканты, физики, художники, искусствоведы, математики… Но это «разношерстное» собрание, благодаря Григорию Самуиловичу, превращалось в единый организм, сплоченный общим душевным настроем, общей любовью к музыке, тягой к прекрасному. В зале царила  атмосфера доброжелательности,  непринужденности, взаимопонимания.

Для меня, как и для многих других, Григорий Самуилович был особым человеком, воплощающим в себе лучшие душевные качества, деликатность, доброжелательность, обширные знания, талант композитора, художника, писателя и просветителя, что воспринималось, как особый вид его творчества. Он был тонко чувствующим человеком, что пронизывало все его музыкальные произведения и любую другую творческую деятельность.

Я с детства мечтала быть учителем, и меня очень интересовали  проблемы, связанные с педагогикой.  Перейдя со временем на педагогическую работу, я старалась внести в нее элементы «нетрадиционности». Помогали мне в этом работы Сухомлинского, Корчака, Соловейчика, Амонашвили, Макаренко и других выдающихся педагогов.

Очень дороги мне книги Фрида, наполненные духовностью, мыслями, дающие ответы на вопросы, связанные с многими аспектами жизни, в том числе педагогические.

В своих воспоминаниях о нем мне  хочется затронуть именно просветительскую и воспитательную сторону его деятельности, которая коснулась всех нас, членов клуба. Как же воспитывал молодежь, заполнявшую зал, Григорий Самуилович? Прежде всего, своим примером. Он был для нас образцом нравственности, деликатности, культуры, знаний, Безусловно, это было воспитание любовью, чуткостью, интеллигентностью,  авторитет его был огромен, любовь к нему всеобщая.

Будучи композитором, а не профессиональным педагогом, он воплощал в своей работе с молодежью лучшие традиции педагогического мастерства. Очень трепетно он относился к вопросам воспитания детей, молодежи.

В книге «Музыка – Общение – Судьбы» Фрид писал: «Воспитание ребенка – самое сложное из всех видов творчества… Мы хотим передать им самое дорогое, ценное. Но самое ценное – самое хрупкое. И это хрупкое есть музыка. Не только та, что звучит: музыка как понятие душевной гармонии, красоты.

…Когда мы касаемся натянутой струны – возникает звук. В струне он уже есть, наше прикосновение лишь пробуждает его. То же происходит с ребенком: музыка живет в его душе. Надо лишь коснуться ее, и она зазвучит. Музыка станет для ребенка способом восприятия мира, звукового контакта с ним».  

Григорий Самуилович вспоминал, что все годы руководства клубом «искал пути, как  достучаться до души молодежи и затронуть самые потаенные струны». Мне кажется, в этом был основной смысл его просветительской деятельности.

Одним из таких путей было приобщение к высокому искусству и, конечно, в первую очередь, к музыке. Незабываемы его «уроки» постижения образной стороны восприятия окружающего нас мира. Вспоминается, например,  серия замечательных вечеров, посвященных различным музыкальным инструментам, их неповторимой индивидуальности. Он буквально создавал живой образ  каждого из них, представляя как совершенно особую  «личность» с присущими только ей качествами: «Кларнет необычайно гибок. Ему свойствен гротеск, юмор. В тоже время кларнет способен говорить о тонких, интимных чувствах. Гобой может быть и насмешливым и шутливым, но он скорее грустен, нежели весел. У гобоя по сравнению с кларнетом судьба достаточно скромная. Но он не завистлив, он с чувством большого внутреннего достоинства.  Скрипки дают поразительный пример дружной семьи. Все члены этого семейства: скрипки, альты, виолончели, контрабасы – всегда стараются держаться вместе, в труде они все делают сообща. Скрипке присущ крайний демократизм. В отличие от утонченной арфы, она ведет дружбу  с самыми  различными слоями общества.  Но наибольшую сердечность скрипка проявляет, беседуя с простыми людьми, подлинно любящими музыку…».

Надо заметить, что Г.С., обладая высоким интеллектом, умел говорить о сложных вещах простым,  доступным  каждому языком, но при этом всегда  давал пищу для размышлений, анализа, как бы устраивая для аудитории своего рода интеллектуальный тренинг.

Каждый четверг Г.С. входил в зал с доброй улыбкой и радостью от предстоящей встречи. Он обладал необыкновенным даром воздействия на аудиторию, у него был особый проникновенный тон, присущий только ему и его слова западали в душу.

Темы заседаний нередко казались парадоксальными, требующими активного обсуждения и обдумывания с залом, а потому еще более интересными, буквально захватывающими. Назову всем запомнившиеся  вечера, посвященные творчеству, – «Красота человеческой мысли, как разновидность творчества», «Творчество в живописи, математике, музыке», «Музыка и образное мышление», «Общение людей и свойства языков», «Звучащая живопись»…

Большое значение Григорий Самуилович  придавал воспитанию этических норм поведения, в частности, он писал: «Много говорят об охране окружающей среды. Это нужно, чтобы человек смог выжить. Но так же важна охрана внутренней среды, ибо  человек не просто должен выжить, но сохранить все лучшее – духовное, нравственное, что завоевано дорогой ценой на протяжении всей истории человеческой культуры». Он считал, что музыка является  «механизмом формирования этических начал».

На всех клубных вечерах  делался акцент  на вопросы этики, морали. Яркий пример тому заседания клуба, посвященные Янушу Корчаку, Альберту Швейцеру, Альберту Эйнштейну, эпиграфом к этим встречам могли бы послужить слова гениального ученого-физика, приведенные Г.С.: «Моральные качества выдающейся личности имеют, возможно, большее значение для поколения и всего хода истории, чем чисто интеллектуальные достижения».

Были редкие вечера, на которых он приоткрывал страницы своей жизни, и предельно искренне делился с членами клуба своими воспоминаниями и жизненным опытом и самыми сокровенными мыслями. На вечерах, посвященных памяти талантливым композиторам не вернувшимся с войны, звучала их музыка, и было тяжело сознавать, что война не пощадила и таких людей.

Григорий Самуилович обладал удивительным даром общения, казалось, стремился каждому из нас подарить свою любовь и внимание. А когда у кого-то что-то случалось, всегда был готов оказать всестороннюю поддержку, выразить сочувствие, прийти на помощь.

Для меня всегда было событием, когда вдруг в телефонной трубке раздавался голос Григория Самуиловича, которого интересовало буквально все:  и как здоровье, и как дочь, и как работа ...

Фрид мечтал,  чтобы клуб объединил нас,  он сам  нередко об этом  говорил. Так оно и вышло: благодаря клубу у многих из нас появился круг общения, замечательные друзья. Интересно, что если где-то за пределами Москвы или даже России, появлялись новые знакомые, и вдруг оказывалось, что они тоже посещали «Клуб Фрида», то сразу воспринимались как родственные души, как абсолютно «свои» люди.

Огромная и прекрасная часть  жизни связана с  МММК. Это была школа интеллектуального развития,  школа приобщения к высокому искусству, прекрасному миру музыки.

Я всегда буду благодарна судьбе за то, что она подарила мне встречу и дружеское расположение удивительного неповторимого человека – Григория Самуиловича Фрида.



Людмила Сторчевая
журналист, редактор
ТРИ ИСТОРИИ С ГЕОГРАФИЕЙ
Это очень личные воспоминания, связанные с Григорием Самуиловичем и с нашим клубом. В клуб меня привела моя подруга Наташа Белоконь осенью 1975 года. Мы к этому времени закончили учебу на редакционно-издательском факультете Московского полиграфического института, где и сошлись на всю оставшуюся жизнь, во всяком случае ее, трагически оборвавшуюся три года назад.

Честно говоря, в клуб меня не тянуло: какой-то музыкальный кружок, пусть даже КЛУБ, представлявшийся сообществом молодых высоколобых снобов. Но Наташа, для которой клуб в то время был важной, если не главной, составной частью жизни, настояла. Помнится, как категорично отказывалась она от любых попыток затащить ее на какое-нибудь увеселительное мероприятие, выпавшее на четверг, заявляя: «Нет, не могу, клуб – это святое!».

Первое же клубное заседание очаровало и ошеломило одновременно. Это было так интересно, живо, свежо. Не стану перечислять темы вечеров, многие из которых стали настоящим открытием и во многом сформировали мои будущие взгляды, вкусы, предпочтения. Скажу только великое спасибо людям, проводившим эти встречи: Г.Л. Головинскому, Н.Г.Шахназаровой, Д.В. Сеземану, Д.И.Кривицкому и всем остальным.

Но первым в этом ряду был, безусловно, Григорий Самуилович Фрид, наш кумир, с его блестящим интеллектом, разнообразием талантов, редкостным обаянием, наконец, неподражаемыми иронией и юмором.

И вот я, как и Наташа, начала строить свои жизненные планы, исходя из принципа «клуб – это святое». Особенно сложно было втиснуть в недельный промежуток регулярные редакционные командировки (скажем, в город Иркутск!), чтобы не пропустить клуб, чтобы снова испытать «вдохновенье, почти сводящее с ума», от того, что увидела, услышала, узнала. И в самом деле, царящая здесь атмосфера как-то поднимала, дарила ощущение счастья от новых знакомств, прекрасной музыки, интереснейших выступлений, учила думать.

С этими моими первыми четвергами в Доме композиторов связан маленький эпизод – мы с подругами не раз позже его вспоминали. Однажды мы возвращались с какого-то особенно удачного вечера, на котором Григорий Самуилович был, что называется, в ударе. Эмоции нас переполняли. Спускаясь на эскалаторе, мы без умолку болтали, захлебываясь от впечатлений. Слово «Фрид» порхало между нами, как воробей с ветки на ветку. Народу в метро было совсем мало. Рядом, через пару ступенек, стоял молодой человек и, казалось, не обращал на нас никакого внимания. И уже в самом низу, когда лестница начала складываться, он не выдержал и обернулся. Это был Павлик – сын Григория Самуиловича. Мы с девчонками на секунду замолкли на полуслове, но тут же оценив ситуацию, а также степень родства нашего попутчика с объектом наших восторгов, дружно безудержно расхохотались, и конечно, Павлик вместе с нами. И такие мы были счастливые в тот момент!

А теперь хочется рассказать о странных географических сближеньях, связанных с Григорием Самуиловичем. Начать же придется с себя. Так случилось, что год, когда Наташа привела меня в клуб, оказался самым трагическим в моей жизни: после тяжелой болезни умер мой муж, а через две недели после его похорон в родах я потеряла ребенка. Мне было всего 29 лет, но жизнь казалась конченной. Чтобы как-то отвлечься, я, собственно, и стала ходить в клуб. И вскоре Наташа познакомила меня с Григорием Самуиловичем.

Не стану скрывать, я сразу почувствовала его добрую симпатию, необыкновенно теплое, отечески трогательное отношение. Ничем я этого не заслужила, ровным счетом ничем. Разве что дружба с Натальей выступила своего рода гарантом и то, что она скорее всего рассказала Григорию Самуиловичу о моих жизненных обстоятельствах, а у него достало душевной щедрости, великодушия, сострадания, жалости наконец (что напрямую никогда не выражалось!), распространить на меня свое внимание, доброту, заботу. Это было, было!.. И в числе прочего, участие этого чудесного человека помогло мне как-то оттаять, ожить, не отчаиваться и со временем вернуться к нормальной жизни.

А теперь, собственно, рассказ о мистических историях с географией. После горьких своих потерь, я, как неприкаянная, кочевала с одной квартиры на другую – слишком тяжело было оставаться в своем безнадежно опустевшем жилище на Покровском бульваре.

...Жила я тогда в доме, почти вплотную примыкавшем к ограде старого Преображенского кладбища. Как-то возвращалась с работы в неурочный час – днем. Стоял конец марта, все было залито сумасшедшим весенним солнцем, журчали ручьи, но снег еще не сошел. Навстречу по узенькому проезду бежал человек в спортивном костюме и вязаной шапочке. Подумалось: «Отчаянный парень, в кедах – по ледяным лужам...» Когда мы поравнялись, «парень» меня окликнул: «Люся, как вы здесь оказались?» Это был Григорий Самуилович. Я ужасно обрадовалась и объяснила, что живу вот в этом доме.

– А вы откуда примчались?

– А я, представьте, живу в соседнем... (жил он тогда, после гибели сына Павлика, в его квартире).

О чем-то я без умолку тараторила, спрашивала о том о сем, позабыв о «бодрой» погоде. Наконец Григорий Самуилович, снисходительно терпевший мою болтовню, не выдержал и несколько ворчливо распрощался: «Вам-то хорошо в меховых ботиках (именно так он и сказал «БОТИКАХ» – слово давным-давно ушедшее из нашего лексикона), а я скоро к асфальту примерзну». Я наспех извинилась за свою дурость, а Фрид, бросив на прощанье «до четверга», направился в сторону своего дома, ловко перескакивая с одного сухого островка тротуара на другой.

Долго еще по дороге домой я внимательно вглядывалась в лица встречных прохожих, но «чуда» не повторилось. Наверное, надо было заняться бегом трусцой, и шансы бы возросли. Прошло уже почти сорок лет, а я, как сейчас, помню этот яркий весенний день и Григория Самуиловича, мужественно примерзающего к тонкому ледку.

Еще одно, если можно так сказать, географическое, скорее мистическое, «совпадение», связанное с Григорием Самуиловичем, обнаружилось в день открытия выставки его картин в Доме композиторов. Живопись его, грустная и задумчивая, была близка и понятна, как-то особенно волновала и просто очень нравилась. Я переходила от одной картины к другой, как вдруг мое внимание привлекло изображение мрачноватого, одинокого дома. Рядом висели еще две картины с тем же домом, хотя окружавший их антураж выглядел совсем иначе. Озадачило полное ощущение «де-жавю» – «уже виденного». Да, несомненно, это был дом на Старом Арбате, где мы с мужем пару лет снимали маленькую 12-метровую комнатку на первом этаже, с единственным окном вровень с землей, окруженным палисадником с ноготками и тремя издыхающими георгинами. (Это наше временное пристанище очень напоминало мне «подвальчик у застройщика» из «Мастера и Маргариты»).

Дождавшись момента, я подвела Григория Самуиловича к картинам и спросила:

– Почему вы выбрали этот дом, в нем же нет ничего особенного? Вы где-то поблизости живете?

– Не знаю, – недоуменно ответил Фрид, – просто выбрал... И живу я совсем в другом месте. А почему вдруг вас это заинтересовало?

– Я жила в этом доме.

– Не может быть, – довольно резко и даже раздраженно возразил Григорий Самуилович. – Я здесь все изменил, убрал все окружающие строения, все лишнее, что-то придумал – узнать это место невозможно! – И уже мягче, но с некоторой издевкой, добавил: «Это ваши фантазии, и вряд ли вы можете назвать адрес...»

– Почему же, могу. Это угол Староконюшенного и Сивцева Вражка. Причем дом стоит во дворе, с улицы почти не виден, а узнала я его в основном по этим «рожкам» над крышей подъезда.

Повисла тягостная пауза. Григорий Самуилович, поглядывая то на меня растерянную («Вдруг я и в самом деле что-то напутала» – стучало в голове), то на свои картины, наконец, со вздохом произнес: «Это какая-то мистика... Да, это то самое место». Потом помолчал еще немного, видимо, борясь с собственными сомнениями, и вдруг неожиданно предложил: «Если хотите, можете выбрать для себя любую из них». Я слегка поколебалась, и то ли от смущения, то ли от собственной наглости (могла бы вежливо предложить ему самому сделать выбор), попросила ту, что мне понравилась больше других. Фрид снова внимательно на меня посмотрел и спросил:

– Почему вы выбрали именно эту? Она же такая мрачная, смотрите, другие куда веселее.

– Не знаю, но вы ведь тоже не знаете, почему выбрали этот дом. Но я хотела бы эту…

Прошло несколько месяцев, если не лет, – сейчас уже не помню. «Похоже, забыл Григорий Самуилович о своем обещании...» – вздыхалось иногда. И вот однажды мне на работу раздался телефонный звонок. Звонил Фрид.

– Люся, где вы сейчас обитаете? Я хочу передать вам картину.

– Я живу у подруги, на Коломенской, это страшно далеко, поэтому приеду куда скажете...

– «Зачем далёко?..» – непонятно почему с усмешкой процитировал «Сказку о царе Салтане» Григорий Самуилович. – Давайте встретимся возле моей мастерской, на КОЛОМЕНСКОЙ. Когда он назвал адрес, я поняла, что живу в соседнем доме...

Что это было остается для меня загадкой по сей день – воистину «бывают странные сближенья», как справедливо заметил когда-то Александр Сергеевич Пушкин...

Вечером того же дня Григорий Самуилович передал мне пакет из крафтовой бумаги. Едва переступив порог своей квартиры, я содрала упаковку и увидела старый и такой знакомый арбатский дом, одиноко стоящий на сыром ноздреватом снегу среди обрезанных тополей, – дом, в котором были прожиты самые счастливые годы моей жизни...

На обратной стороне картины рукой Григория Самуиловича сделаны две надписи: «Дом на Сивцев-Вражке 1975 г. Зимой» и еще одна «Дорогой Люсе в память о наших печальных и очень теплых встречах 77 – 78 г. от Гр. Фрида».

Эта картина всегда висит на стене моей комнаты.

Примерно раз в месяц из Иерусалима звонит моя подруга Алла Морозова. Когда-то я тоже привела ее в клуб. Она уже лет двадцать, как уехала. В наших судьбах много общего: одна профессия, раннее вдовство, повторное замужество, дети, внуки... Наши разговоры длятся по полтора-два часа. Аллин израильский муж, мудрый и ироничный, искренне удивляется: о чем можно столько говорить? Да обо всем! Не было случая, чтобы мы хотя бы мимолетно не вспомнили клуб, несмотря на то, что бог знает сколько лет в нем не появлялись. Хранит Алла и книги Григория Самуиловича, которые я переслала ей в Израиль. И, уж конечно, до последнего времени звучал дежурный вопрос подруги: «Как там Фрид?».

И еще одно. Буквально на следующий день после того, как не стало Наташи Белоконь (проклятая скоротечная всем известная болезнь!), мне позвонил Григорий Самуилович. Я сразу узнала его теплый, но твердый и ничуть не изменившийся голос. Мы очень давно не виделись.

– Григорий Самуилович, это вы?! Вы уже знаете?!

– Да-да, это я. Но неужели вы меня так сразу узнали?

– Ну конечно, никогда я вас не забывала!.. Но, но как вы меня разыскали? Ах, да – Светлана…

Не могу сейчас даже приблизительно воспроизвести то, о чем мы говорили. Но это было так правильно, так человечно, так необходимо в тот момент – похоже, необходимо нам обоим.

…Нелепое недоразумение развело этих очень близких и любимых мной людей. Наташа ушла из клуба навсегда, но, конечно, не выбросила его из памяти. Я же порой наведывалась на какие-то «хитовые» вечера. После чего Наташка с напряженным холодком в голосе интересовалась: «Ну как там клуб, как «начальник»? (Так шутливо называла она за глаза Григория Самуиловича).

После смерти матери Наташа жила затворницей, очень много работала, став отличным переводчиком с английского и итальянского, на ее счету десятки книг. А вскоре и сама написала шесть довольно увлекательных романов. В издательстве «Эксмо», где их издавали, на нее возлагались большие надежды…

В свою очередь, Григорий Самуилович через Светлану Пистрякову попросил передать ему Наташины книги. Незримая связь между этими людьми не обрывалась…

И вот этот последний его звонок 21 февраля 2012 года…



Несколько лет назад известный журналист Алла Боссарт опубликовала интервью под названием «Все мы вышли из «Шинели» Гоголя, а Норштейн в ней остался». Она посвящена творчеству нашего знаменитого режиссера-мультипликатора. В этом заголовке Алла несколько подтрунивает над своим близким другом, который вот уже два десятилетия работает над экранизацией Гоголевской «Шинели». Перефразируя это остроумно придуманное противопоставление, хочется сказать: все мы вышли из Московского молодежного музыкального клуба, а удивительный человек Григорий Самуилович Фрид останется в нем навсегда. Впрочем, как в памяти и сердцах всех, кто его знал и любил.
Ирина Чайковская

кандидат философских наук,

писатель, публицист
«ТОЛЬКО СМЕЛЫМ ПОКОРЯЮТСЯ МОРЯ»
Задумалась: как можно определить главную черту характера Григория Самуиловича Фрида, пестовавшего и направлявшего Московский молодежный музыкальный клуб в течение нескольких десятилетий. Бесспорно, был он человеком талантливым, умным и ироничным, художественно одаренным и чутким к произведениям искусства, общительным и дружелюбным... Все это так.

И, однако, я назвала бы – в дополнение ко всему перечисленному – такое его качество, как смелость. Фрид был человеком смелым – недаром служил в Красной Армии и прошел через Великую Отечественную. Иначе как бы он решился взвалить на себя такое почти «безнадежное дело», как музыкальный клуб для молодежи? Не дискотеку, не лекторий, не отделение консерватории – музыкальный клуб для всех желающих, ориентированный на классику, где молодежь не только слушала, но и могла высказываться. И ведь случилось это, когда уже отступила в прошлое «хрущевская оттепель», когда наваливались на нас безнадежные брежневские времена.

И вот этот смелый человек, ничтоже сумняшеся, не убоявшись ни сложности задачи, ни тяжелых времен, взялся за создание клуба. И победил.

В его детище, несмотря на общую атмосферу несвободы и фальши, окутавших страну, царствовал вольный дух, там нашла себе приют мыслящая фрондирующая молодежь, там выступали талантливые композиторы и музыканты, не принадлежащие ни к коммунистической партии, ни к номенклатуре, там беззаконное веселье и молодая радость сопутствовали постижению далеко не только музыки.

МММК был для нас школой жизни и школой искусства. Это был второй университет для многих приходивших туда студентов и аспирантов.

Я регулярно посещала клуб только два года – в 1974–1975 годах, и кажется, что это время было самым плодоносным периодом в его жизни. Помню снежную морозную зиму 1974 г. Мы с сестрой жили тогда на московской окраине, должны были добираться автобусом с нашей Перовской улицы до метро Семеновская, а там с пересадкой – до Дома композиторов. Дорога, с ожиданием транспорта, занимала около полутора часов. Но нас ждал клуб – и мы безропотно тряслись в промерзшем автобусе. Причем посещали не только большие, но и малые четверги, более камерные, но не менее интересные, с заранее не объявленной программой.

Что нас влекло? Не только классическая музыка, хотя мы с детства к ней тянулись. В первую очередь, – атмосфера праздника, оживленные молодые лица, возможность общения и узнавания новых людей, идей, направлений. Фрид, конечно же, был центром притяжения, но не единственным. Он был устроителем, хозяином, готовил вечера и направлял их ход, представлял музыкантов, рассказывал о произведениях, давал слово слушателям и исполнителям. Но кроме него, приглашались люди, вызывавшие у нас неподдельный интерес. Лично меня очень привлекали выступления блестящего Дмитрия Сеземана, ироничного Давида Кривицкого, мудрого Дaвидa Абрамовича Рабиновича.

На всю жизнь запомнила я до того не знакомые мне стихи двадцатилетнего Блока, прочитанные и проанализированные Рабиновичем на одном из вечеров:
Медлительной чредой нисходит день осенний,

Медлительно крутится желтый лист,

И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист –

Душа не избежит невидимого тленья.

Так, каждый день стареется она,

И каждый год, как желтый лист кружится,

Всё кажется, и помнится, и мнится,

Что осень прошлых лет была не так грустна.
В те годы вокруг Фрида было какое-то кружение страстей. Не знаю, что это было. Вокруг него царила та атмосфера «обожания», что сопровождала преподавателей-мужчин в дореволюционных женских гимназиях и на Высших женских курсах – в университеты девушки тогда не допускались.

Впрочем, магия его личности распространялась и на сильную половину человечества, заполнявшую зал Дома композиторов.

A кем же был Григорий Самуилович, как не учителем? Но учителем необыкновенным, волшебным, обладавшим даром «месмеризма».

Молодежный клуб не только просвещал – он давал возможность молодым людям знакомиться, общаться, заводить друзей. Могу признаться, что именно та зима познакомила нас с моим будущим мужем, и мы были не единственной парой, которую свел Московский молодежный музыкальный клуб.

С течением времени я поняла, что Фрид – веселый, остроумный, культивирующий свободу мнений, – был при этом немного деспотом. Не скажу, что он не терпел возражений – иначе не могло бы быть клубных дискуссий, а они разгорались постоянно, но некоторые мнения, не совпадавшие с его собственными, Григорий Самуилович сходу пресекал.

Один такой случай совпал со временем, когда мы с мужем уже реже стали посещать заседания клуба – не хватало времени из-за рождения ребенка. Но на том вечере мы присутствовали и очень посочувствовали некоему Володе, которому Фрид указал на дверь за его резкое высказывание, кажется, по поводу фильма о Шнитке. Вообще для Фрида Альфред Шнитке был человеком очень близким. Официоз его не признавал, при этом он в клубе появлялся достаточно регулярно, часто звучала и его музыка. Понятно, что любое негативное слово, направленное в сторону Альфреда Гарриевича, воспринималось Фридом болезненно. Но тогда – с максимализмом молодости – мы истолковали такой его жест как недемократичный, нам это не понравилось. Сейчас я думаю, что Фрида нужно было принимать в совокупности всех его черт. Возможно, без этой щепотки деспотизма он бы не сумел создать МММК и так долго и успешно им руководить.

Мне запомнилось несколько уникальных клубных вечеров: с режиссером Марией Кнебель, с отцом Александром Менем, запомнился фантастический вечер – «встреча» с Шубертом, когда композитор словно сам к нам явился, вызванный «заклинаниями» нашего мага – ведущего, все того же Фрида, словно наделившего весь зал экстрасенсорными способностями...

Музыкальный клуб никуда не уйдет ни из моей памяти, ни из жизни. А вместе с ним останется со мной навсегда и его замечательный «отважный капитан» Григорий Самуилович Фрид.

Вера Чайковская

кандидат философских наук, искусствовед,

прозаик, член МОСХа
Каталог: docs -> pubs
pubs -> Неформальное, информальное образование и медиаобразования: политика и практика для целей развитие критического мышления и формирования информационной безопасности личности
pubs -> Демидов А. А. Медиаобразование 4-2012 с. 33-36 Рефлексия по поводу развития кинообразования в современной России Волею Волею Судьбы три года назад оказался в Северной столице и помимо развития моо «Информация для всех»
pubs -> Информация для всех
pubs -> А. А. Демидов, научный сотрудник Центра экономики непрерывного образования
pubs -> Законодательство штата Техас о спорте Москва 2012 ; 349. 23; 34. 096; 347. 83; 340. 13
pubs -> Революция vs демократия
pubs -> А. А. Козлова О. Ю. Синяева
pubs -> Молдавия: этнополитика в исторической памяти Владимир Штоль – доктор политических наук, профессор, главный редактор журнала «Обозреватель–Observer»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал