Вариации длиною в жизнь



страница9/11
Дата01.03.2018
Размер5.14 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

МУЗЫКА МОЕГО ДЕТСТВА
Есть горечь нежная: в безмолвии ночном

Внимать медлительным шагам воспоминаний...

Ш.Бодлер
В мае I983 г. в Москве, в помещении Всероссийского театрального общества на Пушкинской площади, я присутствовал не 65-летии замечательного режиссера, выдающегося педагога, автора прекрасных книг о театре Марии Осиповны Кнебель.

Мне было 6 лет, когда я впервые увидел её, в день её свадьбы с моим двоюродным братом. От Мани (как её звали в семье) я получал в подарок прекрасные детские книжки, которые выпускал её отец – знаменитый русский издатель И.НКнебель. Война надолго разъединила нас. Но в конце 50-х годов мы снова встретились, жили в одном доме, в соседних квартирах. А затем Мария Осиповна пригласила меня работать с ней, и я писал музыку ко многим её постановкам в театрах Москвы.

И вот, в конце вечера, маленькая, воздушная, почти прозрачная фигурка Марии Осиповны появилась на авансцене. И, отвечая на приветствия и поздравления, она сказала: «Моя жизнь сложилась необычайно счастливо»...

А я знал, что в жизни Марии Осиповны было много тяжелого, трудного, даже ужасного. Ее счастье заключалось в творчестве. И то страшное, что ей суждено было пережить? – неотъемлемая часть этого творчества, то страдание художника, на котором оно произрастает.

И вспоминая свою жизнь и видя перед собой пример женщины большой воли и души, я хочу повторить вслед за ней: многое в моей жизни сложилось счастливо.

С первых лет жизни я был окружен музыкой. Не той музыкой, которая звучит в домах, где протекает счастливое детство, но музыкой, связывающей мои детские годы и впечатления с тяжелыми событиями того времени. Гражданская война, арест отца белыми, голод, скитания семьи по городам России, где власть переходила из рук в руки, где бесчинствовали банды белых, зеленых, Махно...

Это время я знаю по своим осколочным детским впечатлениям и по рассказам родителей. Конечно, в столь раннем возрасте сам я мало что мог запомнить, но музыка сохранила в своей памяти события моего детства. Мое самое первое осознанное музыкальное впечатление – Квартет Бетховена до минор.

1919. Курск. Белые подходят к городу. Мы пытаемся бежать. Я не понимаю, что происходит, но волнение взрослых передается и мне. Вокзал. Отец несет меня на руках. На плитах пола вповалку лежат голодные, оборванные, вшивые люди... Дикий крик бабы, бегущей за корзиной, которую тянет мужик со зверским лицом. В страхе я прижимаюсь к отцу. От его знакомого запаха и тепло небритой щеки перестаю плакать. Мы стоим на перроне. Толпа штурмует вагоны, теплушки... Мы попасть в вагон не можем. Ночью на извозчике возвращаемся в город.

В это тревожное время, однажды вечером, в нашей комнате при тусклом свете керосиновой лампы сидят трое, четвертый – мой отец. В руках у них скрипки разной величины. Мама говорит, что это квартет. Они раскрывают лежащие на столе, стульях, кровати ноты и играют.

Играют музыку удивительную – тревожную, бурную, нежную... На стенах колышутся причудливые тени, и я еще не знаю, что эта музыка всю жизнь будет оставаться для меня чудом. Что видение этой комнаты, четырех фантастических, размахивающих руками, будто бы потерявших опору фигур, и в столь ужасное время ищущих её в музыке Бетховена, останется во мне как одно из величайших переживаний моей жизни.

Отец мой, Самуил Борисович, человек неугасающего оптимизма и энергии, фантазер, мечтатель, блестящий организатор, в том же году в Курске устраивает цикл воскресных лекций-концертов. Передо мною старые выцветшие афиши:

Губернский Отдел Народного Образования. Воскресенье 16 марта 1919 г. Лекция-концерт. Русская народная песня. Хор дорожного отдела народного образования из 72 человек.

Воскресенье 11 мая 1919 г. В рабочем дворце – лекция-концерт. 11-й утренник. Русская музыка. При участии большого симфонического оркестра.

Воскресенье 18 мая 1919 г. Лекция-концерт. Шуберт.

...Сейчас эти концерты, лекции в годы разрухи, голода, гражданской войны, эти неугасающие искры духовной культуры кажутся мне явлением поразительным. Но еще невероятнее, что отец в этих воскресных концертах осуществляет исполнение моцартовского «Реквиема». «Реквием» – мое второе музыкальное впечатление. Меня брали на все репетиции, так как мама тоже участвовала, исполняя на рояле недостающие оркестровые голоса, и меня не с кем было оставить. Дома отец на пианино без конца играл по слуху отрывки из «Реквиема», который я знал наизусть. Играл он на полтона выше ачало в ми бемоль миноре), поскольку всегда музицировал в «черных» тональностях. До сих пор музыка «Реквиема» связана у меня с картинами моего детства.

Среди многих увлечений отца, как я говорил, была игра на скрипке. Училась и одна из его сестер, самая старшая, но играла значительно хуже отца. Когда она начинала пилить смычком по струнам, отец – ему было 13-14 лет – выходил из дома и всё время, пока она занималась, засунув руки в карманы, ходил взад и вперед по улице. И на вопросы любопытных соседей: «Что ты тут ходишь, Шмоэл?» – отвечал, указывая на дом, откуда доносились звуки: «Я хочу, чтобы все видели, что я к этому не имею никакого отношения».

Эту семейную притчу я запомнил. Когда я сталкивался со злом, несправедливостью, бороться с которыми был не в силах, я всегда испытывал потребность «ходить взад и вперед по улице», чтобы не быть соучастником зла.

К моим детским музыкальным впечатлениям относится также исполнение матерью произведений Шумана.

Моя мать, Раиса Григорьевна, была профессиональной пианисткой, окончила Петербургскую консерваторию в 1912 г., в период директорства Глазунова. На выпускном экзамене она играла фортепьянный концерт Шумана. Шуман всегда оставался одним из её любимых композиторов. Быть может, в этой любви проявлялись черты её характера: беспредельная мягкость, доброта, обостренное чувство ответственности. Я не уверен, что унаследовал эти черты, но любовь к Шуману она мне передала.

В голодном 1921 г. мы перебрались в Москву и поселились в общежитии ответработников в здании гостиницы «Метрополь» (напротив Большого театра). В комнате, узкой, длинной как трамвайный вагон, по ночам бегали крысы, которых отец панически боялся. Перед сном у единственной кровати, на которой мы все трое спали, ставилась наша обувь и неизменные галоши, и ночью отец швырял их вдоль комнаты в крыс, после чего крысы разбегались, а мама вновь собирала обувь, как биты в городках, и выстраивала её у кровати для новой атаки.

В этой комнате стояло старенькое пианино. Однажды, вернувшись из детской колонии (так в то время, назывались детские летние лагеря), находившейся на подмосковной станции Тарасовка, я впервые услышал, как мама играла сонату Шумана соль минор. С тех пор именно эта соната остается одним из самых дорогих мне музыкальных произведений. Музыка Шумана породила ту невидимую среду, в которой происходили связанные с моим детством события.

Выше я сказал, что музыка сохранила в своей памяти события моего детства. Я не оговорился. Это не метафора. Музыка и память! Учеными и музыкантами исписаны десятки тысяч страниц о памяти, её механизмах, о музыке, её воздействии на человека, но что представляет собой феномен памяти, что представляет собой феномен музыки, этого мы не знаем. Природа охраняет свои тайны, выдавая человеку всё новые и новые загадки.

У Марка Твена в «Принце и нищем» в конце повествования разыскивается государственная печать. И, оказывается, что нищий мальчик, заняв место принца,… колол ею орехи. Я не останавливаюсь на замечательной социально-сатирической стороне этого эпизода. Я хочу отметить лишь, что так поступаем и мы с музыкой, приспосабливая её к своим потребностям, не предполагая, что она выполняет сложные и разнообразные функции в духовной жизни человека. И одна из них – та, что музыка есть особый вид памяти.

Когда мы с детства окружены музыкой, мы «закладываем» в ее память все, что мы связали с ней: наши думы, переживания, образы людей, окружавших нас, – самые тонкие, зыбкие, неуловимые ощущения. Этим свойством наделена не только музыка. Но её механизм памяти наиболее совершенен, тонок, наиболее тесно связан с природой нашего внутреннего мира.

Психолог может мне возразить: вы говорите об ассоциативной памяти. Но разговор о музыке возможен лишь, когда мы обладаем поэтическим видением. Оно не есть нечто противоположное реально существующему. Поэтическое видение – тоже реальность. Именно оно помогает человеку подниматься по ступеням духовного сознания.

В моей комнате, рядом с инструментом – полки с нотами. Комната маленькая, но я держу лишь то, что мне особенно дорого. Это ноты, клавиры, партитуры – моя память, где знаками записано моё детство, прошлое, моя жизнь.



Я слушаю Шопена. Этюды, оп.10, ля минор, до-диез-минор. И вновь вижу себя ребенком. Я болен. Небольшая комната. Посредине стол. У стены две железные кровати. В углу пианино. Рядом этажерка с нотами. Вечер. Горит слабея лампочка под бледно-желтым, низко свисающим абажуром. Мама разучивает ля-минорный хроматический этюд Шопена. Разучивает старательно, в медленном темпе, проигрывая одно и то же место по нескольку раз, возвращаясь к началу, обрывая игру в начале такта, вновь повторяя его.

И сегодня, через 60 лет я благодарен маме за то, что она медленно при мне разучивала этот этюд. Она раскрыла перед моим детским взором (и слухом) неповторимую красоту строения этой музыки: удивительный узор интонационных переплетений, чистоту голосоведения, гармоническую стройность, логику причинно-следственных связей... Медленно! Внимательно, не спеша, вслушиваясь, вглядываясь, думая…

как в замедленной съемке кино, наблюдаем пластику бега лошади, полета птицы;

как пристально разглядывая цветок, видим его строение: лепестки, тычинки, пестик;

как рисуя лицо человека, вглядываясь в его черты, морщины, мы угадываем то, что их породило;

как проходя лесной тропой, всматриваемся в каждый куст, дерево, лужайку, ручей...

Медленное движение, размышление, созерцание, увы, не свойственно нашей эпохе. За неделю житель современного города вступает в контакт с большим количеством людей, чем сельский житель прошлого века, возможно, за всю жизнь. Перед взором современного человека мелькают бесчисленные события в жизни, телевидении, кино (что уже мало различимо), через его руки проходят тысячи нужных и ненужных вещей, он постоянно переезжает с места на место. В результате ослабляются связи, привязанности. Новое, новое, новое... Bсе заменяемо: друзья, знакомые, машины, вещи...

Как важно с детства слушать музыку: Шопена, Баха, Моцарта, Чайковского, Шуберта... Медленно, внимательно, вслушиваясь, думая…

На протяжении многих лет отец принимал участие в работе ряда газет и журналов. С 1912 г. он сотрудник «Правды». С 1922 г. – редактор созданного по его инициативе журнала «Театр и музыка» (первые шесть номеров вышли под названием «Театр»). Одно время редакция помещалась у нас дома, в Дегтярном переулке, 3. Квартира была коммунальной, с длинным коридором, большим количеством жильцов, кухней, где шипели примусы.

Отец был связан с писателями, режиссерами, художниками, музыкантами, принимавшими участие в журнале: художниками Н.Альтманом, Иахлисом; критиками А.Кугелем, П.Марковым; режиссерами Ааировым, Н.Евреиновым; писателями и поэтами К.Чуковским, Суслендером, Юр. Слезкиным, Бомашовым, И.Эренбургом и многими другими. Некоторые из них бывали у нас. Бывал и Анатолий Васильевич Луначарский, поддерживающий журнал и оказывающий большое содействие отцу.

В те годы этот журнал, как и ряд других, не был на государственной дотации, и отец, натура широкая и нерасчетливая, влезал в огромные долги. На все наши вещи был наложен арест за долги. И не раз, по воскресеньям, к нам в квартиру приходил судебный исполнитель и вещи распродавались с торгов. Как правило, их покупали заранее оповещенные отцом те же актеры, художники, музыканты, оставляя, конечно, их у нас. А у отца хранилась куча справок о том, кому принадлежат вещи: пианино, мебель, книги, кровати и т.д., и, таким образом, судебный исполнитель часто уходил ни с чем.

Однажды вечером, по-моему в том же 1922 г. вместе с другими, пришли два молодых человека. После чая один из них сел за пианино, а другой взял в руки скрипку. И они играли. Играли, как я потом узнал, «Крейцерову сонату» Бетховена. Музыка произвела на меня (мне было 7 лет), огромное впечатление. К ней я был подготовлен, так как уже хорошо знал Четвертый квартет Бетховена и «Патетическую сонату», от которой был без ума. Когда гости ушли, отец (хорошо это помню) сказал мне: «Запомни, эти юноши когда-нибудь будут известны во всем мире». В то время их имена мне ни о чем не говорили, но сейчас говорят о многом: пианист был Владимир Горовиц, а скрипач – Натан Мильштейн.

Желание самому участвовать в исполнении музыки одолевало меня, упросил маму научить меня брать на пианино уменьшенный септаккорд, который я слышал в квартете Бетховена и в первых тактах «Цыганских напевов» Сарасате. Мне казалось, нет ничего возвышанней, трагичнее этого удивительного сочетания звуков. Я тремолировал этот аккорд, а отец импровизировал на скрипке. Он хорошо импровизировал и на скрипке, и на фортепиано. Однако его импровизации имели и оборотную сторону. Будучи увлекающимся и почти никогда не доучивая исполняемые им произведения, он заполнял пустоты собственными импровизациями. Правда, начало и конец всегда принадлежали авторам. В таком виде я слышал в детстве «Чакону» Баха, Концерт для скрипки Мендельсона, «Весеннюю сонату» Бетховена и многое другое. И когда я уже юношей стал серьезно заниматься музыкой, я услышал знакомые с детских лет произведения в новом, «искаженном» виде. И яркость первых детских впечатлений так сильна, что мне казалось, что эта музыка в том виде, в каком её исполнял отец... лучше.

Из музыкальных впечатлений, оказавших на меня значительное влияние, могу отметить первое посещение оперы – «Евгений Онегин» Чайковского в Большом театре с Собиновым – Ленским, а также воскресные утренники в Большом зале Московской консерватории с участием симфонического оркестра под управлением Оскара Фрида.

Из сильных впечатлений иного рода помню взволнованного отца, вбежавшего в дом январским днем 1924 г. со словами: «Умер Ленин»... Помню долгие траурные гудки, ночь, когда мы с двухлетним братом ос-тались вдвоем, а родители ушли в Колонный зал Дома союзов, где стоял гроб с телом Ленина. Помню возвращение родителей наутро, их рассказы об этой незабываемой морозной ночи, о кострах, возле которых грелась нескончаемая лента очереди, тянущаяся к гробу вождя…

Вспоминая детство, я невольно затрагиваю глубокую тему музыкального воспитания детей. В наши дни родители, бабушки и дедушки стремятся обязательно обучать детей музыке. Переполнены музыкальные школы, дети испытывают непосильную нагрузку обучения сразу в двух школах, а нередко занимаясь еще в каком-то кружке, спортивной секции. В результате часто, очень часто, вырастают внутренне немузыкальными. И виновата семья. Музыкальное воспитание ребенка должно начинаться с рождения. Оно зависит не столько от способностей самого ребенка, сколько от окружающих его взрослых. Я понимаю, не во всех семьях, как у меня, родители – музыканты. Но в наши дни общий уровень культуры, радио, телевидение, аудиозапись предоставляют большие возможности для музыкального воспитания детей, чем в прошлом. Но для этого взрослые обязаны заняться и собственным образованием в области искусства и, прежде всего, музыки.

В самом раннем детстве многие музыкальные впечатления я воспринял не от самой музыки (к которой был не подготовлен), а от эмоциональной реакции на неё матери и отца. Не помню кто, кажется Лессинг, разбирая «Иллиаду», отмечает, что Гомер, желая рассказать о красоте Елены, появляющейся перед старцами, описывает не её красоту, а то впечатление, которое она на них производит. И это оказывается наиболее глубоким и поэтичным. В искусстве, особенно музыке, ребенку необходим эмоциональный пример, пример эмоционального воздействия. Ребенок должен быть свидетелем глубокого нравственного переживания, вызываемого музыкой. Это один из основных музыкальных уроков детства.

Слишком поздно я осознал, насколько должен быть благодарен родителям за то, что в любое, самое трудное время, в самых тяжелых бытовых условиях в нашей семье всегда звучала музыка, велись нескончаемые разговоры о Бетховене, Чайковском, Римском-Корсакове, Моцарте, Бородине,… Пушкине, Лермонтове, Гоголе, Толстом, Блоке,... рассказывались всевозможные истории (пусть не всегда точные) о жизни композиторов, поэтов, писателей. Мы с младшим братом, перед самой войной, в Ленинграде, спорили с родителями о новой в то время музыке Прокофьева, Шостаковича. А после войны вдвоем с отцом продолжали эти беседы уже без брата, погибшего под Ленинградом, без матери, сломленной блокадой... Умирая, в день, предшествующий смерти, отец слушал по радио игру скрипачей на 2-м конкурсе им. Чайковского и, еле шевеля губами, рассказывал мне об игре Сарасате, Изаи, Крайслера, которых слышал в молодости.

Ребенок должен чувствовать, что музыка связана с душевной жизнью человека. Моя мать перенесла в жизни много тяжелого. Она никогда не жаловалась. Но, когда была возможность, садилась за инструмент и играла. И по тому, что и как она играла, я, ребенок, чувством понимал многое, что недоступно было моему детскому разуму. Еще в 1920-е гг. к нам часто приходил двоюродный брат матери. Он был талантливым скульптором-самоучкой, сочинял музыку и прекрасно импровизировал на фортепьяно и фисгармонии. У него был горб и большой длинный нос. Когда он играл, его чудесные голубые глаза были устремлены вверх и по щекам текли слезы... Как завороженный, смотрел я на него, и сознание, что музыка есть нечто таинственное, страшное и прекрасное, зарождалось во мне.

Недавно я получил письмо от бывшего слушателя Молодежного музыкального клуба, детского врача-хирурга М. После окончания в Москве мединститута он уехал на работу в один из городов Сибири. Вот отрывок из его письма.

«Я постепенно пришел к мысли, что для меня, детского врача, очень важно, что искусство должно быть той средой, в которой вырастает ребенок. Егo эмоциональный мир должен быть сформирован на материале искусства, музыки. Так же как сегодня новорожденного бросают в бассейн, так же необходимо его «бросать» в мир музыки. Вопрос в том, как сделать, чтобы это не сделать уделом лишь избранных? Существуют детские поликлиники. Они охватывают 100% родившихся детей. Но не существует детских эстетических центров, которые занимались бы духовным развитием родившихся человечков. Мне приходится встречаться в области медицины с разными людьми. И я с ужасом вижу, что их духовный мир никак не соответствует их профессиональным достижениям. Необходима, остро необходима своя программа эстетического музыкального развития ребенка».

От себя добавлю. Мы много говорим об охране окружающей среды. Это нужно, чтобы человек смог выжить. Но так же важна охрана внутренней среды. Ибо человек не просто должен выжить, но сохранить все лучшее – духовное, нравственное, что завоевано дорогой ценой на протяжении всей истории человеческой культуры.

Представьте себе большое музыкальное произведение, где после разработки, после сложных переплетений в мелодической и гармонической ткани, после модуляционных сдвигов и бурных кульминаций, в самом конце, вдруг снова звучит в своем первоначальном виде простая тема начала.

Так и в жизни – подобно музыкальному произведению, человек часто возвращается к началу, чтобы придать форму целому и осмыслить пережитое.

И я рассказал о роли музыки в моем детстве потому, что именно тогда, мне кажется, было заложено зерно всего, что произошло со мной позже.

Когда я сейчас думаю, что привело меня к таким темам в моем творчестве, как монооперы «Дневник Анны Франк», «Письма Ван Гога», вокально-инструментальный цикл «Поэзия» на стихи Федерико Гарсиа Лорка о жизни, любви, смерти. Я понимаю, что истоки этого следует искать в музыке детства.

Когда я спрашиваю себя, почему так поздно, в возрасте пятидесяти лет, я вдруг стал заниматься живописью, почему в моих картинах часто я возвращаюсь к образам матери, отца, тревожной юности, то ростки этого я нахожу в детстве.

Когда я задаю себе вопрос: каким образом музыкальное общение с молодежью стало неотъемлемой частью моей творческой жизни – я вновь обращаюсь к моему детству.

Но кончилось детство. Наступила юность. А с ней приближалась война, гибель близких, потрясения и катастрофы… И если я сейчас вновь повторю, что многое в моей жизни сложилось счастливо, я имею в виду то, что с детских лет мог прятать в музыке самое дорогое, ценное… И оставил все это ей, уходя на фронт.
Григорий Фрид
Каталог: docs -> pubs
pubs -> Неформальное, информальное образование и медиаобразования: политика и практика для целей развитие критического мышления и формирования информационной безопасности личности
pubs -> Демидов А. А. Медиаобразование 4-2012 с. 33-36 Рефлексия по поводу развития кинообразования в современной России Волею Волею Судьбы три года назад оказался в Северной столице и помимо развития моо «Информация для всех»
pubs -> Информация для всех
pubs -> А. А. Демидов, научный сотрудник Центра экономики непрерывного образования
pubs -> Законодательство штата Техас о спорте Москва 2012 ; 349. 23; 34. 096; 347. 83; 340. 13
pubs -> Революция vs демократия
pubs -> А. А. Козлова О. Ю. Синяева
pubs -> Молдавия: этнополитика в исторической памяти Владимир Штоль – доктор политических наук, профессор, главный редактор журнала «Обозреватель–Observer»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©grazit.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал